Книга странствий

В эти дни ещё можно было выбрать направление эвакуации. Мама назвала Горький, потому что там жил её старший брат Миша.

Дорогу до Горького Ромка проспал. Видимо, матери удалось занять место, где можно было уложить мальчонку. Да и люди наши к детям во все времена и во всех обстоятельствах относятся тепло, даже жертвенно.

С вокзала в Горьком на трамвае добрались до центральной, «верхней» части города. Из окна трамвая Ромка с удивлением рассматривал широкую реку-в Москве такой не было. Город казался пустым и тихим – на улицах людей и машин почти не было.

Запомнилась первая встреча с маминым братом и его женой. Брат – дядя Миша – оказался крупным, красивым и ласковым, Ромку гладил по головке и называл «детинька». Работал он экономистом в банке. Жена его – небольшого роста седая женщина-работала бухгалтером в главном городском кинотеатре «Палас». Жили они в 12-метровой комнате трехкомнатной коммунальной квартиры. Треть комнаты занимала двуспальная кровать, ближе к окну стояли стол и два шкафа. Из разговоров взрослых запомнилось, что на электричество введен «лимит», что продукты отпускают по карточкам. Но главной, пожалуй, темой разговора были взаимные расспросы о судьбе родственников. Мама рассказала о московском брате Иосифе, с которым виделась часто, о его детях – Беллочке и Саше. С младшим братом Оскаром, жившим с семьей в Минске, мама и дядя Миша в последнее предвоенное время только переписывались, а сейчас, когда в Минске уже были фашисты, их судьба была неизвестна и вызывала большую тревогу.

Кстати, вспомнили, что здесь, в Горьком, живёт дальний пожилой родственник жены Оскара (почему-то взрослые не упоминали его имени, а называли «старче»), который работает хозяйственником в училище, и там же в подвале ему выделен уголок для проживания. Это давало надежду найти у него временный приют. На ночь для Ромки с мамой постелили на полу в проходе что-то мягкое. Но было ясно, что надолго разместиться здесь нереально.

Буквально на следующий день мама с Ромкой двинулись на поиски «старче». Его нашли в техническом подвале училища на улице Лядова. В подвале было переплетение труб и проводов, где-то капало, где-то шипело, было сыро и полутемно. Но в отгороженном отсеке, который «старче» приспособил под жилье, было небольшое оконце и оказалось возможным соорудить топчан из досок для Ромки и мамы. Конечно, «комфорт» относительный.

Впереди была осень, за ней – зима. Что будет с условиями в подвале в холодное время – одна тема разговоров. Отсутствие тёплой одежды и проблема питания – другая. Всё это формировало атмосферу тревоги. Полки магазинов были практически пусты. Работающим выдавали талоны, на которые не всегда можно было что-то получить. У старче оказался случайно запас фасоли, которую Ромка, когда терпеть голод становилось невмоготу, всухую разгрызал и жевал. Чтобы маме устроиться на работу, нужно было куда-то пристроить Ромку. Маме удалось определить ребёнка в детский сад на улице Ульянова, рядом со сквером Дома пионеров. Но к зиме у него совершенно отказали ноги, и мама возила его туда на санках, а там он сидел весь день верхом на стуле лицом к спинке. Возможной причиной были резкое изменение в питании и стресс. Там он и встретил новый 1942 год. Имеется фотография 18 малышей в маскарадных костюмах, воспитательницы и «Деда мороза», на обороте которой почерком мамы написано: «Снимок с детским садом в г. Горьком 4/142 г. (у ёлки)», на которой в левом нижнем углу виден Ромка в костюме зайчика.

Так, в холоде и голоде, перезимовали. С весной, солнышком настроение улучшилось, ножки понемногу начали слушаться, надо было решаться на что-то новое. У дяди Миши по службе были контакты с руководителями предприятий области. С его помощью мама получила работу экономиста (но без жилья) на спиртзаводе в Чугунах. Это в 100 километрах от Горького, в Воротынском районе. Сначала они с Ромкой жили в соседнем Варварино, где Ромка на весь день оставался один в доме с пожилой хозяйкой. Мама работала допоздна, а хозяйка топила печь, и закрывала трубу ещё до полного прогорания дров, так что у мальчонки начинала болеть голова, и он на грани потери сознания выбирался на лестницу в сени. Лучше мёрзнуть, чем мучиться в угаре.

В Чугунах у спиртзавода был детский сад, располагавшийся в двухэтажном доме с печным отоплением. Договорившись, что туда примут ребёнка, мама нашла в Чугунах и комнату у Лизы Дедюкиной. Нехарактерная для местных внешность и совсем экзотическая фамилия мальчика не проходили без последствий. Деревенские старшие мальчишки в пути и на входе «угощали» его кличками, снежками и тумаками. Так что девочка лет четырнадцатипятнадцати (тоже из эвакуированных) временами сопровождала его, при этом доставалось и ей. Наверное, непривычно чёрная шевелюра подвигла одного из «коллег» по садику сбросить Ромке на голову полено со второго этажа, когда он был на первом. Пролом, кровотечение. Может быть, этим эпизодом объясняются отдельные странности в его поведении и сейчас, спустя восемьдесят лет.

Там же, в Чугунах, детей выводили летом на подкормку, когда появлялась земляника. В чём состоят рецепт и технология: сорвать лист берёзы, сорвать ягоду земляники, положить ягоду на лист и свернуть эту композицию пирожком, после чего съесть. Эти выходы за пределы деревни вызывали у Ромки восторг и ассоциации с рискованными, опасными, смелыми экспедициями, о которых отец читал и рассказывал ему в Москве.

Большим лакомством считалась дуранда.

По справедливости надо сказать, что деревенские сочувственно относились к «вакуированным». Квартирная хозяйка Лиза помогала из своих скудных даров огорода. Когда услышала, что созрела малина, втолковала маме, как найти её заросли совсем недалеко от деревни.

Собирая в лесу малину, мама организовывала витаминную поддержку дома. Преимущественно собирала на опушке, чтобы по звукам не терять направление для возвращения. Сильная близорукость и полное неумение ориентироваться заставляли проявлять осторожность. Однажды, как она рассказывала, она отчётливо услышала, как кто-то шумит и дышит по другую сторону куста. Когда она окликнула: «кто тут?», этот кто-то с треском бросился наутёк. Скорее всего, малиной лакомился медведь. И ещё один источник пополнения их рациона – погибшие куры. Дело в том, что в те годы Казанское шоссе проходило по деревенской улице (позже шоссе прошло в километре от деревни). И хоть и не часто, по ней пролетали машины. Попавших под колёса кур хозяева не ели, а отдавали «вакуированным».

Большим событием того лета был приезд отца. Ему в Москве сделали операцию, после чего полагался длительный больничный отпуск. И он приехал к семье. Чтобы не сидеть на шее, устроился ночным дежурным на конюшню и спал там около лошадей.

Из рассказов отца: характерный для Москвы того времени и трагический с позиций ребёнка эпизод. У отца в Москве был давнишний близкий друг Александр Александрович, в семье которого любимым членом была собака (такса, кажется). С продуктами питания стало настолько туго, что все они были на грани гибели от дистрофии. Александр Александрович с собакой и чемоданом выехал из города, зашёл в глухой лес, уложил собаку в чемодан, запер чемодан и, оставив его в лесу, вернулся в Москву. Ромка горько плакал и во время рассказа, и позже, вспоминая эту историю.

Из писем дяди Миши стало известно, что московский дядя Иосиф с семьей находится сейчас в Куйбышеве, куда в критические для Москвы дни эвакуировали наркоматы и Госплан, в котором он работал.

Осенью дядя Миша сообщил, что договорился с директором Фокинского Варзавода о работе для мамы с предоставлением казенного жилья. Завод занимался приготовлением провизии для армии – варенья, сухих овощей. Не колеблясь и не раздумывая, мама стала готовиться к переезду.

На деле обещанное жилье оказалось свободной от оборудования частью цеха. Хлеб мама пекла сама в печи (и этому пришлось научиться!). Малышу разрешалось слепить свою маленькую булочку из ржаного теста и запечь вместе с большой.

Здесь состоялось первое публичное выступление Ромки. Дело было в январе. Мама взяла его на торжественное собрание, посвящённое дню памяти Ленина. После официального доклада партсекретаря Варзавода прозвучал вопрос: «Кто хочет выступить?» Наступила тишина, желающих не было, и на сцену пошёл малыш, которому ещё не исполнилось и шести. Там, встав на табуретку, он прочитал стихотворение о Ленине «Когда был Ленин маленький, С кудрявой головой…». Успех был грандиозный.

Весной маме выделили участок земли в 5 км от деревни, на котором она посеяла просо (это при её-то зрении, плохом сердце, отсутствии опыта и полном неумении ориентироваться), а потом собрала урожай и на себе принесла домой. Работали тогда без выходных и ненормированно, так что свои «сельхозработы» она производила в темноте.

На полях колхоза появилась новая «тягловая сила». Поскольку тракторы и лошади были с началом войны изъяты для нужд фронта, на посевную прислали верблюдов. И они исправно тянули плуги, бороны и сеялки.

А Ромка там был предоставлен самому себе. Свободно передвигался по селу и ближним окрестностям, воображая себя первопроходцем. Однажды в небе раздался незнакомый звук работающего мотора. Найдя глазами источник звука, мальчик впервые близко увидел самолёт, снижавшийся над полем и затем севший недалеко от околицы. Вместе с местными мальчишками он бросился в том направлении, но подойти вплотную им запретил оставшийся у самолёта военный.

В Фокино не было ни детского сада, ни школы. Поэтому остро встал вопрос о новом переезде. И теперь дядя Миша договорился о работе для мамы в Михайловском.

Это на восток от Горького, вниз по Волге около 130 км, на другом – левом – берегу Волги. Довольно большое село: там и затон для отстоя судов, и судоверфь, и леспромхоз. Село в 3 км от Волги, а детсад, куда мама устроила ребёнка – в затоне, недалеко от берега. Жили, конечно, в частной избе, где им предоставили «переднюю» – довольно большую и светлую комнату. В детсад Ромка ходил сам, иногда после сада заходил к маме, она работала экономистом в конторе леспромхоза. И на берегу, и в жилой части села было что посмотреть, так что Ромка исходил всё интересное. Когда ему было без двух месяцев 7 лет, в детсад пришли из школы познакомиться с потенциальными первоклассниками. Он был признан годным и первого сентября пошёл в школу. О школе воспоминаний не сохранилось, но через несколько дней туда нагрянула мама (отпросилась с работы), поговорила с учительницей. Видимо, та произвела неблагоприятное впечатление (мама потом говорила, что она и по-русски говорить не умеет), потому что мама увела сына прямо с уроков и упросила директрису детсада в порядке исключения подержать его ещё некоторое время. Кстати, по некоторым признакам заведующая детсадом была тоже из эвакуированных – она отличалась литературным русским языком, без элементов местного говора.

В меру своих сил и существенно им помогал дядя Иосиф. Московская семья ко времени жизни Ромки с мамой в Михайловском вернулась в Москву. Дядя присылал в Михайловское посылки с «мелочами» – галантереей, которая в Москве ещё была, а для села иголки, булавки, резинка и прочее подобное были большой ценностью, с восторгом расхватывались сотрудницами мамы и оплачивались продуктами из их хозяйств, что очень поддерживало эвакуированных москвичей.

Этот период запомнился травлей со стороны местных мальчишек и бурным весельем на Пасху весной 1945 года. На поляне недалеко от конторы лесхоза воздвигли качели с высокой перекладиной. Ромку почти насильно усадили на дощечку и раскачали до таких высот, что у него помутилось сознание, и он готов был спрыгнуть. К счастью, у кого-то из проходивших взрослых хватило ума остановить это развлечение.

Михайловское, 1944 год

А немного позже – день Победы. Детей отпустили раньше из детсада, на площади масса кричащих, ликующих людей.

Мама же стала пробиваться поближе к цивилизации. Опять помог дядя Миша, и они оказались в районном городке Семёнове. Это в 70 км от Горького на железной дороге Горький-Киров, около 20 тыс. жителей. Переезжали на полуторке. Опять частный дом почти в центре городка, недалеко двухэтажная школа, а на окраине – лагерь для военнопленных немцев, которые производили что-то из товаров народного потребления. Там мама опять получила работу экономиста в конторе лагеря, а Ромка снова пошёл в первый класс.

Школа № 4 около Ложкарной площади маму по своему уровню устраивала, учительница Глафира Васильевна Худякова была несравненно более профессиональна, чем та, в Михайловском. Как драгоценная реликвия сохранились с тех пор табель успеваемости за первый класс и коллективная фотография с учительницей в центре первого ряда.

Но большую часть дня мальчик был предоставлен себе самому. На несколько месяцев зимы его даже приняли в детский сад, откуда он приходил в холодную избу, зажигал керосиновую лампу и растапливал печку, чтобы прогреть избу до прихода мамы. В контору лагеря он тоже ходил, и его запускали на территорию лагеря, где было безопаснее, чем на воле. Немцы с ним возились, играли, сделали ему самокат на шарикоподшипниках, на котором он катался по единственной в городе 300-метровой асфальтовой дорожке в центре. Мама брала его с собой в баню (женскую), где он встречал своих одноклассниц (хи-хи).

Запомнилось событие – охотник продал маме на мясо убитого им глухаря.

Несколько штрихов, характеризующих уровень Ромки в то время.

В детском саду у него несколько необычный статус: спать не обязательно, зато быть на улице можно сколько угодно. И вот он ползёт по двору детсада по-пластунски в глубоком сугробе «как разведчик на линии фронта», забивая рукава и валенки снегом.

Открутив от маминого театрального бинокля объектив, он хвалится им в классе, что-то рассматривает через него, пока Худякова не отбирает у него эту ценность. Вернуть объектив так и не удалось: она его потеряла.

На дом задали стихотворение. Чтобы заучить его, он его громко декламирует в будке туалета около маминой работы. В другой половине туалета-мамина сотрудница, которая потом хвалит в конторе его декламацию.

Из детсада домой он возвращается раньше мамы, растапливает печь в остывшей избе. Чтобы загорелись сырые дрова, поливает их керосином. Нечаянно керосин проливается на пол. Чтобы он скорее высох, и не было нагоняя от мамы, ребёнок подогревает лужу на полу горящей газетой; к счастью, пожара не случилось.

Кончились мамины силы в части проживания в глуши, на частных площадях. Летом мама с Ромкой снялись и поехали в Москву. Там разместились в «казарме», в которой отец провёл войну, и где ещё оставалось несколько десятков коек. Но, поскольку это была мужская казарма, им ширмой отгородили уголок. Возможно, территориально это было в районе Бульварного кольца.

Мамина сверхзадача состояла в восстановлении московской прописки и получении жилья или новом трудоустройстве вне Москвы, но обязательно с предоставлением жилья. Безусловно, мечты были связаны с ним – жильём.

Но их прежний дом был во время войны уничтожен в результате попадания бомбы. Это послужило формальной причиной отказа. Власти Москвы жёстко держали оборону.

Наиболее чётко из периода пребывания в Москве вспоминаются два сюжета.

Малыш один гуляет около их временного пристанища. Недалеко-трамвайная остановка. Он проходит туда, входит на ступеньки вагона трамвая, выбирает момент, когда трамвай снижает скорость на спуске и повороте и «десантируется» (двери вагонов тогда закрывались вручную, а в тёплое время просто были открыты). Выпрыгивает перпендикулярно движению, поэтому падает на бок и больно ушибается о булыжную мостовую.

Другой сюжет, уже когда было ясно, куда они едут. Это огромная территория госскладов вещей эвакуированных москвичей. Они с мамой получают свои ящики, долго сортируют вещи, отбирая необходимый минимум, вновь укладывают отобранное в ящики, отвозят на товарную станцию Казанского направления и отправляют «малой скоростью» (это дешевле) по своему новому адресу (вещи пришли через полгода).

Все европейские варианты трудоустройства при участии дяди Иосифа, работавшего в Госплане, были без гарантии жилья – города были сильно разбиты, восстанавливалась в первую очередь промышленность. Единственное место, которое дядя сумел оговорить с приезжавшим директором (его фамилия была Май) – это городок на Дальнем Востоке, ткацкая фабрика, где обещали жильё.

Общий вагон номер десять поезда Москва – Хабаровск закрыл для Ромки с мамой одни двери и открыл другие. Маму он навсегда увозил из Москвы. А Ромку он безвозвратно увозил из детства и распахивал бескрайний и полный приключений мир испытаний и открытий.

Рыбные страсти

Судьба была не слишком милосердна к этой семье. Обычная благополучная московская семья, где они всеми силами создавали уютное гнёздышко. Потом дом поставили на капитальный ремонт. Потом, за неделю до момента, когда маленькому Роме исполнилось четыре, на страну обрушилась война.

Какая волна горя и слёз прокатилась по стране, страшно вспоминать. Но для каждой отдельной семьи горе было так же горько.

И для этой семьи, о которой рассказ.

С началом войны отец, корректор-полиглот в Госполитиздате, перешёл на казарменное положение (в Москве) и до конца войны жил в спортзале издательства.

На этом история полной семьи заканчивается. Остаётся мать-одиночка с нездоровым сердцем и плохим зрением.

Мама с ребёнком и одним чемоданом (без зимней одежды) была эвакуирована из Москвы. Сначала они оказались в Горьком, там нелегально перезимовали в холодном подвальном помещении училища, где работал их дальний родственник. То ли от условий жизни, то ли от недостатка питания у Ромы отнялись ноги, и мама перед работой на санках отвозила его в детский сад.

Следующим летом начались их скитания по Горьковской области в поисках работы (для мамы) и жилья. Всего за время войны они сменили пять мест обитания, проживая в случайных углах (в частных деревенских домах) и перебиваясь с пшена на воду. Чтобы не умереть с голода, в одном из этих мест мама посеяла в 5 км от деревни, где они в тот момент жили, просо, – конечно, первый раз в жизни-в университете этому не учили. Осенью она собрала урожай и на себе принесла его. И это при зрении минус 10 диоптрий и в ночное время.

В другом месте детей из детсада выводили летом на подкормку, когда появлялась земляника. Ягодка с берёзовым листком – вкусно и полезно. Большим лакомством считалась дуранда. И ещё один источник пополнения семейного рациона-погибшие под колёсами проходящих машин куры. Хозяева таких кур не ели, а отдавали эвакуированным.

Были приложены невероятные усилия, чтобы летом 1945 года переехать в райцентр Семёнов, где была школа и возможность хоть изредка выезжать к родственникам в Горький. Следующим летом провели месяц в Москве в попытках восстановить московскую прописку. Это оказалось невозможным, ибо их дом был уничтожен в результате бомбёжки. Московские власти прочно держали оборону.

Единственное место, где гарантировали квартиру – небольшой город на Дальнем Востоке. ОБЩИЙ (то есть без мест для лежания) вагон длинного состава. Ехать предстояло 10 суток. Отец отказался покинуть Москву и двинуться в неизвестность.

Запомнилась охота за кипятком и какими-нибудь продуктами на станциях. Запомнился Байкал. Местами вагоны проходили по карнизам берега, едва не касаясь скальной стенки. Десятки тоннелей, крутые повороты, когда в окно одновременно видны паровоз и хвост состава. Опытные пассажиры предупреждали, где нужно покупать омуля – копчёного, солёного.

Наконец, прибыли. Город в общем неплох, на улицах много зелени, в том числе кедров. Хуже было с продуктами. В центральном гастрономе было два продукта: развесные солёная горбуша и икра. Немного разнообразнее был ассортимент базара. Запомнилось, что зимой молоко продавали твёрдыми дисками в форме миски. Кстати, зима наступала 7 ноября и прочно, с порядочными морозами и солнцем.

Но на одной солёной горбуше не проживёшь, тем более что завод и посёлок, где мама с Ромкой получили, наконец, казённую комнату с центральным отоплением, отстоял от города на десяток километров. Как выживали? Жили за счёт огорода, козы, кур и кроликов и рыбной ловли.

При крайней ограниченности финансов у мамы хватило размаха на «подъёмные», которые полагались переселяющимся на Дальний Восток, купить Ромке велосипед. Овладение им далось нелегко. Ушибов и ссадин от падения было не счесть, зато, покорившись, велосипед стал незаменимым помощником в хозяйственных делах.

Трудно себе представить маму с этим хозяйством при зрении– 10, практически 12-часовым рабочим днём и 10-летним помощником? Именно поэтому на Ромку легли недетские заботы и нагрузки. Потому же добыча рыбы как полновесного компонента рациона заняла весомое место.

В километре от их дома было длинное глубокое озеро. В тёплое время года Ромка вскакивал на рассвете, хватал удочку, авоську, банку с накопанными накануне червями и по мокрой траве мчался к озеру. На крутом бережке у него была присмотрена ступенька, с которой он забрасывал в воду леску с насаженным на крючок червяком. Долго ждать не приходилось. Обитающие в этом озере ротаны тоже как будто ждали этого червячка. Быстрые и вечно голодные, они не раздумывая бросаются на всё съедобное. Триста-четыреста граммов – обычный вес. Двух-трёх рыбок было достаточно на день-два. Надо бежать домой, чтобы успеть позавтракать и не опоздать в школу. Мама за время его отсутствия успевала сделать «болтушку» для козы и подоить козу. Теперь эта мощная и гордая особа по имени Катька клала маме голову на плечо во время дойки. Хотя в первые недели притирки дойка маме стоила едва ли не таких же потерь, как Ромке освоение велосипеда. В университете этому не учили.

Во время каникул объём обязанностей Ромки возрастал. После завтрака он шёл в сарай и проверял, какая из кур сегодня с яйцом – таких надо оставить в сарае и покормить, остальных выпустить на «вольный выпас». А еще покормить кроликов.

Иногда маме становилось жаль поднимать мальчонку рано, и она сама отправлялась на рыбалку. Здесь процесс выглядел несколько иначе. Ромка с вечера насаживал на крючок червяка, крючок с наживкой заворачивались в мокрую тряпочку. Мама утром шла к озеру и старалась забросить леску как можно дальше. Куда попадала снасть и в каком положении был поплавок, она не видела. Просто, выждав несколько минут, подтягивала леску к берегу. Почти наверняка на крючке уже сидел ротан. Бросив его в авоську, мама шла домой. Снимать рыбу с крючка мог только Ромка, ибо ротаны имели обыкновение решительно заглатывать добычу, и глубоко. Обычно на приготовление блюда из рыбы времени утром не хватало, и её заворачивали в крапиву, где она нормально сохранялась до вечера.

И совершенно обязательная утренняя обязанность Ромы-с козой отправиться «в поход». Катька, как собака, никуда от хозяина убежать не стремилась, шла рядом. Они вместе находили подходящий вкусный лужок и пару часов проводили на нём. Ромка в это время читал или вырезал что-нибудь ножиком. Во второй половине лета выходы приобретали деловой характер: в дубовой роще заготавливались веники в качестве зимнего корма. Домой веники доставлялись на велосипеде.

В июле–августе наступало время заготовки рыбы на зиму. В нескольких километрах от посёлка, за сопкой, бурным потоком несла свои воды к Амуру река. И в это время она буквально кишела горбушей и кетой, шедшими на нерест. Ромка на велосипеде ехал к реке. И пристраивался около одного из рыбаков. Местные рыбаки выезжали на берег обычно на лошади с телегой, на которой стояли бочки. Рыбак забрасывал на длинном шесте в реку сак – треугольный сачок из сетки – и тащил его, давя вниз, к берегу, к себе. В саке всегда оказывалось несколько крупных рыбин. Рыбак вспарывал им животы, выгребал ложкой икру, а рыбу бросал в бочку. Икра сначала попадала в ведро, затем ведро переворачивалось в одну из бочек. Бочки с рыбой наполнялись доверху быстрее, чем бочка с икрой. Наступал момент, когда вспоротую рыбину бросали обратно в реку. Этого момента как раз и дожидался Ромка.

– Дяденька, кидай в мою сторону! – кричал он. И одну за другой укладывал добычу в свою сумку. После чего гордо возвращался домой с сумкой на багажнике. Разделка и засол добычи были не его заботой.

А мама 12–14 часов на работе. А есть ещё огород, где надо полить, прополоть и много чего ещё. Каково со всем этим справляться десятилетнему мальчишке? Да и все немногочисленные родственники на Западе, как на другой планете. Даже письма туда идут две недели. Стремление «на Запад» было практически всеобщим – у кого были малейшие зацепки, уезжали.

Острый дефицит продуктов, недетская занятость, влажный климат усугубили Ромкины лёгочные проблемы, и мама изо всех сил пробивала перевод на Запад.

Состоялось! Они очутились на заводе в глухом углу Кировской области. Комната в общежитии, опять коза и куры. И школа в девяти километрах в большом рабочем посёлке. Так что мама устроила Ромку на квартиру недалеко от школы, и этот путь в девять километров он проделывал только в выходные. В том числе и при сорокаградусных морозах. Но теперь Ромке было двенадцать.