Жан-Жак Буазар. Басни. Книга V

Но одно дело индивидуальная вседозволенность, другое дело — массовое помешательство, эдакий выпуск пара, облачённый в традицию, подобно факельным шествиям нацистов и сжиганию книг, или же убийству Иуды в романе Хименеса «Платеро и я»[22] (в тот весенний день по статуям и изображениям Иуды стреляли из всех стволов все кому не лень); к таким же диким традициям можно причислить и забой чёрных дельфинов на Фарерских островах, и спортивную стрельбу по голубям, и если забой китообразных на Фарерах имеет хоть какое-то подобие ширмы заботы о выживании человеческой популяции в зоне экстремального земледелия, то стрельба по голубям никакой подоплёки, кроме извращённого наслаждения процессом и оттачивания навыков стрельбы по быстродвижущейся мишени, не имеет. Именно этот бесчеловечный азарт и порицается в басне «Голубка» (La Colombe; V; XXI). Самое страшное, что приведи в ум любого из подверженных этому дикому азарту, спроси, зачем он это делал, — не ответит. Это роднит данную басню с произведением «Собаки, осы и ёж[23]» (Les Chiens, les Guêpes et le Hérisson, III; XXIV), где вожак стаи собак на вопрос «За что?» ответил без прикрас:

En effet

Je ne sais pas quel est son crime.

На самом деле,

В чём виноват он, право, я не знаю...

2. Басни, мораль которых содержит манифестацию чувства меры на устройство общества:

2.1. Басни, воспевающие чувство ранга:

2.1.1. Собственно чувство ранга: некоторые параллели с уже упоминавшейся басней «Дрозды» можно провести в басне «Цикада и улитка» (La Cigale et L'Escargot; V; VII), стойко ассоциирующейся с идиомой «влезть в чужую шкуру»: складывается ощущение, что в произведении описывается сравнение дворянского сословия и буржуазии: тяжеловесность гербов и древности рода против напора, энергии и риска; хотя с таким же успехом сия аллегория может касаться голодной молодости и зажиточной старости.

Куда яснее позиция по чувству ранга в басне «Яблоня и левкой» (Le Pommier et la Giroflée, V; XVIII), где слышатся знакомые нам ещё из первого тома[24] сентенции о том, что большая должность и чин предполагают большую ответственность и уровень риска; я думаю, что и в нашей жизни ещё бытует сей пропагандистский посыл, объясняющий социальное неравенство или же прикрывающий его ширмой «социально ответственного бизнеса», который так врос в структуру экономики, что при уничтожении его неминуемы коллапс и катастрофа (а что же ещё говорить представителям спаянного воедино финансового и промышленного капитала?). Только случись очередная мировая война, обусловленная жадностью очень ответственных владельцев газет и пароходов, война, затевающаяся с целью передела мирового рынка, никто из социально ответственных даже не присядет: погибать на войне за чужие финансовые интересы будет одурманенный пропагандой народ. Единственное исключение — поведение и мотивация РККА СССР в Великой Отечественной войне, но это исключение лишь подтверждает правило: Третий-то рейх шёл в СССР за тотальным ограблением и уничтожением под соусом «борьбы с коммунизмом»; жертвы геноцида и жители выжженных деревень на оккупированных территориях не дадут соврать.

Однако вернёмся к чувству ранга. То, что люди неравны, понятно любому: один умнее, другой глупее, один выше, другой ниже, болезненный, у другого богатырское здоровье, кому-то лучше Шнурова музыки нет, а кто-то ничего не признаёт проще Шнитке и Щедрина; об этом писали и Ницше, и Сталин, но каждый делал свои выводы: если Ницше настаивал на идеальности кастовой модели общества[25], то Иосиф Виссарионович настаивал на ликвидации уравниловки при равных возможностях для каждого человека[26]. Единственная модель, где неравенство в возрасте и опыте обосновано и по праву подразумевает неравные права — это семья: старшие родственники в силу опыта имеют большую власть (опять же, до определённого предела). Именно эту иерархию пестовал Федр (а вслед за ним и Буазар) в басне «Телёнок и бык».

Апогеем межранговой розни является басня «Дрозд и ласточка» (La Grive et l'Hirondelle, V; XXVI). И казалось бы, прав дрозд, и, повторюсь, любовь до гроба — следствие не страсти, а понимания и обоюдных (!) компромиссов, и если в быту вкусы кардинально не совпадают, то такой союз обречён; но что-то гаденькое слышится мне в объяснении дрозда, очень напоминающее нечто среднее между тирадой Синьора Робинзона из одноимённого фильма («Мы слишком разные, я — белый, ты — чёрная».) и отповедью Герберта Биллинга при расставании с Рут в романе Эриха Марии Ремарка «Возлюби ближнего своего»; закономерный финал пестования чувства ранга, не правда ли?

2.1.2. Элитарность искусства: басен на тему в сборнике нет.

2.2. Басни о строгом исполнении долга. Если раньше, как правило, имелся в виду долг государственный, общественный, то теперь мы видим в первую очередь басни о долге семейном: о почитании предков в басне «Старик и идол»; у басни могут быть разные трактовки: кто-то скажет о собирании камней, кто-то о старческом скопидомстве, мне же видится эта басня через призму современных реалий: уж слишком часто из каждого утюга мы слышим о пенсионерах как о нагрузке на бюджет, особенно при оправдании очередной пенсионной реформы; уж слишком цинично в 2002-м, незадолго до монетизации льгот, был введён термин «срок дожития», а ныне некоторые пока ещё маргинальные «мыслители» и вовсе заикаются об отмене пенсий и формировании пенсионных накоплений самостоятельно… И почему же мы охаем, когда видим очередное видео, где молодые щенки (язык не поворачивается назвать их людьми) издеваются над стариками? Что наверху, то и внизу; другой разговор, что когда изрядно постаревшие дети, променявшие свет учения и радость истинных чувств на дурман статусности и сиюминутного удовольствия, столкнутся с проблемами взрослой жизни, то поддержать советом их будет некому… Контрапунктом к басне «Старик и идол» служит басня «Ягнёнок, вскормленный козой», где тоже привечается как исполнение материнского долга, так и обеспечение преемственности поколений. Подобно занавесу, обрамляющему сцену с двух сторон, басня «Сорока и пташки» (La Pie et les petits Oiseaux, V; XXVIII) о слишком ретивом исполнении долга заботы о братьях меньших также служит противоположной кулисой произведению «Ягнёнок, вскормленный козой»; это соотношение в какой-то степени напоминает соотношение в паре стихотворений «Старик и идол» и «Алкиона» (тоже в какой-то степени о поддержании традиционных ценностей за счёт обеспечения преемственности поколений).

2.2.1. Развитием темы семейного долга видится мне тезис «Помни имя своё», манифестацией которого служит басня «Бельчонок и лис» (L'Écureuil et le Renard, V; XIV), перекликающаяся с басней «Кот и крыс» из третьей книги басен (Le Chat et le Rat, III; VIII): уж сколько раз в жизни нам пытаются втереться в доверие! Бьюсь об заклад, что почти каждый читатель получал на электронную почту письмо от принцессы далёкой африканской страны, наследницы богатого рода, ныне пребывающей в затруднительном положении на территории какого-нибудь посольства, и для того чтобы восстановить-де статус-кво или хотя бы добраться до счёта в банке, ей всего-то нужно — полторы тысячи долларов, а уж она-то как встанет у трона, так вернёт от миллиона до половины своего наследства (на таком фоне полторы тысячи долларов, сумма сама по себе немалая, действительно превращается во «всего-то»); а кому-то, может быть, повезло получить письмо от малайского нотариуса о том, что «Вы, дорогой получатель, являетесь наследником недавно почившего миллионера, и дабы исполнить волю покойного без излишних бюрократических проволочек, надо всего-то пятьсот долларов на такой-то счёт». Надо ли говорить, что стать одновременно наследником миллионера и спасителем принцессы не получалось ни у кого, а вот расстаться с нажитым непосильным трудом… Думается мне, в наш век фишинговых сайтов, постоянных звонков службы безопасности банка, липовых полицейских, почтальонов, курьеров и работников пенсионного фонда, звонящих по особо важным вопросам через мессенджер или с незнакомых мобильных номеров, значение басни особо никому и не надо объяснять.

2.2.2. В отдельный вид можно выделить басни с моралью «Где родился, там и пригодился», эдакое продолжение идеи, заложенной еще в книге IV[27]: в качестве примера преемственности — басня «Жаворонок и жаба» (L'Alouette et la Grenouille, V; XIII), последняя строка которой:

Mais pour moi qui n'y suis point née,

Je ferai mes efforts pour ne pas y mourir.

А я не хочу улетать из сторонки родимой...

Всё сделаю, чтоб на чужбине да не умереть.

недалеко ушла от финала басни книги IV «Перепёлка и куропатка» (La Caille et la Perdrix, IV; I):

Rien ne peut m'arracher du sein de ma patrie.

Нет силы, что сможет меня побудить покинуть отечество!

Если взглянуть на ситуацию шире и поставить выше упоминавшуюся басню «Дрозды» рядом с произведением «Жаворонок и жаба», то закрадывается ощущение, что Буазар пытался примириться с новой капиталистической реальностью (пришедшей ещё до революции) всеми фибрами своей души: с одной стороны, патриотическая тема никуда не делась, и Буазар всё так же повествует о любви к отечеству; с другой же, он не осуждает дроздов, как осуждал мышь-полёвку из одноимённой басни (Le Mulot, IV; VII), то есть тяготы и лишения купеческого сословия ему не чужды (что неудивительно, учитывая, что начальник и покровитель Буазара, глава администрации административного округа Кан Франсуа-Жан Орсо, барон де Фонтетт, хоть и был физиократом, но прекрасно понимал, что без торговли никуда, и усиленно занимался, как мы бы сейчас сказали, созданием зоны максимального благоприятствования малому бизнесу: улучшал улично-дорожную сеть, пытался снизить социальное напряжение, заменял барщину лёгким оброком, стимулировал развитие сельского хозяйства). Таким образом, мы видим, что ироничный француз изначально был сторонником прогрессивных идей, а его уход в античные формы — всего лишь попытка отрефлексировать происходящее в спокойной обстановке.

2.3. Басни, подчёркивающие необходимость учения в сборнике не представлены.

3. Басни, порицающие революционеров и революцию, также отсутствуют в сборнике.

4. Антиклерикальные басни можно не искать.

5. Басни, выхватывающие приметы времени:

5.1. Басни о потерянном поколении:

5.3. Басни, описывающие революционные процессы в обществе: в качестве примера — две басни: «Крестьянин и ястреб» (Le Fermier et l'Autour; V; XXIV) и «Две жабы». Вообще, композиция сборника подчёркнуто театральна: мы видели некое подобие занавеса в пункте 2.2; теперь же видим ещё одну альфу и омегу: в басне «Крестьянин и ястреб» явлен показывающий нам не смирение, а отупение и пастозность души лейтмотив из первого тома: «А не всё ли равно, кто нас грабит?» появившийся впервые в произведении «Овца и ягнёнок» (La Brebis et l'Agneau, II; XIX), а в стихотворении «Две жабы» видны революционно-романтические настроения, эдакое «Пролетариям нечего терять, кроме своих цепей»[28], когда бездействие страшнее ошибки, потому как однозначно ведёт к гибели.

5.4. Басни о новомодном и наносном и борьбе с ними.

Иную позицию мы видим в басне «Медведь и заяц» (L'Ours et le Lièvre, V; IX), где заяц спасается, прикрываясь высоким рангом льва. Исключение здесь кажущееся: будь у медведя чувство ранга, он бы сожрал зайца и не подавился; но, видимо, так надоели Буазару везде пролезающие плуты и прохиндеи, наглые как обезьяны и ссылающиеся на знакомство с очень важными людьми, что он и сию басню написал, и чувством ранга начал бредить; однако не стоит путать нагороженный одним мракобесом идеалистический конструкт чувства ранга с обыкновенной человеческой порядочностью: даже при фашизме (Уж насколько идеальное с точки зрения чувства ранга общество! Порядочных людей, правда, от него откровенно мутит.) находилась уйма людей, желающих половить рыбку в мутной воде: пока есть классовое общество, мечта о личном успехе любой ценой, даже если придется потерять человеческий облик, неистребима; только на адептах личного успеха и держится эффективная экономическая сверхэксплуатация (даже если декларируется примат общественного, идея беззаветного служения отечеству и сплоченность народа, невзирая на социальные страты), ну а вышеописанные персонажи — лишь побочный эффект порочной системы.

Тему прохиндиады продолжает басня «Орёл, ворон и черепаха». В своё время в романе Виктора Пелевина «Т» буддийский лама Джамбон Тулку сказал по поводу соглядатая, своровавшего у него некоторые ценности, что-де не имеет к тому претензий, как и не может их быть к волку за то, что тот крадёт ягнят. Тут я хотел бы указать на тонкую грань между благородством прощения и низостью это прощение требовать; и несмотря на то, что формально к ворону по пелевинской логике не может быть претензий, ведь ещё у Бенсерада[29] сказано, что ворона обжулила орла, но наглость, с которой пернатый капер требует оправдания и принятия (какое там прощение при такой-то наглости?) вызывает оторопь и даже подсказанный лайфхак по растрескиванию панциря не сильно меняет картину.

Но, как известно, всякий любитель половить рыбку в мутной воде, как чёрт ладана, боится ясного рассудка, ибо тогда и доводы становятся несостоятельными, и шарм теряется; примером тому — басня «Зебра» (Le Zèbre, V; XXIII); с одной стороны — страсть к экзотике неистребима в народе, об этом писал и современник Буазара, Томас де Ириарте[30] (да и сам ироничный француз нет-нет да перенесёт место действия своих басен на Ближний Восток[31]), с другой — всё наносное быстротечно: много ли осталось от слэнга 90-х или 00-х? Многие ли певцы и певицы одного хита из той эпохи могут ныне повторить успех? Как правило, финал их горек, и тут уместна только фраза Дениса Ивановича Фонвизина:

Вот злонравия достойные плоды!

Однако третий закон Ньютона никто не отменял: иллюстрацией служит басня «Лис и петух», (Le Renard et le Coq; V; XXVII), этакая вольная интерпретация Федрова сюжета о повесившемся коте и крысах[32], кстати, весьма популярного и в нашей литературной среде (достаточно вспомнить сказку В.А. Жуковского «Как мыши кота хоронили» или стихотворение «Как мыши с котом воевали» Н.А. Заболоцкого); только опытный петух (как тут не вспомнить Пушкина?[33]) не дал устроить лису бойню.

Продолжить хвалу разуму, опыту и просвещению хотелось бы басней «Два кролика» (Les deux Lapins, V; XXIX), перекликающейся и с Ромулом[34], и с первым томом[35] (хотя и здесь удивляться нечему: максима о том, что страшна не стрела, а руки, что эту стрелу пускают, актуален и поныне: открытие деления атомных ядер, например, у американцев вылилось в Хиросиму, а у СССР — в Обнинск[36]).

Подводя промежуточный итог, я хотел бы заметить, что нет ровным счетом ничего удивительного в том, что, встретившись с принципиально новым (а Первая Мировая война в 1914 году, Просвещение и усугубленное разочарованием в новом монархе нарастание революционной ситуации во Франции второй половины XVIII века — явления принципиально новые для своего времени), человек первым делом (отойдя от шока, конечно) вспоминает, а видано ли было такое ранее. По большому счёту, именно этой универсальной реакцией на шок обусловлены отход Стравинского от дягилевской цветастости к неоклассической чистой красоте и дальнейшее вворачивание вглубь веков, именно этой реакцией обусловлено обращение Буазара к античным авторам, дабы причаститься традиционных семейных ценностей, обжигаемых свечами балов и салонов Марии-Антуанетты, ведь сколько басен о семье, терпении и заботе сосредоточено именно в этой книге! Но самое интересное в том, что на обращении к старому создавалось новое: Игорь Фёдорович Стравинский является одним из четырёх композиторов, чьи идеи, поиски, наработки и стиль кардинально изменили музыкальный язык в XX веке; Буазар, придав басне некоторую инаковость, также гремел в своё время (достаточно вспомнить фразу[37] Антуана де Ривароля[38]). Хотя что уж говорить о весьма умеренных новаторах, если даже Владимир Ильич Ленин, которого невозможно упрекнуть в консерватизме и ретроградности, писал и вещал с высокой трибуны, что без всестороннего изучения и критического осмысления всего культурного наследия человечества новую пролетарскую культуру не построить. «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество», — так звучали его слова на 3-м Всероссийском съезде Российского коммунистического союза молодежи 2 октября 1920 года. Стало быть, лишь общество, чтущее свою историю, способно двигаться к новому; обществу же, желающему лишь безоглядно потреблять новое, боюсь, и не дано иных изобретений, кроме граблей, селфи-палки и, периодически, велосипеда.

Пролог

Сладчайшему отдохновению спутница, уединение,

И Вы, что зовётесь владетельницею в лесах

Под сенью кроны зелёной, у волн хрустальных берега,

Я сызмальства вас научился запечатлевать в карандашных штрихах,

О Муза, что прячется меж пасторальных пейзажей,

Улыбкой своей наградите строк новых полотна;

Направьте же кисть мою, пусть на портретах покажутся

Те люди, что в образах этих узнают себя удивлённо.

Чем больше я наблюдаю животных,

Тем больше я вижу, они с нами схожи,

И страсти их на правдивых полотнах

На страсти людские зеркально похожи.

На сцене же мира сего всякий раз

Что вижу я? Ах! Моих лицедеев да в масках разнообразных.

Вот лев, угрюм, одинок,

Чьи очи сверкают огнём, а сам он рычит там, где света не много;

То образ наших тиранов:

Тигр, тем боле жестокий, чем больше злодейств на нём оставят отметины,

Чьи глаза улыбаются жертвам,

Подобных я нахожу вновь и вновь средь придворных и меж вассалов.

Но средь героев злодейской стати

Порой нахожу я и боле приятных.

Непорочны животные, лишённые ревности,

Малых сих, право, можем и среди нас найти.

И в обожаемом принце[39], отце Отечества,

Готовом ради народного благоденствия

В жертву всё самое ценное приносить нощно и денно,

Мне видится пеликан в благороднейшем проявлении:

Когда его щедрый клюв надорван с боков,

Он скармливает птенцам и рыбу, и кровь.

Когда сей отец, одеревеневший под инеем лет

Ждёт пользы напрасно от крыльев своих, которым судьба отмереть;

Если я вижу стайку его птенцов,

Что, требуя, повышают силу своих голосов,

Узревши картину, что явлена лишь на минуту едва ль мне,

Узнаю вновь живой я пример той самой цапли,

Что с течением дней становится вялой, —

То покорность немая законам природы;

Голодая в холодное время года,

Отдаёт она то, что весной задолжала.

Но пошатываясь под тяжестью жизни,

Расплескаю я боль, что во мне накопилась,

В души верных друзей, что даны мне богами,

Коль очищенным буду из глаз их слезами,

Возрождаюся я, отыскав себя вновь,

Счастлив боле всего мукой перенесенной!

Вместе с тем удивлён, как глубок мой покой,

Снова вижу я, сколь одинок во вселенной

Человек, что знаком с обаянием дружбы…

И ему ж одному проливать слёзы нужно,

Окружённому мерзостью злой,

Видимой иль придуманной.

Эй, вокруг! Обитатели приторной тени,

Ах, как много у вас преимуществ пред гением!

Ведь неведомы вам наслажденья напрасные,

Сожаления и покаяния:

Как чиста ваша блажь, как легки ваши кары;

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Спор о древних и новых — полемика во Французской академии конца XVII века вокруг сравнительных достоинств литературы и искусства античности и современности. Сторонникам античности как непреходящего и недостижимого образца («древним») противостояли критики античности и сторонники теории прогресса в литературе и искусстве («новые»). Лидером «древних» был Николя Буало, лидером «новых» — Шарль Перро.

2

Ка́рло Джезуа́льдо да Вено́за (1566–1613) — итальянский композитор. Вошёл в историю музыки как автор мадригалов уникального хроматического стиля.

3

Гийом Дюфаи́ (1397–1474) — франко-фламандский композитор, один из родоначальников нидерландской школы. Музыкальное наследие Дюфаи включает духовную музыку (мессы, мотеты, магнификаты, гимны, антифоны), а также разнообразные светские песни (шансон).

4

«Симфо́ния № 2 (St. Florian)» — симфония советского и российского композитора Альфреда Шнитке (1934–1998) из шести частей для солистов, камерного хора и симфонического оркестра, завершённая в 1980 году. Создана под влиянием посещения автором монастыря Святого Флориана в Австрии, что отразилось в её названии, по заказу Симфонического оркестра Би-би-си. Впервые исполнена этим же оркестром под управлением Г. Рождественского в Лондоне 23 апреля 1980 года, московская премьера состоялась в январе 1981 года. В основу симфонии положены мелодии из градуала VIII-IX веков.

5

Мари́ де Франс, или Мари́я Францу́зская (около 1160 — после 1210) — одна из самых известных средневековых поэтесс XII века. Автор сборников «Лэ Мари де Франс» (Les Lais de Marie de France) и «Басни» (Izopet), поэмы «Чистилище Святого Патрика» (L'Espurgatoire Seint Patriz), а также агиографического сочинения «Житие Святой Одри» (La Vie Seinte Audree), написанных на англо-нормандском языке.

6

Хотя басни сборника «Расширенный Ромул» отличаются и от басен Буазара, и от басен Марии Французской, да и переведены не кем-нибудь, а самим Михаилом Леоновичем Гаспаровым (а это архиавторитет для любого переводчика, знакомого не только с собственным снобизмом, а ещё и с совестью), цитировать их здесь — нарушение авторских прав; посему рекомендую сии басни к самостоятельному ознакомлению; поверьте, оно того стоит.

7

Исаак де Бенсера́д (1612–1691) — французский поэт при дворе Людовика XIV, драматург; ставился современниками в один ряд с Корнелем за благородство и чистоту языка.

8

Деятельность «международного общественного движения ЛГБТ» признана экстремистской и запрещена в ноябре 2023 года Верховным Судом Российской Федерации. Я также осуждаю деятельность данного сообщества и заявляю, что упоминание нетрадиционных отношений не имеет целью пропагандировать подобную мерзость.

9

Так говорит Господь: за три преступления Тира и за четыре не пощажу его, потому что они передали всех пленных Едому и не вспомнили братского союза. Пошлю огонь в стены Тира, и пожрет чертоги его.

10

но говорю вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам.

11

Фрагмент басни Жан-Жака Буазара «Le Cheval, le Bœuf, le Mouton et L'Ane» («Конь, вол, баран и осёл», см. Приложение 1).

12

Жан-Фредери́к Фелиппо́, граф де Морепа́ (1701–1781) — французский государственный деятель. В период с 1723 по 1749 год занимал пост государственного секретаря по делам военно-морского флота при короле Людовике XV. После долгой опалы, закончившейся в 1774 году сразу после восшествия на престол Людовика XVI, назначен государственным министром, и находился в этой должности вплоть до своей смерти в 1781 году. По замечанию отдельных французских историков, деятельность Морепа после возвращения из опалы характеризуется сведением счётов с наследием умершего Людовика XV. Упорные преследования Морепа разрушили сформированный покойным королём непопулярный триумвират в составе канцлера Мопу, генерального контролёра финансов Терре и государственного секретаря герцога д’Эгийона, которому за три года работы удалось успешно оздоровить финансовую систему Франции и поднять авторитет королевской власти.