Маленький ПРИНЦип или Пошлые игрища богов

За пять минут до отправления начальник, штабники и эта тётя поднялись в тамбур, как инструкция велит.

– Пускай заскакивает на любой вагон, потом уж по составу перейдёт, – советовал ей Анатолий Павлович, когда она в который раз звонила своей дочери.

Поезд качнулся, громыхнули автосцепки, и вся эта двадцати вагонная махина плавно пришла в движение.

– Ну что, ты где?! Успела? Ты где! – кричала тётя в трубку телефона.

Все любопытно ушки навострили, ведь каждому вдруг стало интересно, успела эта пассажирка или нет.

Мадам во взглядах наших это любопытство прочитала и молвила на выдохе:

– Успела! Вроде бы, сказала, что уже в поезде… Хотя неважно слышно было, связь плохая… А может быть, она сказала, что вовсе и не в поезде, а в несколько другом занятном и уютном месте, которое созвучное со словом «поезда». – Внезапно усомнилась эта дама. – Надеюсь, все же, что успела!

* * *

Не станет новостью ни для кого тот факт, что путешествие на поезде это всегда так увлекательно и интересно, а также есть в этом романтики малая толика. Мой школьный друг Андрей Варфоломеев, который ехал с нами «зайцем» на моря, был вне себя от наполнявшего его восторга. Ведь одно дело ехать пассажиром на верхней боковушке возле туалета, улавливать своеобразное амбре под непрекращающийся стук двери скрипучей, ведущей в этот самый туалет и дальний тамбур, в котором постоянно собираются курильщики. И уж совсем другие ощущения испытывает человек, который едет «зайцем» в купе проводника – здесь и комфорт, и сервис высшего разряда, а также чай и кофе за счёт фирмы.

Варфоломеев был доволен, словно маленький слонёнок, его простые вещи восхищали. Мы выдали ему рубашку форменную, и он нам помогал раздать постельное бельё для пассажиров, потом носил им чай и двери открывал на станциях немногочисленных. Как говорил нам Анатолий Павлович, что если правильно организовывать работу, то самому можно не делать ничего!

Весёлая была поездка. Отужинав, чем бог послал, мы все втроём пошли с визитом на СВ-вагон, где ехала Катюша – подруга нашего Максима Викторовича, – и там ещё полночи просидели, беседуя беседы под чаек. Наделали отличных фотографий на цифровую фотокамеру Андрея (они тогда лишь стали появляться в обиходе, выдавливая пресловутые пленочные "мыльницы"). Ещё у Кати ехал иностранец, которому Андрей, владеющий английским языком, смог собеседником достойным стать, ведь мы простые люди из народа владели речью иностранной крайне слабо.

Изрядно нагулявшись, в начале третьего вернулись на объятый мирным сном плацкарт и сразу же уснули сном младенца.

X

Проснулся я по станции Херсон, около 6 утра. Здесь остановка составляет 10 минут. Решил вставать после того, как только мы отправимся. Но удивительное дело, наш славный скорый поезд не спешили отправлять. За нами зашёл ещё один состав на станцию, потом ещё, а по вокзальной громкой связи объявляли, что отправление всех поездов задерживается на неопределенное время. Что-то случилось!

Беспроводного интернета тогда не было ещё. Мобильные телефоны также были не у всех, поэтому оборот информации не очень быстрым был.

– Чё там слыхать, коллеги, почему стоим?! – спросил достопочтенный Максим Викторович у следующих с Петербурга в Симферополь проводников.

– А нам самим неведомо, у вас узнать хотели, – последовал ответ.

– Взорвались арт-склады в Новобогдановке, – вмешался с важным видом в их разговор вышедший в тамбур пассажир, желавший вместо утренней зарядки выкурить утреннюю папиросу, – это надолго.

Так оно и вышло. С Херсона мы отправились меньше чем через час. Но череда следующих длительных остановок избавила нас от малейших едва призрачных иллюзий прибыть в Керкинитиду (древнее название Евпатории) по графику, то есть в 11:24 по киевскому время исчислению.

Наш поезд, как и остальные поезда, впрочем тихонько плелся по раскалившейся от августовского солнышка степи, подолгу останавливаясь на пыльных, безымянных полустанках, которые такого количества поездов не видели с момента своего возникновения. Когда их не было уже куда принимать, диспетчер выпускал один состав на перегон, за ним другой и так до следующей станции или разъезда. Порою машинисты оставляли кабины раскалённых от жары локомотивов, чтобы в тени немного в карты поиграть, и не беда, если кого-то отправлять начнут – на следующей остановке можно было игру продолжить.

Так волоклись с Херсона до Джанкоя, после которого поехали быстрее. Понятно было то, что в Евпаторию приедем мы, в лучшем случае, за час до отправления и наш Андрей за это время вряд ли успеет искупаться в море. Поехал раз в году на краткосрочный отдых и так не повезло. Так думал я и Максим Викторович тоже. Но на соседнем 19 вагоне Сергей и Люда Тихенькие (проводники, муж и жена, фамилия которых была диаметрально противоположна действительности) сказали, что Андрею целесообразно будет сойти по Саках, пойти на пляж, там искупаться, а мы его, когда обратно будем ехать, подберем.

На том и порешили!

Андрей остался в Саках, а мы помчались дальше…

Вокзал евпаторийский напоминал собою муравейник, в который влез своей огромной лапой неуклюжий медвежонок. Масса людей, все суетливо бегают туда-сюда, пытаются понять, что происходит, когда отправиться их поезд, который-то ещё и прибыть не успел.

Короче, шум да гам и тут и там!

Как только высадку произвели, Максим, как лёгкий ветерок весенний, помчался в магазин, припасы чтоб пополнить наши, а я с ведром и веником, не мешкая ничуть, к уборке приступил, поскольку на перроне уже столпились пассажиры на обратный путь.

И тут не лишним будет мне отметить, что наш вагон после Днепропетровского КВРа (капитально-восстановительный ремонт) был оборудован стеклопакетами с массивными такими форточками в верхней части. Эти форточки имели свободный ход 180° и запросто могли открыться нараспашку, чтоб доступ воздуха приличный обеспечить. Но был один нюанс – в такое положение их можно было аккуратно привести только тогда, когда вторые полки не установлены в рабочем положении, а в транспортном, то есть приподняты и зафиксированы под углом 45° относительно стены при помощи фиксаторов. Одним натренированным движением обеих рук я все вторые полки так устанавливал в процессе скоростной уборки, ведь время поджимало, и надо было делать все оперативно. Я был хорош собой и близок к завершению, но вот в купе девятом, то есть последнем, какой-то гражданин оставил вышеупомянутую форточку лежать спокойно на обеих верхних полках. Я это обстоятельство заметил лишь тогда, когда привычно их подбил руками снизу, чтоб зафиксировать. Форточка эта под моим напором богатырским взмыла вверх, достигла верхней точки апогея, приобрела солидную потенциальную энергию и полетела вниз, молниеносно миновав свою исходную позицию, чтобы в итоге всей массою своею разбить окно к чертям собачьим! Картина вышла фееричной, удар подобно выстрелу и на перрон, а также и вовнутрь вагона, посыпались с шуршанием кусочки мелкие каленого стекла, подобно маленьким алмазам.

Едреные батоны!

Вот те раз!

Я был обескуражен столь неуместным инцидентом, но в то же время он меня и позабавил, смешно ведь, что окно разбито, а форточка на месте – её можно закрыть, чтобы не дуло.

Это произошло так неожиданно и быстро, что толком не успел я огорчиться, а начал лихорадочно сметать стеклянные алмазинки в совок, чтобы успеть убрать их россыпи к посадке пассажиров. В окно снаружи постучала приятной внешности такая барышня и говорит таинственным и милым голосом:

– А можно вас кое о чем спросить?

Я разрешил, но только чтобы быстро, ведь у меня аврал, вся жопа в мыле, а тут ещё окно разбилось.

Она спросила, не сможем ли мы взять их с мужем и двоих детей на Киев без билета, причём такую сумму сразу предложила, что я на эту сделку моментально согласился!

– Поедете в нашем купе, – сказал я ей. Она обрадовалась.

Отправился из Евпатории наш скорый поезд чётко по расписанию. Причём, отметить надо, что загрузка далека была от стопроцентной. А это в конце лета просто дикость. Но позже оказалось, что многие свои билеты сдали, поскольку было неизвестно в часу котором и в какой из дней недели прибудет в Киев поезд сей. Воспользовались граждане услугами гражданской авиации; они, быть может, даже видели с небес, какое зарево поднялось после взрывов в той самой Новобогдановке.

Последнее купе с окном разбитым никто не занимал, поэтому туда я поместил все безбилетное семейство, и им понравилось, что нет стекла, в такую дикую жару они в буквальном смысле путешествовали с ветерком, как подобает августейшим лицам в августе!

По Сакам подобрали и довольного Андрея.

Чего-то там стоянка вместо положенных 7 минут стала тянуться дольше. Неужто началось?

Начальник поезда, наш Анатолий Павлович, стал машиниста вызывать по рации: чего стоим, пора бы уже ехать, нас ждут в столице!

На что ему ответил тот, что поезд не приводит он в движение по той простой причине, что подают ему с хвоста состава сигнал красным флажком, наверное, там производится посадка пассажиров.

– Какая, бл@дь, посадка?!! – гневно уже мимо эфира молвил Анатолий Павлович и стал с радиорубки в тамбур выходить, чтобы увидеть, кто там держит поезд.

Как выяснилось, что «флажком сигнальным», сбившим машиниста с толку, причёска проводницы Инны оказалась, которая была покрашена в близкий по цветовому спектру к красному оттенок. Она, эта очаровательная девушка, всего лишь с тамбура вагона своего, что находился в хвосте поезда, выглядывала с любопытством, понять пытаясь, почему стоим и почему не отправляемся?

Все стало ясно.

– Дура, спрячься! – заорал ей Анатолий Палыч. – А то из-за тебя мы тут до ночи будем куковать!!!

Имел наш доблестный начальник поезда способность убеждать, что и сейчас продемонстрировал великолепно – Инна мгновенно с поля зрения пропала, забилась в тамбур, словно мышь под веник. Тотчас же прозвучал гудок с локомотива и мы продолжили дальнейшее турне, надежд особых не питая, что вовремя приедем в Киев.

Это было 20 число, месяца августа.

ХI

В Джанкое, как обычно, электровоз сменился тепловозом и стали в ночь въезжать, теряя стройность графика движения. Все, как и утром, поезда сбивались в стайки на полустанках и разъездах, учтиво пропускали встречные, потом тихонько трогались и двигались неспешно к следующей станции. Поужинав, решили мы втроем откушать дыню крымскую в тамбуре при двери открытой. Мимо нас черепашьим темпом протягивали встречный на Феодосию. Из открытых окон на нас смотрели люди. А мы на них. Что же еще нам остается делать? И вдруг, внезапно проплывает рядом ярко освещенное открытое окно вагонного туалета, а там, на унитазе величаво восседает упитанный такой мужик без майки. И это все на вытянутую руку от нас было. Максим Викторович этим сразу же воспользовался, взял да и положил ему дынную корку прямо на волосатое плечо. Окно уехало во мрак, поэтому реакцию того мужчины мы не смогли увидеть, но полагаем, что он молниеносно испражнился. И так на его месте произошло бы с каждым, только представь, какая-то скользкая, липкая и непонятная фигня свалилась на плечо! Бр-р-р!..

Повеселились от души!

* * *

Всю ночь мы преодолевали расстояние лишь в несколько десятков километров и до утра ещё даже пределы полуострова покинуть не смогли.

В обоих туалетах я повесил на зеркалах воззвания к народу, написанные шариковой ручкой на кусках картона, что надо экономить воду, поскольку было неизвестно, когда и где наш поезд ею будут заправлять. Когда же наступило утро, плавно переходившее в невероятно жаркий день, то жители поселков близлежащих активность стали проявлять коммерческую: на «Москвичах», велосипедах и телегах они к подолгу здесь стоявшим поездам везли, кто чем богат был: арбузы, помидоры, дыни, хлеб, закуски, рыбу, пиво, воду… И хоть, все это продавали пассажирам по ценам на порядок выше рыночных, но спрос огромный был!

Один мужик купил воды холодной двухлитровую бутылку и возмущаться начал яростно из-за того, что это же отнюдь не минералка с газами, а из колодца сельского, что между кладбищем и свалкой расположен, да еще за такую цену!

– Пойди, найди получше, здесь в радиусе сорок километров пустыня, степь, ты не отыщешь ничего! – ответил на его тираду гневную дедуля-продавец.

Крыть нечем, надо брать хоть это!

А что касается экономии воды, то Максим Викторович без малейшего стеснения и, невзирая на мою петицию, мылся подле вагона прямо из ведра во время очередной продолжительной стоянки перед глазами удивленных пассажиров, что пристально следили за его грациозной красотой.

Потом купал Варфоломеева, нисколько не заботясь тем вопросом, что может вода в баках закончится в любой момент и все тогда – приплыли!

Надо сказать, что приключение такое каким-то образом даже сплотило всех. Никто, несмотря на безнадёжное опоздание, не выражал абсолютно никаких возмущений, все понимали, что этим делу не поможешь, быстрее поезд не поедет. Как и другие, движущиеся параллельным курсом поезда, которые, то обгоняли нас, то в следующий раз мы их. Только одна какая-то неудовлетворенная гражданка потребовала, чтобы начальник поезда пришёл к ней лично на вагон и извинения принес за опоздание.

На это требование глупое наш Анатолий Павлович ответил просто, емко и со вкусом:

– Пускай она уходит в жопу, я извиняться перед ней не собираюсь, поскольку эти арт-склады не я взрывал!

Умеет наш начальник поезда пресечь малейшие попытки произвола и ублюдочного кретинизма.

Семейству Тихеньких какой-то пассажир отдал огромнейшего сома или судака, которого с морей он на гостинец вёз домой, но из-за затянувшейся дороги и жары резонно начал опасаться, что рыба эта пропадёт к чертям! И чтобы это не случилось, он безвозмездно подарил её проводникам, которые пустили впрок, сварив ухи огромную кастрюлю!

Такое вышло объедение, что передать его словами на страницах книги невозможно! Наевшись до отвала, мы вспомнили про машинистов поезда, которые ведут локомотив 2ТЭ 116 с самого Джанкоя уже почти 14 часов. Набрав с собою супа рыбного, мы на одной из остановок к ним пошли знакомиться. Они нам были очень рады, благодарили за уху и чай, приятно так мы с ними пообщались. В кабине прокатили нас несколько перегонов, позволив даже Максиму Викторовичу поуправлять чуть-чуть локомотивом!

* * *

Часам к 15:00 доехали мы до прекрасного и солнечного города Херсона. Там стали поезд заправлять водой. Андрей с Максимом познакомились уже с какими-то девчонками и поливали их водичкой ледяной прямо из шланга! Веселье неуемное струилось и играло в молодых кровях! Стояли в городе, который никогда не спит, мы где-то час, потом свисток локомотива длинный загнал всех пассажиров, разбредшихся по людному перрону, в вагоны и мы поехали на Николаев уже куда резвее и далее старались войти в график, хоть опоздания часов 17 набежало.

XII

Когда пробило десять вечера, мы все изрядно уморились, и тихий час настал не только на вагоне #18, но и на всем составе. Уснули также крепким богатырским сном на волнах пережитых впечатлений Варфоломеев с Бурей в купе для отдыха проводников. Андрей внизу расположился и положил себе на лоб мокрое полотенце, чтобы хоть как-то превозмочь жару и духоту августовской ночи. Максим взобрался на вторую полку в одних купательных трусах и тоже крепко спал.

Я, чтоб занять себя хоть как-то, решил сходить и навестить соседей – Тихеньких. У них на 19 вагоне царили полумрак и тишина, все тоже крепко спали: и пассажиры, и проводники. И я уже идти к себе засобирался, как вдруг услышал девичий приятный голосок, донесшийся с 53 места:

– Вы – проводник, наверное, с соседнего вагона?

– Ну да, мадемуазель, Вы не ошиблись!

– А Вас не затруднит мне сделать чай, а то я не желаю беспокоить столь безмятежный сон своих проводников, они, поди, намаялись за эти пару дней.

Я был настолько очарован этим добрым, неземным созданием, чья доброта и красота просто струилась стройными лучами и наполняла мрак и тишину вагонной энтропии.

Натренированным движеньем я приготовил чай прекрасной незнакомке, и мы продолжили приятную беседу.

– Меня зовут Екатерина, я из Минска, – представилась она и протянула свою ручку.

– Я Алексей, праправнук офицера царской армии, – ответил я рукопожатием взаимным. – Вы столь милы и утонченны.

– Ну, право, бросьте, засмущали, – ответила она.

Потом по ходу разговора ни о чем и обо всем одновременно, она сказала, что с таким проводником, вроде меня, готова ехать хоть на самый краешек земли.

Я был смущен слегка, но виду не подал, ответил, что её глаза меня пленили глубиной своею.

Как говорится в старой поговорке, кукушка хвалит воробья за то, что хвалит тот кукушку.

Наш поезд мчался по ночному перегону на предельно допустимой скорости; локомотивный лобовой прожектор своим лучом прямым, как скальпель доктора в уверенной руке, ночную темень вязкую, как дёготь, рассекал. Красивая картина очень.

Когда до Киева осталось полтора часа, я вынужден был Катеньку покинуть, чтоб на своём вагоне учинить подъём всеобщий, построение, зарядку и приём постельного белья. Ведь, судя по всему, в столице долго прохлаждаться и почивать на лаврах не придётся нам – отправимся опять на юг без промедления.

Все шло по плану: пассажиры организованно и чинно пробудились и начали сдавать своё постельное бельё. Желающим я возвращал их проездные документы и даже делал чай.

И вот, в момент, когда огромный ворох полосатых простыней запихивал в мешок большой, пред мною вдруг предстала Катенька.

– Мне стало очень скучно у себя, и я решила к вам придти, немного поболтать, если не возражаете.

– Ну что Вы, Катенька, совсем наоборот, не смейте даже мыслей допускать таких. – Я был в который раз польщен и очарован ее вниманием, она была такая милая, что даже самые изящные слова всё это передать бессильны. – Мне Ваше общество очень приятно!

– А где вы спите? – вопросила Катя. – Как обстоят дела проводников в вопросе отдыха и сна?

– Все очень сложно, милая Катюша, проводникам спать не положено, а надо круглосуточно следить за безопасностью движения и обеспечивать комфорт и сервис пассажирам. – Я начинал ее бессовестно дурачить. – А все, чем мы располагаем, это миниатюрное служебное купе, будьте добры, взгляните.

Мы обратили свои взоры в служебку, в которой расположен был распределительный электрощит, посудомойка для стаканов и «электростул» (проводники так в шутку называют малюсенькое кресло в уголке). Катюша осмотрела внимательно купе с «электростулом» и высказала вслух резонное сомнение:

– Так здесь же места с гулькин нос. Мне в это верится с трудом, что нету больше ничего в вашем распоряжении. А что за этой дверью? – она вдруг указала в сторону купе для отдыха, на запертой двери которого была табличка с непонятной для восприятия милой минчанке надписью: "Купе для вiдпочинку провiдникiв".

– Это, Катюшенька, – загадочно понизив голос, я ей ответил остроумно, – купе для вип-персон, а в нем находятся в данный момент какой-то иностранный дипломат и переводчик иностранных языков.

– Как интересно, батюшки. А можно посмотреть?

– Категорически запрещено, чтобы не вызвать нам скандал международный. Полнейшая конфиденциальность.

– Ну, пожалуйста, хоть краем глаза вы мне взглянуть позвольте на интерьер купе и дипломата.

Она была такая милая, красивая, наивная и добрая, что шутки мне мои же показались очень пошлыми, и я решил исполнить её просьбу, немножко дверь тихонько приоткрыв. За нею, словно греческое божество, лежал на верхней полке в трусах для плавания Максим Викторович, а на низу – Андрей Варфоломеев, чело которого было увенчано все тем же полотенцем мокрым, спасающим его от духоты и зноя.

– Вот этот самый дипломат, – я показал ей на Максима, – а это переводчик, что при нем, толмач немчи.

Катюша поняла, что я ее дурачу и мне сказала, что никто из них нисколько не похож на служащих дипломатического ведомства.

– А вас не проведешь так просто, очаровательная Катенька! Вы правы, это отнюдь не дипломаты; внизу лежит мой школьный друг, а наверху – мой младший брат двенадцати годочков от роду. Его беру с собой в командировки я тогда, когда его оставить дома не с кем.

Насчёт того, что мы с Максимом братья частенько говорили многим пассажиркам, нам их дурачить нравилось и забавляло то, что сходство видели они только в глазах, все остальное: рост, комплекция, манеры – абсолютно не похожи. А мы все время утверждали, что мамы разные у нас, зато один и тот же папа Витя (я тоже Викторович, в самом деле), который удалец был тот ещё и наплодил детей по всему свету. А томный и проникновенный взгляд нам и достался от распутного папаши.

В тот миг, когда мы с Катей шёпотом вели наш разговор, проснулся Максим Викторович. Он в нашу сторону повернул свою коротко стриженую голову и с сонным недовольством поглядел на нас, после чего к нам отвернулся жопою демонстративно и дальше спать продолжил.

– Так сколько, говорите, ему лет, вашему брату? – уточнила Катя.

– 12, скоро исполнится 13!

– Как удивительно, но в наше время встречаются частенько дети-переростки, акселераты. Да, в самом деле, очень крупный мальчик…

ХIII

Ворвался на ночной перрон столичный наш безнадежно опоздавший поезд в 2 часа ночи. Электровоз отъехал сразу, оперативно прицепился маневровый тепловоз, он был на всех парах и медлить уж никак не собирался.

Взбодренные приездом пассажиры, зевая широко и со словами благодарности, вагоны покидали. Андрея безмятежный сон был прерван. Он также оказался на перроне с фирменным рюкзаком своим подмышкой, ведь рисковал уехать с нашим поездом в вагонный парк, куда его минуток через 10 утащили. Там среди ночи необычайное царило оживление: бригада слесарей ремонт осуществляла, отбросив в сторону им так присущую вальяжность. Разбитое окно установили. Экипировка поезда бельем и чаем производилась с оперативностью нехарактерной. В общем, организованная суета сует!

Меня позвал на штаб начальник поезда к себе и попросил принять вагон у Тихеньких. Поскольку добавляют к поезду еще один вагон, который будет хвостовым, а там положено быть двум проводникам. Я возражений вовсе не имел, и вся приемка-сдача у нас прошла за несколько минут.

В вагонном парке мы от силы находились лишь полтора часа и вскоре снова на вокзале оказались, где началась посадка предрассветная немногочисленных тех пассажиров, которые решили не отказываться от поездки и на вокзале в томном и тяжелом ожидании часов по 9-10 провели. Помимо прочих, подошла с билетами семья из трех персон: мужчина, женщина и дочь. У них места в конце вагона находились, я сонным, безразличным взглядом их в тамбур проводил.

Светало…

Мы отправились.

Я быстро всем раздал постельное белье (в те времена его приобретали за наличность сразу же у проводника), сказал, что чай и кофе будут позже (его особо никому и не хотелось в столь ранний час), народ немногочисленный в вагоне мечтал о том, о чем мечталось мне, а именно – уснуть да поскорее. И в скором времени все погрузилось в тишину.

* * *

Проснулся я уже тогда, когда на колеснице золотой своей кудрявый Гелиос по небосводу довольно высоко взобрался. Я чувствовал себя настолько бодро и великолепно, что передать словами тяжело. После Долинской, которую всегда мы проезжали ночью и там локомотив менялся, должны мы были проезжать то место, точнее, станцию ту самую, где я родился.

Когда-то моя мама на сносях здесь проезжала поездом и у нее внезапно схватки начались. Проводники уже в титане грели воду и начали готовиться морально к родам, но повезло (и им, и мне) – по станции Казанка, начальник поезда смог через машиниста вызвать машину скорой помощи, и маму передали в руки настоящих докторов. И это все довольно кстати оказалось, ведь я на белый свет решительно решил не головой, а задницей явиться (видать, намерен изначально был таким нехитрым способом продемонстрировать пренебрежение свое к действительности) и сомневаюсь, что в условиях плацкартного вагона, без медработников, лекарств, шприцов и прочей атрибутики я смог бы выжить. Удача улыбнулась мне уже тогда…

И вот, давно хотелось мне взглянуть при свете дня на эту самую Казанку, которая записана как место моего рождения во всех метрических и прочих документах. Мы двигались не очень быстро по ровному, как школьная линейка, перегону среди полей подсолнуха и прочих соевых культур сельскохозяйственных. И солнце хоть ушло за тучи, но все равно, в вагонном тамбуре довольно душно было, поэтому пришлось мне настежь двери распахнуть и любоваться степью южной из проема, в который задувался ветерок. Красиво ехал я, как говорится, с форсом.

И вдруг выходит из вагона в тамбур та самая девчонка, которая в купе последнем с родителями едет до Херсона. Брюнетка стройная, с огромными глазами и правильными чертами приятного лица. Меня увидев при двери открытой, она неподражаемо так бровки удивленно приподняв, сказала мне: