Крылья судьбы

Он тут же, дрожащими пальцами, набрал Сергея.

– Шестое фото. Кто это?

На той стороне повисла тяжелая пауза.

– Лера Сидорова. Страшная трагедия, Марк. Четыре года назад. Сбила машина на пешеходном переходе недалеко от ее дома. Такая… светлая девочка. У нее только мать осталась, совсем одна. Живет на Четвертой улице, в том самом доме с красной крышей, третий этаж, квартира семнадцать. Очень жаль.

– Тот, кто сбил? – голос Марка звучал хрипло, чужим.

– Скрылся. Ни камер, ни свидетелей. Машину нашли брошенной на другом конце города, угнанную накануне. Чисто работа. Говорят, у заказчика связи серьезные. Дело зависло. Ты… ты что-то знаешь?

Марк не ответил. Он бросил трубку, отшвырнув телефон на диван. Комната поплыла. Он схватился за спинку кресла, чтобы не упасть.

– Как умерла? – прошептал он в тишину пентхауса. – Кто ты? Зачем я вижу тебя? Я… я схожу с ума. Это невозможно.

Но это было возможно. Образ мертвой девушки и призрака с крыльями сливались в одно целое, создавая чудовищную, непостижимую картину. И эти обрывки воспоминаний… они были его. Он это знал костями, нутром. Он чувствовал это.

Не думая больше ни о чем, кроме потребности двигаться, действовать, он принял ледяной душ, резко, почти срывая кожу. Оделся во все черное – джинсы, футболка, кожаная куртка. Брутальный, подтянутый, с резкими чертами лица, скрывающими бурю внутри. Он выглядел как всегда – сильным, контролирующим. И это была лучшая маска.

Дорога к Четвертой улице тянулась долго. Тихий, почти провинциальный район на окраине. И когда он свернул на ту самую длинную, прямую улицу, ведущую к дому с красной крышей, с ним случился приступ.

Не головной боли. Мигрени памяти.

Висок сжала тисками резкая, жгучая боль. Перед глазами поплыли черные пятна, и в них, как вспышка, проявился образ: те же самые глаза с фотографии, но теперь – полные животного, немого ужаса. Они смотрели на него через лобовое стекло. Был слышен визг тормозов, его собственный крик, заглушаемый музыкой. И затем – кромешная темнота, в которой осталась только эта пара глаз.

– А-а-а-а! – Марк крикнул, вцепившись в руль так, что кости хрустнули. Машина вильнула, он едва успел вырулить на обочину, резко затормозив. Он сидел, тяжело дыша, лоб покрылся холодным потом. – Что со мной происходит? Что я сделал?

Но ответа не было. Только тихий ужас, пробивающий все его защиты.

Он доехал до дома. Обычный, ухоженный пятиэтажный дом из желтого кирпича с той самой красной крышей. Район жил своей медленной, добротной жизнью. Дети играли в песочнице, старушки сидели на лавочках, молодые мамы катили коляски. Мир, в котором не было места его ночным клубам, разборкам и призракам. Мир, который он, возможно, разрушил одним нажатием на педаль газа четыре года назад.

Он стоял у подъезда минут семь, может, десять. Курил одну сигарету за другой, сминая окурки в напряженной ладони. Звонить или нет? Что он скажет? «Здравствуйте, я, кажется, убил вашу дочь, а теперь вижу ее призрак»?

В конце концов, ярость на самого себя, на эту неопределенность, пересилила. Он резко бросил недокуренную сигарету, набрал код подъезда. В домофоне после щелчка раздался женский голос, усталый, но мягкий.

– Кто вы?

– Я… друг Леры, – выдавил Марк, ненавидя звук собственной лжи. – Простите за беспокойство. Я только сегодня узнал… о ее смерти. Хотел бы поговорить. Если можно.

Молчание. Потом тихий щелчок. Дверь открылась.

На третьем этаже его уже ждала в открытой двери женщина. Невысокая, хрупкая, с седыми волосами, убранными в аккуратную косу. Ей было на вид больше, чем на самом деле – годы горя выпили из нее силы. Но ее глаза, такие же светлые, как у Леры на фото, смотрели на него без страха, с грустной, уставшей добротой.

– Проходите, – тихо сказала она. – Я – Валентина, мама Леры.

Квартира была маленькой, но уютной, пропитанной теплом и памятью. На стенах – фотографии. Лера в детстве, с бантами. Лера-подросток. Лера на море – та самая фотография. Марку было трудно дышать.

Валентина предложила чай. Они сидели на кухне за столом, покрытым старой, но чистой скатертью.

– Вы друг Леры? – спросила мать, изучая его лицо. – Она никогда не говорила о вас.

– Мы… недолго были знакомы, – соврал Марк, глядя в кружку. – Но она произвела впечатление. Очень светлый человек.

И тогда Валентина заговорила. Тихим, ровным голосом, в котором жила вечная боль. Она рассказала о дочери-отличнице, мечтавшей строить красивые дома. О том, как Лера обожала животных, всегда подкармливала бездомных кошек, мечтала о собаке, но в их маленькой квартире было негде. Как она обожала лошадей и раз в месяц ездила в пригородную конюшню, чтобы просто постоять рядом, погладить их теплые бока.

– Она говорила, что у них самые честные глаза, – улыбнулась Валентина, и в уголках ее глаз блеснули слезы. – В последний день… она защитила диплом. Позвонила, такая счастливая. «Мама, у меня всё получилось!». Мы вечером чай пили с тортом… А утром…

Голос матери дрогнул. Она замолчала, смотря в окно.

– Утром она просто вышла из дома. Даже не позавтракала. Как будто куда-то очень спешила. Или… как будто ее кто-то позвал. Больше я ее живой не видела.

Марк слушал, и с каждым словом камень в его груди становился тяжелее. Его тошнило от осознания. Он видел эту сцену. Он был ее частью.

Он больше не мог здесь сидеть. Не мог дышать этим воздухом, пропитанным любовью и потерей, которую он, возможно, принес.

– Мне… очень жаль, – хрипло сказал он, резко вставая, едва не опрокинув стул. – Спасибо, что приняли меня. Мне пора.

– Вы так скоро? – удивилась Валентина, но в ее глазах читалось понимание. Большинство людей не могли выдержать эту атмосферу горя слишком долго.

– Да. Простите.

Он почти выбежал из квартиры, сбежал по лестнице, не в силах ждать лифт. Вырвавшись на улицу, он жадно глотнул холодного воздуха, но он не принес облегчения. Себя в машину, он запустил двигатель и рванул с места, пытаясь оставить позади и этот дом, и этого человека, и правду, которая душила его, как удавка.

Надо выкинуть это из головы. Стереть. Запить. Забыть.

Он набрал номер первой, кто пришел в голову – Катя, длинноногая блондинка из модельного агентства, всегда рада его звонку.

– Выезжай. Через пятнадцать минут буду под твоим домом.

Через минуту он уже мчался по ночному городу, сбивая скорость на поворотах, пытаясь адреналином заглушить внутреннюю дрожь. Он забрал Катю – она была в коротком платье и с радостным блеском в глазах – и повез в свой клуб, «Энигму».

Клуб был его территорией, его царством. Грохот басов, мигающие стробоскопы, море дорогих духов и пота. Здесь он был боссом. Здесь все его боялись и желали. Он прошел на свой личный балкон-ложу над танцполом, отгороженный зеркальным стеклом. Приказал принести бутылку виски и не беспокоить.

Он пил. Не разбавляя, большими глотками, пытаясь сжечь изнутри и образ Леры-живой, и образ призрака, и собственные обрывки памяти. Катя и еще пара девушек из заведения кружились вокруг, смеясь, пытаясь привлечь его внимание. Он смотрел на них пустым взглядом. Они были красивыми, желанными куклами. И абсолютно ничего в нем не трогали.

Одна из них, смелее других, рыжеволосая с зелеными глазами, подошла вплотную. Она скользнула рукой ему на колено, наклонилась, чтобы ее губы почти касались его уха.

– Скучно тебе, Марк. Давай поднимемся на второй этаж? Там тише. Приватнее.

Он посмотрел на нее. В ее глазах читались амбиции и холодный расчет. Она хотела его, потому что он был Марк Волков. И в этот момент ему захотелось именно этого – грубого, простого, животного. Чтобы физическое наслаждение перебило всю эту чертовщину в голове.

– Давай, – хрипло согласился он, вставая.

Приватная комната на втором этаже была обтянута черным бархатом, с огромным диваном и мини-баром. Как только дверь закрылась, Марк, движимый пьяной яростью и отчаянием, грубо схватил девушку и швырнул ее на диван. Он был сильным, его движения отточены годами тренировок и уличных драк. Она ахнула, но в ее взгляде вспыхнул азарт. Ей нравилась эта дикость.

Он навис над ней, срывая с ее плеча тонкую бретельку платья. Его дыхание было тяжелым. Он повернул голову к большому панорамному окну, выходящему в черную бездну ночного города.

И увидел.

На темном стекле, в отражении комнаты, за его спиной, стояла она. Не девушка с балкона. Лера. Ариэль. Ее фигура была едва различима, полупрозрачной, как дымка. Но глаза… глаза горели в отражении ярким, живым светом. В них не было осуждения. Была бесконечная, всепонимающая печаль. И что-то еще… ревность? Боль?

Марк замер. Он уставился на отражение. Потом медленно, очень медленно, усмехнулся. Горькой, безумной усмешкой. Галлюцинация. Конечно. Допился. Прекрасно.

Он отвернулся от окна, прильнул к девушке под ним, целуя ее шею, пытаясь потеряться в физических ощущениях, в запахе ее кожи, в ее стонах. Он закрыл глаза.

И снова увидел их. Глаза Леры. Только теперь – глаза с той фотографии. Полные жизни, доверия, радости. А потом – глаза в свете фар, полные ужаса. И снова глаза призрака – печальные и любящие одновременно.

«Марк…» – прошептал чей-то голос в его сознании. Тихий, как шелест крыльев.

Он резко вскочил с дивана, будто его ударили током. Девушка под ним вскрикнула от неожиданности.

– Вон! – прорычал он, его голос был низким, опасным, как рык раненого зверя. – Немедленно убирайся отсюда!

– Но Марк, я…

– Я сказал, ВОН! – он не кричал. Он произнес это так, что по спине девушки пробежали мурашки. Она, не понимая ничего, схватила свое порванное платье и выбежала из комнаты.

Марк остался один. Дышал тяжело, сердце колотилось, сжимаясь в ледяном коме. Он подошел к окну, распахнул его настежь. Ночной холодный воздух ворвался в душную комнату. Он высунулся в темноту, вглядываясь в пустоту, где только что видел ее.

И закричал. Не от злости. От бессилия. От боли. От вопроса, на который не было ответа.

– ТЫ ГДЕ?! ПОКАЖИСЬ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! КТО ТЫ ТАКАЯ?! ЧТО ТЫ СО МНОЙ ДЕЛАЕШЬ?!

Его крик потерялся в городском шуме. Ответом была только тишина. Но где-то в глубине души он уже знал ответ. Он видел ее не просто так. Он видел ее, потому что был ей должен. Должен жизнью. Должен правдой. Должен искуплением.

И тогда, в тишине после своего крика, он почувствовал легкое, почти неосязаемое прикосновение к своей щеке. Как дуновение ветра. Как перо. Он замер. И услышал внутри себя, не ушами, а всем своим существом, два слова, тихие и отчетливые:

«Я здесь.»

А на подоконнике, где только что была его рука, лежало одно-единственное перо. Длинное, идеальное. Одна его половина была ослепительно белой. Другая – черной, как сама ночь.

Марк медленно поднял его. Перо было теплым. И он понял, что точка невозврата пройдена. Игра в прятки закончилась. Теперь начиналась охота. И он, Марк Волков, который никогда ни перед кем не отступал, намерен был найти свою добычу. Даже если этой добычей окажется призрак его собственной совести. Или ангел, пришедший за его душой.

Глава 7

Ответы

Выполняя очередное задание на рассвете – тихую, безболезненную смерть старика от остановки сердца во сне – Ариэль чувствовала себя автоматом. Ее пальцы оборвали алую нить с привычной, бездушной точностью. Баланс соблюден. Но внутри бушевала буря, не имеющая отношения к работе.

Она вспоминала ту ночь. Как, не в силах совладать с тягой, прилетела к его дому. Как, невидимая, парила у панорамного окна его спальни. И что она увидела… пьяного, грубого Марка, который как животное пользовался той глупой, рыжеволосой девушкой. Ей стало противно. И что хуже всего – больно. Острая, жгучая, ревнивая боль пронзила ее там, где должно было быть лишь безразличие. Она не понимала, почему ее, вечного Хранителя, тянет к этому жестокому, испорченному миром человеку.

В порыве отчаяния и какого-то детского желания оставить след, она вырвала у себя с основания черного крыла одно перо – наполовину белое, наполовину черное – и оставила его на подоконнике. Пусть знает. Пусть поймет, что она была здесь. Что видела. Что чувствует.

После этого она улетела прочь, в свои любимые горы. Это было единственное место, где разреженный воздух и вечные снега напоминали ей о безвременье ее нынешнего существования и где она, как ни парадоксально, могла почувствовать себя хоть немного живой.

Но покоя не было. Старший Хранитель, Элиас, уже ждал ее, стоя на самом краю утеса спиной к ней. Его силуэт был неподвижен, сливаясь с каменными пиками.

– Ты опять летала к нему? – его голос был спокоен, но в этой спокойной глади чувствовалась глубина ледяного озера. – Ариэль, что ты творишь? Я не смогу всегда прикрывать тебя перед Высшим Советом. Ты понимаешь, что пострадаешь? И ты, и он. Да, Ариэль, пострадает и Марк. И если для тебя второй смерти не будет – только распад, то для него… его ждет не просто смерть. Его душу сотрут в небытие. Окончательно. Без права на перерождение, на память, на след. Как будто его никогда и не было. Ты этого хочешь?

Ариэль, дрожа от холода, которого не должна была чувствовать, подошла к нему. Голос ее был тихим, полным смятения.

– Почему он меня видит, Элиас? Почему меня тянет к нему? Это… это невыносимо.

Элиас медленно обернулся. Его лицо, обычно непроницаемое, выражало странную смесь жалости и досады.

– Я скажу тебе кое-что, – произнес он, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у Ариэль похолодело внутри. – Ты знала, что он ездил к твоей матери? Вчера. Расспрашивал о тебе.

Он сделал паузу, давая словам достичь цели. Ариэль замерла.

– Он разворошил рану, которой десять лет. Бедная старушка… – Элиас протянул эти слова с особой, почти хищной ухмылкой, наблюдая за ее реакцией. – Она так и проплакала всю ночь. В обнимку с твоей фотографией.

Что-то внутри Ариэль сломалось. Не треснуло, а именно сломалось с тихим, звонким хрустом. Вся та боль, вся жалость к матери, которую она носила в себе десятилетие, вся ярость на несправедливость ее смерти и на свое бессилие – все это слилось в один белый, ослепляющий гнев. Ее черное крыло, крыло человеческой боли, вдруг отлило густым, темно-красным цветом, будто налилось кровью. Она даже не ответила Элиасу. Просто резко, с силой, сотрясающей воздух, взмыла в небо, оставив на камнях лишь завихрение снежной пыли.

Она летела к дому Марка, не видя ничего вокруг. Только цель. Только этот человек, который посмел вторгнуться в ее прошлое, потревожить самое святое, что у нее оставалось.

Она не церемонилась. Не стала невидимой. С серебристо-багровым всполохом энергии она влетела в его квартиру прямо через стеклянную стену, которая расступилась перед ней, как вода, и тут же сомкнулась, не оставив и трещины.

Марк спал. Безмятежно, глубоко, разметавшись на огромной кровати. Вид его – спящий, почти беззащитный – на секунду обезоружил ее. Но ярость была сильнее.

– Марк Волков! Сукин сын! – ее голос, обычно тихий, прозвучал как удар хлыста, наполняя пространство спальни ледяной звонкостью. – Что ты творишь? Зачем ты ездил к ней? Что тебе нужно? Спрашивай – я тут!

Марк вздрогнул и сел на кровати, мгновенно проснувшись. Сначала в его глазах был шок, потом замешательство. И затем – чистая, неконтролируемая радость. Она была здесь. В его спальне. Злая, прекрасная, светящаяся неземным гневом. Она пришла сама.

Он включил свет, щурясь. Голова гудела, но весь его фокус был на ней.

– Успокойся, – сказал он, его голос был хриплым от сна. – Просто… успокойся. Присядь. Дай объяснить.

Он попытался подойти, осторожно протянув руку, чтобы коснуться ее плеча, успокоить. Его движение было медленным, не пугающим. Две его большие, шершавые ладони замерли в сантиметре от ее кожи. Он смотрел на нее, не отрываясь. Даже в этой ярости она была великолепна. Ее фигура словно излучала мягкий внутренний свет, а крылья – одно белое, другое кроваво-черное – медленно трепетали за ее спиной, сдвигая воздух в комнате. Он хотел обнять ее. Прижать к себе. Усмирить эту бурю и сказать, что все будет хорошо. И это желание было настолько сильным, что перебивало все – и похмелье, и страх, и чувство вины.

Ариэль, тяжело дыша, постепенно перестала кричать. Ее крылья опустились, свет вокруг нее померк. Она посмотрела на него уже не с яростью, а с глубокой, нечеловеческой усталостью.

– Марк, – произнесла она спокойным, подобающим ангелу, но до боли печальным голосом. – Спрашивай сейчас. У меня есть все? Зачем ехать к маме? Ты же понимаешь, что я мертва?

Эти слова – «я мертва» – врезались Марку прямо в сердце, сжав его ледяными тисками. Он понимал это умом. Но глядя на нее, на эту совершенную, живую грусть в ее глазах, в это поверить было невозможно.

– Для начала, давай присядем, – тихо сказал он, отступая, давая ей пространство. – Ты… будешь кофе? Чай? Я не в самом подходящем виде… Дай мне пять минут, я оденусь.

В этот момент Ариэль поняла, что Марк стоит перед ней в одних черных боксерах. Его тело – действительно, тело не неженки: рельефные мышцы, шрамы, следы старой борьбы – было прекрасно в своей грубой, мужской силе. И она, к своему ужасу, испытала смущение. Теплую, человеческую волну, которая поднялась откуда-то из глубины и окрасила ее призрачные щеки в легкий румянец. Ее чувства должны были быть отключены. Но они не были. Она просто кивнула, отвела глаза в сторону, к окну.

Марк, уходя в ванную, обернулся в дверном проеме. Его взгляд был серьезным, почти умоляющим.

– Только… не уходи. Пожалуйста.

Он быстро умылся ледяной водой, сбрызнул лицо, натянул простые черные тренировочные штаны и футболку. Когда вернулся, Ариэль сидела на краю его дивана, прямая и собранная, и смотрела на него с тихим, нечитаемым интересом.

Марк подошел и медленно, чтобы не спугнуть, присел перед ней на корточки. Так их глаза оказались на одном уровне. Он смотрел прямо в ее лицо, ища ответы на тысячу вопросов.

– Можно… – он сглотнул, – можно я просто потрогаю твою ладонь? Я должен убедиться, что это не галлюцинация. Что ты… настоящая.

Ариэль молча, чуть помедлив, протянула ему руку. Он принял ее, и его большие, сильные, покрытые шрамами и мозолями ладони сомкнулись вокруг ее хрупкой, почти невесомой кисти. Он делал это нежно, с благоговением, будто держал не руку, а редкую, хрустальную бабочку, которая могла рассыпаться от одного неверного движения. Он чувствовал под пальцами не кожу, а скорее плотный, теплый свет, излучающий легкую вибрацию. Он смотрел на их соединенные руки, потом поднял взгляд на нее. Он не дышал. Сердце колотилось где-то в горле, дико и громко.

Ариэль ощущала каждый удар его сердца. Чувствовала, как его тепло проникает сквозь ее призрачную форму, согревая что-то заледеневшее внутри. Она тоже смотрела на их руки, и только сейчас заметила, как пристально разглядывает его – линию бровей, тень ресниц на скулах, жесткую линию челюсти. Резко, словно обжегшись, она убрала руку.

– Марк, я слушаю. И отвечу на все. Спрашивай.

Он глубоко вдохнул, все еще сидя перед ней на полу. Его вопросы рождались не из любопытства. Они шли из самой глубины, из той раны, которую она в нем открыла.

1. «Что ты чувствуешь? Когда смотришь на мир. На людей. На меня. Это все равно что смотреть на муравейник? Или… там внутри что-то еще осталось?»

Ариэль смотрела куда-то внутрь себя, ее взгляд стал отрешенным.

– Понимаешь, Марк, это как… смотреть на реку через толстое, пуленепробиваемое стекло. Ты видишь течение, брызги, игру света на воде. Ты знаешь, что она холодная, мокрая, быстрая. Но ты не чувствуешь ни холода, ни влаги, ни силы течения. Долгие годы я смотрела так. Пока… – она посмотрела на него, – пока не увидела тебя. С тобой стекло треснуло. И теперь иногда… иногда я снова чувствую холод. И влагу. И боль. И это очень страшно. Потому что боль Хранителя должна быть абстрактной. А эта… очень конкретная.

2. «Почему крылья разные?»

Она обернулась, глядя на белое крыло, которое тут же мягко отозвалось, расправив перья.

– Белое – это долг. Равновесие. Безличная сила, данная мне Системой. Оно связывает меня с потоком судеб. – Затем она посмотрела на черное, которое держалось сгорбленно, почти поникшее. – А это… это всё, что от меня осталось. Моя память. Моя боль. Моя любовь к маме. Мои несбывшиеся мечты. Моя смерть. Это крыле не дано Системой. Я вырастила его сама. Из того, что не смогла отпустить.

3. «Тебе больно? Когда ты… делаешь свою работу?»

– Физически? Нет, – ответила она быстро, но потом замедлилась. – Но есть другая боль. Боль… пустоты после действия. Как будто ты вычерпываешь из мира что-то живое, и на его месте остается идеальная, беззвучная тишина. Иногда эта тишина звенит в ушах. Особенно… особенно после детей. Я больше не беру такие задания. Не могу.

4. «Ты помнишь все? Из своей прошлой жизни? Каждый день? Каждую минуту с мамой?»

– Помню всё, – ее голос стал тише, но отчетливее. – Как будто моя жизнь – это книга, которую я могу перечитать в любой момент. Я помню запах маминых волос, когда она обнимала меня перед сном. Помню вкус того самого торта. Помню, как щипало глаза от слез, когда бросил тот парень с института. И помню… помню ту пустоту внутри утром в последний день. Это самое страшное воспоминание. Потому что я не понимаю, откуда она взялась.

5. «Ты боишься? Чего-нибудь? Хоть чего-нибудь?»

Она задумалась, и это было самое человеческое ее движение за весь разговор.

– Я боялась небытия, когда мне предложили стать Хранителем. Поэтому согласилась. Сейчас… сейчас я боюсь забыть. Забыть, как пахнет дождь на асфальте. Забыть звук маминого смеха. Забыть… что такое – хотеть жить. Иногда кажется, что черное крыло становится легче. И это пугает больше всего. Потому что если оно исчезнет… исчезну и я как личность. Останусь только белое крыло. Только Хранитель.

6. «Почему именно я? Почему ты позволила МНЕ себя увидеть?»

– Я не позволила, Марк. Я не могу этого контролировать. Элиас говорит, что это резонанс. Твоя душа… в ней есть трещина, пустота, которая идеально совпадает по форме с моей. Твоя боль отзывается в моей. Твоя ярость – в моем отчаянии. Мы… зеркальные осколки одного разбитого сосуда. Я не выбирала. Просто ты посмотрел – и увидел.

7. «Что было в тот миг? В последний миг. Ты помнишь?»

Она закрыла глаза. Комната наполнилась напряженной тишиной.

– Я помню пустоту, которая вела меня на дорогу. Помню звук мотора, очень громкий, очень близкий. Помню свет фар, слепящий. И… Темнота!

Он сжался внутри, как от удара. Его собственная, вытесненная память отозвалась жгучим эхом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, приняв этот удар как должное.

Когда вопросы иссякли, в комнате повисла тяжелая, но странно умиротворяющая тишина. Они просто смотрели друг на друга, и за этот короткий диалог между ними протянулись незримые мосты понимания, сотканные из боли, откровенности и этой необъяснимой тяги.

– Мне пора, – тихо сказала Ариэль, поднимаясь. Ее движения снова стали легкими, бесшумными. – Мы должны быть осторожны. Мое присутствие здесь… оно вредит тебе. Нарушает твою судьбу. Сегодняшний выстрел в переулке – не последнее предупреждение.

– Подожди, – вскочил и он, блокируя ей путь к окну не телом, а самой силой своего отчаяния. – Завтра. Приходи завтра. Вечером. Я… я буду ждать.

– Марк, это бессмысленно. Ты понял, кто я. Что я. Что между нами.

– Пожалуйста, – это было не приказание, а мольба. Голос мужчины, который никогда ни о чем не просил, треснул, обнажив всю ту ранимую, тщательно скрываемую суть, которую он забыл в себе. – Дай мне один вечер. Всего один. Я хочу… я хочу показать тебе, что я не такой, как ты думаешь. Не такой, каким был вчера в клубе. С тобой я… я другой. Я чувствую себя живым. Чувствую что-то, кроме злости и пустоты.

Он видел, как в ее глазах – этих бездонных, печальных глазах – забрезжила борьба. Долг против надежды. Страх против этого теплого, невыносимо сладкого чувства, которое зарождалось где-то в глубине ее черного крыла.

– Я подумаю, – наконец, сдавленно, выдохнула она.

– Я буду ждать, – повторил он, и в этих словах была клятва. – До самого утра, если понадобится. Я не тронусь с места.

Она кивнула, и тень улыбки тронула ее губы. Сделав шаг назад, к окну, она обернулась. Ее фигура начала терять четкость, растворяться в утреннем свете, будто ее рисовали на стекле водой.

– Ариэль! – окликнул он ее, впервые назвав этим именем, данным ей вечностью.

Она замерла, уже почти невидимая.

– Как тебя звали? Когда ты была… живой?

Из dissolving образа донесся тихий, теплый голос, полный той самой, давно ушедшей жизни:

– Лера.

И она исчезла. Оставив в комнате лишь запах озона после молнии и невыносимое чувство присутствия в его собственной, внезапно опустевшей, душе.

Марк остался стоять посреди комнаты, в тишине, которая теперь была и тяжела, и полна обещанием. Он чувствовал сладковатую, мучительную боль надежды в груди. И всепоглощающий, леденящий ужас от одной мысли, что сидела у него в голове, как черный, ядовитый гвоздь: