Крылья судьбы

Однажды она узнает, кто на самом деле был за рулем. И это знание убьет не его тело. Оно убьет этот хрупкий, только что родившийся свет в ее глазах, когда она смотрела на него. И это будет хуже любой смерти.

-–

Цитата, висящая в воздухе после ее ухода:

«Он стоял на краю двух бездн: одной, что звалась 'прошлое', и другой – 'возможно'. И обе они носили одно имя. Ее. И чтобы сделать шаг к одной, ему пришлось бы навсегда рухнуть в другую. Выбора не было. Была только она – его призрачная граница между искуплением и вечной гибелью. Между правдой, которая сожжет все дотла, и ложью, которая может стать их общим небом. На один вечер.»

Глава 8

Песок в часах

Название главы само просилось в сердце, как ржавый гвоздь: «Песок в часах». Время, которого у них не было, и которое они оба так отчаянно пытались украсть.

Марк еще долго после ее ухода стоял посреди комнаты, ощущая на ладонях призрачное тепло ее руки. Он поднес пальцы к лицу, вдыхая – и ему почудился едва уловимый запах: не парфюма, а чего-то чистого, холодного, как воздух после грозы или как слеза. Его мозг отказывался верить в случившееся. Ангел. Хранитель судеб. Мертвая девушка с фотографии. Все эти понятия крутились в голове, не складываясь в целое. Но он чувствовал ее. Чувствовал каждую ноту ее нежного, почти загробного голоса, видел бездонную глубину ее глаз, где жила печаль всей вечности.

И эта мысль не пугала его. Она зажигала. В нем проснулась ярость азарта, та же, что вела его в самых опасных сделках, только теперь ставка была выше. Ставкой была она. В его голове уже зрел план. Нежный, хрупкий и безумно дерзкий. Он заставит этот один вечер стать для нее реальнее, чем вся ее вечность.

Тем временем Ариэль, словно в тумане, летела на очередное задание. Медальон на ее груди вибрировал назойливым, тревожным гулом – нить горела алым, время истекало. Она материализовалась в приемном покое больницы как раз в тот момент, когда мимо на скорости пронесли каталку. На ней была девушка. Очень красивая. Глаза закатились, из рваной раны на животе сочилась алая жизнь, окрашивая простыни в ужасающий узор. Врачи кричали что-то о группе крови, о срочной операции.

Ариэль посмотрела в медальон. Нить девушки была тонкой, обреченной и… несправедливо яркой. Ее смерть освобождала бы ресурсы для троих других в этой же больнице. Логика Равновесия была беспощадна и проста. Раньше, глядя на такие случаи, Ариэль ощущала ледяной покой. Сейчас же в груди копошилось что-то другое. Но это «другое» она тут же, с жестокой яростью к самой себе, подавила. Марк уже посеял в ней достаточно сомнений. Сомнения – это слабость. Слабость ведет к падению.

Без единой дрожи, с холодной, почти механической точностью, она поднесла пальцы к медальону и оборвала алую нить. Внизу, на каталке, тело девушки вдруг обмякло окончательно. Монитор испустил протяжный, ровный звук. Крик врача: «Останавливаемся! Время смерти…»

Ариэль отвернулась. На этот раз смерть далась ей пугающе легко. И в этой легкости была настоящая трагедия. Значит, лед в ее груди все еще сильнее того случайного тепла. Или она просто научилась его глубже прятать.

После задания ей нужно было быть одной. Она улетела в горы, на свой утес, но покоя не нашла и там. Ветер выл ту же песню, а в ее голове бушевал шторм: лететь к нему вечером или навсегда исчезнуть из его поля зрения? Последнее было логично, правильно, безопасно для них обоих. Но каждый раз, пытаясь принять это решение, ее охватывала физическая, почти тошнотворная волна протеста. Нет.

Она погрузилась в странный транс, размышляя не о долге, а о вопросах, которые раньше даже не приходили ей в голову. Кто она теперь? Просто Ариэль, инструмент? Или в ней еще жива Лера, способная на безумие? Кто он такой, этот человек с глазами погибшей собаки и руками убийцы, который видел ее сквозь небытие? Желание узнать было сильнее страха. Оно горело в ней, как единственная свеча в огромном, темном зале ее вечности.

В городе давно наступила ночь. Окна гасли одно за другим, люди погружались в сон – эту сладкую, временную смерть, которой Ариэль была лишена. Она с завистью смотрела на темнеющие квадраты домов. Ей не хватало простой, человеческой усталости. Возможности закрыть глаза и отронуть от самой себя.

И тут ее осенила абсурдная, трогательная мысль: «Как жаль, что я не могу выбрать наряд. Или уложить волосы. Все равно все приобретет обратный вид, как только я перестану концентрироваться». Эта мысль показалась ей такой смешной и такой безнадежно девичьей, что она тихо рассмеялась в горной тишине. Звук смеха был непривычным и чужим. Она чувствовала себя накрадывающейся на свидание подростком – взволнованной, испуганной и безумно счастливой. Это чувство было опасным наркотиком.

Марк тем временем превратил свою обычно строгую квартиру в поле битвы с неизвестностью. Он планировал. Что надеть? Отбросил строгие костюмы, выбрал темные джинсы и простую серую футболку, которая подчеркивала рельеф мышц, но не кричала о статусе. Он хотел быть собой. Не боссом, не «плохим парнем», а просто Марком.

О чем говорить? Он бродил по комнате, вслух набрасывая темы и тут же их отвергая. Политика? Абсурд. Бизнес? Пошлость. Он понял главное: он не будет притворяться. Он покажет ей оголенные нервы своей души. Расскажет о Джеке. Не для того, чтобы вызвать жалость, а чтобы она увидела – источник его боли настоящий. Он покажет ей шрамы на спине, не как трофеи, а как карту своего прошлого. Это будет его исповедь. Его последняя ставка на доверие.

Чем заняться? Может, она захочет есть? Пить? Он заказал ужин от лучшего ресторана города – что-то легкое, изысканное. Купил бутылку старого бордо, хотя смутно помнил, что призраки вряд ли пьют вино. На всякий случай. Купил даже настольную игру – простую, на удачу. Вдруг ей захочется чего-то земного, обыденного? Он готов был на все.

Следующий день настал слишком быстро и мучительно медленно одновременно. Марк проснулся на рассвете, так и не сомкнув глаз. Он провел утро в нервной, целевой суете, выливая всю свою неуемную энергию в спортзал, а затем доводя квартиру до стерильного, но уютного блеска.

Ариэль же с самого утра находилась в ледяных чертогах небесной цитадели. Настал день еженедельного отчета перед Старейшинами. В бесконечном, молчаливом коридоре из света и тени выстроилась очередь Хранителей. Ариэль была 87-й. Она стояла, пытаясь заглушить тревогу, глядя на дверь, за которой ее ждал предварительный досмотр.

Когда подошла ее очередь, она вошла в светлый кабинет. Элиас, ее наставник, был там. Он не глядя на нее, указательным пальцем коснулся ее лба. Холодный луч пронзил сознание, листая воспоминания прошлой недели, как страницы книги. Он увидел все: крышу, переулок, больного мальчика, спасенного вопреки правилам, Марка в больнице, ее ярость и последнее задание в больнице.

Он отпустил руку. Его глаза, обычно спокойные, теперь были полны ледяной бури.

– Нет, – произнес он тихо, но так, что слово прозвучало как приговор. Протяжное, грозное, полное невероятной печали и разочарования. – Ты не сделаешь этого сегодня, Ариэль. Я серьезно.

Она только опустила голову, чувствуя себя пойманным, провинившимся ребенком. Предателем. Предателем их общего долга.

Наконец пришла ее очередь в главный зал. Зал Совета был огромным и пугающим своей пустотой. В конце его, на возвышении, за широким столом из темного, мерцающего камня сидели трое Старейшин. Их лица были скрыты капюшонами, лишь глаза светились холодным, нечеловеческим интеллектом. Средний, Герольд, мановением руки призвал ее.

– Подойди, дитя. Дай я прикоснусь, – его голос был сухим шелестом осенних листьев.

Ариэль шла по длинному проходу, как на плаху. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. Она чувствовала, как сжимается сердце, которого у нее нет. Вот сейчас все откроется. И крылья… они отнимут крылья…

– Я уже проверил ее, достопочтенные.

Элиас, появившийся словно из тени, склонил голову. – Все в порядке. Последнее задание выполнено безупречно. Дисциплинарные протоколы за предыдущие нарушения уже запущены.

Герольд медленно перевел свой безликий взгляд с Ариэль на Элиаса, потом на своих коллег. Те молча, почти незаметно кивнули. Ариэль поняла – Элиас покрывает ее. Или себя. Но сейчас это не имело значения. Ледяная волна облегчения чуть не сбила ее с ног.

Отчет закончился быстро, с ней даже не стали говорить. Она уже хотела выскользнуть из зала и улететь прочь, как только могла, но ее мягко, но неумолимо остановил Элиас.

– Пройдем, Ариэль. Нам нужно поговорить.

Он повел ее не к выходу, а вглубь цитадели, в боковое крыло – Вторую Башню, место для приватных, а часто и дисциплинарных бесед. Предчувствие беды сжало ее горло. Они вошли в небольшую, круглую комнату без окон, облицованную тем же мерцающим камнем.

Ариэль только успела обернуться к нему с вопросом на губах, как тяжелая дверь со звуком падающей горной породы захлопнулась. Резкий, окончательный щелчок магического замка прозвучал, как выстрел.

– Элиас! – крикнула она, бросаясь к двери. – Открой!

Ответа не было. Она ударила ладонью по холодной, идеально гладкой поверхности – бесполезно. В небесных замках, созданных из сгущенной воли и древних законов, нельзя было просто пройти сквозь стены. Она билась в них, отчаянно и безумно, пока не осталась без сил, прислонившись лбом к камню.

За дверью, наконец, раздался его голос, ровный и неумолимый:

– Я не позволю тебе сделать это. Испортить жизнь смертному. И свое существование. Просидишь здесь до утра. Это милосердие.

Затем его шаги затихли. Ариэль впала в отчаяние. Она металась по клетке, пытаясь найти слабое место, взломать замок силой воли, разбить иллюзорное окно. За дверью, как она чувствовала, стоял один из стражей Башни – безмолвный и непробиваемый. Шансов не было.

Оставалось только ждать. А время, тот самый ненавистный песок в ее часах, текло с неумолимой скоростью. Вечерело.

Марк тем временем не находил себе места. Стол был накрыт. Вино дышало в графине. Игра лежала на кофейном столике. Он ходил из угла в угол, его внутренний ритм, обычно такой четкий и уверенный, сбился на нервную, тревожную дробь. Каждая пролетевшая за окном птица заставляла его вздрагивать. Каждая тень казалась ее силуэтом.

«Она не придет», – шептал ему внутренний голос, голос здравого смысла. «Она ангел. У нее есть дела поважнее. Ты для нее – ошибка, которую нужно исправить».

Чем темнее становилось за окном, тем громче звучал этот голос. Надежда, яркая и горячая утром, к полуночи превратилась в тлеющий уголек, который больно жал ладонь. Когда часы пробили час ночи, в нем что-то надломилось.

С холодной, мрачной решимостью он подошел к столу, взял бутылку дорогого, темного, как сама ночь, бордо. Он не стал наливать в бокал. Он открутил пробку, поднес горлышко к губам и сделал долгий, жгучий глоток. Потом еще. Вино не приносило утешения, лишь глушило остроту разочарования, превращая его в тупую, тяжелую боль.

Он подошел к окну, к тому самому, где когда-то нашел перо. Уперся лбом в холодное стекло.

– Где ты? – прошептал он в свое отражение, в пустоту ночного города. – Ты же обещала подумать…

Но город молчал. Он сделал еще глоток, потом еще. Бутылка опустела. Сознание стало вязким, мир поплыл. Он доплелся до дивана и рухнул на него, не в силах бороться с алкоголем и адской усталостью от ожидания. Последнее, что он видел перед тем, как темнота накрыла его с головой, был свет одинокого фонаря за окном, напоминающий тусклую, далекую звезду. Звезду, которая не для него.

А в каменной клетке Второй Башни Ариэль сидела на полу, обхватив колени. Она чувствовала, как где-то там, в мире живых, гаснет последняя искра его надежды. Чувствовала, как время их «одного вечера» безвозвратно утекает сквозь пальцы. И тогда в ней, этой безупречной служительнице Равновесия, созрело тихое, ясное, бесповоротное решение.

Она не будет ждать утра.

Цитата, родившаяся в каменной темнице и в пьяном сне одновременно:

«Он заснул, ожидая чуда. Она бодрствовала, совершая его. Их вечер был украден миром, но ночь еще принадлежала им. И иногда, чтобы успеть, нужно не дождаться рассвета, а украсть его у самой вечности.»

Глава 9

Украденный час

Темнота в каменной темнице была не абсолютной. Она была живой, дышащей – мерцающий камень испускал собственный, призрачный свет, похожий на лунный. Ариэль сидела, прижавшись спиной к холодной стене, и слушала тишину. Но это была не тишина покоя. Это была тишина застоявшегося времени, тишина провала.

Она смотрела на свои руки – полупрозрачные, светящиеся изнутри слабым серебром. Инструмент Равновесия. Этим она была десять лет. Но сейчас в ней бушевало нечто другое, не поддающееся контролю. Это не было простым эхом человечности. Это было желание. Желание невероятной, опасной, запретной простоты – быть там, где ее ждут. Горит ли там еще свет?

Ей пришла в голову мысль, одновременно отчаянная и изящная в своей дерзости. Она не могла пройти сквозь стены Башни – они были сплетены из древних заклятий. Но что, если… не проходить сквозь, а обмануть само их восприятие?

Она поднялась и подошла к двери. Положила ладонь на холодный камень. Вместо того чтобы толкать или пытаться взломать, она начала излучать из себя ту самую, скудную энергию, что оставалась в ее черном крыле – энергию памяти, боли, тоски. Ту самую, что роднила ее с миром смертных, а не с небесной цитаделью. Она представила себе не силу, а отсутствие. Невидимость. Но не для смертных – для самой Системы. Она пыталась стать не Хранителем, пытающимся сбежать, а просто… пустым местом. Случайным сгустком забытой тени в углу дисциплинарной башни.

Это требовало невероятной концентрации. Она чувствовала, как ее сущность истончается, становится призрачнее призрака. Белое крыло, крыло долга, сопротивлялось, слабея и причиняя острую, режущую боль. Но черное крыло, ее собственное, личное, горело яростным согласием. Ради него. Ради этого украденного часа.

И случилось невероятное. Камень под ее ладонью не расступился. Он… забыл о ней. Защитные чары, настроенные на сдерживание воли Хранителя, просканировали ее и не нашли знакомой сигнатуры. На долю секунды дверь перестала быть барьером для ее текучего, «не-существующего» состояния. Она не прошла сквозь нее – она просочилась, как вода сквозь решето, ощущая на миг леденящее прикосновение абсолютного Закона, готового раздавить ее, если обман раскроется.

И вот она была на свободе. В пустом, звёздно-холодном коридоре Второй Башни. Страж, массивная статуя из застывшего света, стоял неподвижно в двадцати шагах. Он не повернулся. Ее трюк сработал. Сердце, которого не было, бешено колотилось в горле.

Она не полетела. Она понеслась. Ее полет в эту ночь не был парением Хранителя. Это был побег. Падение с направлением. Город внизу был похож на усыпанное драгоценными камнями черное бархатное ложе. Она мчалась сквозь разреженный воздух, и ветер свистел в ее ушах – первый по-настоящему физический звук за долгие годы. Она думала не о долге, не о Равновесии. Она думала о тепле. О тепле его рук, когда он держал ее ладонь. О тепле его взгляда, который не боялся ее. Оно было таким редким, таким хрупким, что его хотелось схватить и спрятать в самой глубине черного крыла, где ничего уже не горело.

«Я украла час у вечности, – думала она, прорезая облака. – Украду ли я еще что-то у самой себя?»

Было уже четыре утра, самый темный, самый безнадежный час перед рассветом, когда мир принадлежит лишь призракам и бессонницам. Она подлетела к его дому, к тому самому окну. Оно было темным. Ее сердце (призрак сердца) упало. Но она все равно просочилась сквозь стекло, как тогда, не оставляя следа.

В гостиной царил полумрак. На диване, в беспорядочной позе, спал Марк. Пустая бутылка валялась на полу. Его лицо, обычно такое собранное и жесткое, сейчас было размягчено сном и, как ей показалось, тенью глубокой грусти даже в бессознательном состоянии. Он спал, как упавший воин – уставший, сломленный ожиданием.

Она не села на диван. Она опустилась на пол, на ковер, рядом с ним, поджав под себя колени. И стала просто смотреть. Смотреть на него, как на самую сложную и прекрасную загадку во всех мирах.

Кто ты, Марк Волков? – думала она, изучая каждую черту. – Ты собрал из жестокости свою броню. Из предательства – свой щит. Из боли – свой меч. Но что прячешь внутри этой крепости? Мальчика, который плакал над телом собаки? Или пустоту, такую же, как у меня? Твои мысли… они должны быть темными, тяжелыми. Но почему тогда, когда ты смотришь на меня, в них появляется этот сумасшедший, безрассудный свет? Ты ищешь во мне спасение или погибель? Может, и то, и другое? И самое страшное… что я хочу дать тебе и то, и другое, лишь бы этот взгляд не гас.

Она просидела так, может, целый час. Была тишина, нарушаемая лишь его ровным, глубоким дыханием. Она была счастлива в этом молчаливом созерцании. Это было спокойнее, чем любая вечность в небесных чертогах.

Он пошевелился. Медленно, с трудом отрываясь от липких снов, открыл глаза. Сначала взгляд был мутным, невидящим. Потом он сфокусировался на ней. И в его глазах не было испуга. Было тихое, почти благоговейное изумление. Он подумал, что это сон. Прекрасное, мучительное продолжение вчерашнего кошмара ожидания.

Медленно, будто боясь спугнуть видение, он протянул руку. Его пальцы коснулись ее щеки. И он ощутил не призрак, а вибрацию. Теплую, плотную, живую вибрацию света и памяти. Он вздрогнул, отдернул руку, потом снова посмотрел. И резко приподнялся на локтях, не отрывая от нее взгляда.

– Ты… – его голос был хриплым от сна и выпитого. – Ты пришла.

Это было не вопрос. Это было констатация чуда.

У Ариэль, к ее собственному ужасу, на глаза навернулись слезы. Она не могла вспомнить, когда плакала в последний раз. Возможно, в ту самую ночь на лестничной клетке.

– Я пришла, – просто сказала она, и голос ее дрогнул.

Он сел, провел рукой по лицу, смахивая остатки сна.

– Что случилось? Почему не вечером? Я… я ждал.

– Меня заперли. Элиас. В дисциплинарной башне. До утра. Он знает. И он прав, Марк. – Она говорила быстро, тихо, слова вырывались, как вода из прорванной плотины. – Наши встречи… это не просто нарушение. Это угроза. Тебе. Твоя нить, твоя судьба – они искажаются от моего присутствия рядом. Выстрел в переулке, твои внезапные боли… это предупреждения. Я не могу рисковать живым человеком. Ради… ради этих необъяснимых чувств внутри меня. Они как болезнь. Как безумие.

Он слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным.

– И что теперь? Ты пришла попрощаться?

– Я пришла, потому что не смогла не прийти, – честно призналась она. – Это слабость. И я ненавижу себя за нее. Но я здесь.

– Эти «необъяснимые чувства»… – он медленно, на этот раз без тени сомнения, взял ее руку. Не для проверки на реальность. А чтобы удержать. Его прикосновение было уже иным – не исследующим, а утверждающим, властным и в то же время бесконечно нежным. – Они у меня тоже. И объяснять их мне не надо. Я знаю, что это.

Он встал с дивана, не отпуская ее руки, и подошел ближе. Ариэль инстинктивно отступила на шаг. Он сделал еще шаг. Она отпятилась к стене. Он мягко, но неотвратимо прижал ее ладонями к холодному стеклу панорамного окна, замкнув в пространстве между своим телом и городской ночью. Он не целовал ее. Он просто смотрел в глаза, так близко, что она видела каждую ресницу, каждый отблеск городских огней в его радужке.

– Не бойся меня, – прошептал он. – Никогда. Я никогда не причиню тебе вреда. Не смогу. Я… – он замялся, впервые подбирая слова к чувству, которое было больше него самого. – Я готов разобрать по кирпичику весь этот чертов мир, и то, что за ним, если он посмеет тебя тронуть. Ты поняла меня?

Ариэль закрыла глаза. В ее груди что-то разорвалось, и наружу хлынула волна такой давней, такой забытой нежности и такой же острой боли. Она не могла сопротивляться. Она опустила голову и прижалась лбом к его груди, к твердым мышцам, под которыми билось живое, теплое, раненое сердце. Он обнял ее, одной рукой прижимая к себе, другой запустив пальцы в ее невесомые волосы. Он держал ее так, будто она была самым хрупким и самым драгоценным сокровищем во вселенной.

И из ее закрытых глаз потекли слезы. Тихие, горячие. Это были слезы по всему, что она потеряла и никогда не обретет. По матери, по своей жизни, по простому человеческому счастью, которое теперь казалось такой насмешкой. Она даже не живая. А он… его энергия тоже не была энергией «живого» в обычном смысле. Его душа, которую она смутно ощущала, была вся в шрамах, в порезах, в темных, заросших бурьяном пустошах. Это была душа выжившего, но не живого. И в этом они были так похожи…

И в этот миг ее черное крыло, которое трепетало от его близости, вдруг стало невыносимо тяжелым. Не метафорически. Физически. Будто к нему привязали гирю из свинца и горячей лавы. Острая, рвущая боль пронзила спину. Ариэль взвизгнула – коротко, по-звериному – и вырвалась из его объятий, отпрянув, держась за плечо, где крыло крепилось к спине.

– Видишь? – ее голос срывался от боли. – Видишь, что происходит? Наша связь… она может принести только вред. В первую очередь – тебе! На тебя могут спустить всех адских псов, каких только найдут в этом и в том мире! И я… я ничего не смогу сделать! Меня отправят в бездну, а тебя… у тебя бьется сердце, Марк! Оно бьется! Это не стоит того!

Он хотел что-то сказать, возразить, но в этот момент раздался резкий, настойчивый звонок его рабочего телефона. Марк выругался сквозь зубы, но подошел к столу. Звонили из клуба «Метрополис». Голос в трубке был напряженным: ночью произошла массовая драка, пострадали «очень важные люди». Они требуют встречи с владельцем сегодня вечером, в 23:00, в баре «У Дяди Вани». Это был не вопрос, а ультиматум.

Марк слушал, его лицо стало каменным, профессионально-холодным. Он понимал. Это не просто разборка. Кто-то сводил старые счеты, пользуясь моментом его «отсутствия». Или… это был знак.

Пока он говорил, Ариэль почувствовала странную вибрацию в воздухе. Не от телефона. От самого Марка. Волну тревоги, готовности к бою, скрытой ярости. А потом… ее собственный медальон на груди, второй, парный тому, что у него, дрогнул. Внутри него, в сплетении чужих судеб, ярче других загорелась одна нить. И имя, связанное с ней, встало перед ее внутренним взором, как приговор: МАРК ВОЛКОВ. 23:00. БАР «У ДЯДИ ВАНИ».

Ледяной ужас сковал ее. Это не было простым совпадением. Это была расставленная ловушка. Игра небес, тонкая и жестокая. Им нужно было разлучить их. Или… уничтожить Марка, убрав угрозу Равновесию раз и навсегда. Внутри нее все задрожало от беспомощной ярости.

Он положил трубку, долго смотрел в пространство. Потом медленно повернулся к ней. И, к ее изумлению, на его лице появилась улыбка. Не горькая, а странно спокойная, даже насмешливая.

– Ну что, принцесса, – сказал он, его голос вернул себе привычную, немного хрипловатую бархатистость. – Похоже, у нас есть день. Пока эти клоуны готовят свои пушки… Не хочешь, как простые, никуда не спешащие люди, посмотреть кино? Я слышал, это помогает убить время перед неминуемой гибелью. Особенно с попкорном, который ты, ясное дело, есть не будешь. Но я за двоих постараюсь.

Эта нелепая, дерзкая фраза разрядила напряжение. Ариэль смотрела на него, и чувство безмерной нежности смешалось с леденящим страхом.

Весь день прошел в странном, вневременном вакууме. Они смотрели какой-то старый, глупый и до смешного трогательный французский фильм про любовь. Марк действительно ел попкорн. Ариэль сидела, поджав под себя ноги, обняв колени, и наблюдала за экраном, а краем глаза – за ним. Ее душа, вечно метущаяся между долгом и чувством, на несколько часов успокоилась. Его – будто сбросила тяжелую броню.

В тишине между эпизодами она спросила, глядя не на него, а на свои руки:

– Марк… почему у тебя нет семьи? Ты… любил когда-нибудь? По-настоящему?

Он не ответил сразу. Доедал горсть попкорна.

– Семья – это про доверие, – наконец сказал он. – А я разучился доверять. Еще в том подъезде, с Джеком. А что касается любви… – он повернулся к ней, его взгляд был прямым и чистым. – Я думал, что нет. Пока не увидел призрака на крыше, который смотрел на меня так, будто я – самая интересная и самая печальная вещь на свете. До этого… были влюбленности. Мимолетные. Как ветер. Они не оставляли следов.

– А эта встреча сегодня? Ты боишься?

– Боюсь, – признался он без тени бравады. – Но не за себя. Боюсь, что если со мной что-то случится, ты… ты возьмешь это на себя. И твое черное крыло станет еще тяжелее. Вот чего я боюсь.

К вечеру Марк начал собираться. Надел темный, дорогой, но неброский костюм. Проверил оружие – короткий, плоский пистолет, который исчез в кобуре под мышкой. Делал он это без лишних движений, спокойно, будто готовился к деловой встрече.