За тенью великого древа

Чевеио похолодел, он знал Ревана — молодой парень, на два года старше, недавно женился. Смеялся громко, на всю долину и всегда брал с собой на охоту лишний моток тетивы на случай, если порвется. «Запас не тянет», — говорил он и хлопал себя по сумке.

— Где именно? — спросил Чевеио, поднимаясь.

— Там, у подножия, где обвал.

Они спустились вниз, оскальзываясь и съезжая на свежем щебне, хватаясь за выступы. Пыль еще не осела, а висела в воздухе мелкой взвесью, от которой першило в горле. Внизу, у подножия обвала, громоздились обломки: большие и маленькие, острые и гладкие, перемешанные в хаотическую груду.

Тело они нашли не сразу, Ревана завалило по пояс. Он лежал на боку, в неестественной позе, вывернув шею и смотрел в небо открытыми глазами. На лице застыла гримаса удивления, будто смерть подкралась к нему сзади, и он не успел понять, что произошло. Рядом, в нескольких шагах, валялась его охотничья сумка с разорванным ремнем. Кваху отвернулся, его передернуло. Чевеио опустился на корточки и закрыл мертвому глаза, ладонь коснулась холодной и уже неживой кожи. Он молча просидел так несколько минут.

— Надо нести вниз, — сказал он наконец. — Не оставлять же здесь.

— Да, — глухо отозвался Кваху. — Надо нести...

Они подняли тело вдвоем. Оно было тяжелым, казалось, что гораздо тяжелее живого, как бывает с мертвыми и камни под ногами скользили, норовя уйти из-под ног. Шли медленно, никто не говорил ни слова и к полудню они спустились в долину.

Первыми их заметили дети, игравшие у реки и сразу же побежали к хижинам. Весть о происшествии разнеслась быстро, вышли женщины и заголосили, громче всех кричала Орина, мать Ревана. Ее крик, высокий и пронзительный, повис над долиной, как крик раненой птицы. Она бежала навстречу, спотыкаясь, падая и снова поднимаясь, а когда увидела тело, то замерла на мгновение, а потом рухнула на колени и завыла глухо, беспомощно, по-звериному. Чевеио стоял рядом, опустив руки и не знал, что делать, смерть он видел не впервые. Он видел, как умирала его мать — долго, мучительно, сгорая от лихорадки. Видел, как отец угасал от старой раны, полученной еще в молодости. Но каждый раз это было по-разному, каждый раз как будто в первый раз.

Подошел Иарам, он тяжело опирался на посох и лицо его было мрачным, как грозовая туча. За ним, в трех шагах позади шел Ханар. Помощник старейшины не произнес ни слова он просто стоял и смотрел. В его темных глазах читалось нечто, похожее на удовлетворение, глубоко запрятанное, но различимое для того, кто умел читать по лицам. Иарам остановился над телом, толпа расступилась, давая ему дорогу. Старейшина долго смотрел на мертвое тело, потом перевел взгляд на горы, где все еще висело облако пыли над свежей осыпью.

— Он нарушил запрет, — произнес наконец Иарам. Голос его звучал глухо, но разносился далеко. — Реван охотился на восточном склоне в запретный день.

Толпа зароптала, кто-то из стариков закивал, кто-то из женщин всхлипнул громче. Знание о запретном дне об этом старом законе вспоминали редко, но который никто не отменял. Раз в месяц, в новолуние, Древу полагался день покоя, когда никто не имел права проливать кровь. И как раз ночью предшествующей этому дню было новолуние. Чевеио сжал кулаки.

— Мы тоже были там, — сказал он и голос его прозвучал резче, чем ему хотелось. — И мы тоже охотились. Почему Древо убило его, а нас нет?

Иарам медленно повернул голову и их взгляды встретились.

— Древо не убивает, — произнес он. — Древо защищает, но если кто-то нарушает закон, оно отводит защиту. И тогда горы берут свое и правят в своих владениях.

— Это был просто обвал, — почти крикнул Чевеио. — Скалы падают не потому, что кто-то нарушил запрет. Они падают потому, что гора старая и дожди размыли скалу. Если бы Древо защищало, почему оно не предупредило его? Почему не заставило его уйти? Почему вообще позволило ему умереть?

Ропот стал громче, теперь в нем слышались не только горе и страх, но и гнев. Люди смотрели на Чевеио в недоумении и взгляды эти были тяжелыми как камни.

— Ты задаешь опасные вопросы, — тихо произнес Иарам.

— Я задаю вопросы, на которые у тебя нет ответов.

Старейшина побледнел и на мгновение его лицо исказилось той самой тревогой, которую Чевеио уже видел вчера. Но уже в следующий миг Иарам овладел собой. Он выпрямился и поднял посох.

— Реван нарушил запрет, — повторил он громко, обращаясь уже не к Чевеио, а к толпе. — Древо не защитило его, потому что он сам отверг его защиту. Оплачьте мертвого и похороните до заката. И помните: закон это единственное, что стоит между нами и хаосом. Древо хранит порядок, отступитесь от Древа и горы падут на всех нас.

Толпа загудела согласно, некоторые люди одобрительно кивали. Им было страшно, а страх ищет объяснений, лишь бы не оставаться в пустоте.

Чевеио увидел краем глаза как Ханар, стоявший за спиной Иарама, чуть заметно усмехнулся, усмешка была короткой — мгновенный изгиб губ, тут же спрятанный. И он понял: вот кто будет повторять слова старейшины, кто разнесет их по долине, добавив шепотков и слухов. Будут говорить — Реван погиб, потому что Чевеио навлек гнев Древа, засуха, голод, болезнь, смерть если они придут, будут по той же причине, все будет по его вине. Ханар не скажет этого прямо, он будет намекать, будет кивать, вздыхать, пожимать плечами и люди сами додумают и поверят.

Пришел вечер, стало темнеть и Чевеио уже сидел у очага, он не зажигал огня, а просто сидел в темноте и смотрел на холодные угли. Где-то на улице все еще звучали причитания, Орина оплакивала сына и женщины вторили ей, как полагалось по обычаю. Эти звуки, тягучие и монотонные, плыли над долиной, смешиваясь с шумом реки и шелестом листьев. Он перепирал в голове мысли, которые беспорядочно сменяли друг друга: о Реване, о том, как тот смеялся, о лишнем мотке тетивы, о его молодой жене, которая стала вдовой, он думал о Древе. Если оно и вправду обладает силой, почему оно не спасло человека, который никому не делал зла? Почему позволило скалам упасть? Почему молчало, когда можно было предупредить — ветром, шорохом, хотя бы сном? Матери снятся дурные сны, но Древу — всемогущему, всевидящему не снится ничего, и оно никогда не предупреждает о дурном? А скорее всего оно просто не может это сделать? Или еще страшнее — его просто нет как великого Древа, а есть только обычное дерево? Огромное, старое, с толстой корой и густой кроной, но не более того. А все остальное это — страх, закон, запретные дни, гнев Древа все придумано людьми. Чтобы не бояться, чтобы думать, будто вот оно, держит этот мир в порядке.

Чевеио вспомнил утреннюю сцену у Корзины, как Амайя прижалась лбом к коре, ее беззвучный шепот. Он вспомнил, как не решился подойти и понял: он молчал не из жалости, он молчал из страха, из страха потерять ее навсегда. И эта мысль была горькой, как зола. Завтра, подумал он, завтра, после похорон, он пойдет к Нэле. Хватит молчать, хватит бояться. Если Древо не говорит пусть заговорит та, что помнит времена до него.

Занавеска откинулась, вошла Амайя и молча села рядом. Она была в темном траурном платье, подпоясанном простой веревкой, глаза ее были опухшими от слез.

— Ты был там, — сказала она, глядя не на него, а на холодный очаг. — Ты видел, как это случилось.

— Видел.

— Ты мог погибнуть.

— Мог.

Она помолчала. Потом взяла его руку, впервые за эти дни, и сжала. Ладонь у нее была холодной, как речная вода.

— Я боюсь, — сказала она.

— Чего?

— Того, что ты прав.

Чевеио повернулся к ней, она смотрела на него и в ее глазах, впервые с тех пор, как умерла мать, он увидел страх. Страх перед тем, что мир может оказаться не таким, как ей рассказывали, что Древо это просто дерево, что мать не слышит ее, что все эти годы она говорила в пустоту.

— Я не хочу быть просто правым, — сказал он. — Я хочу знать…

Амайя отпустила его руку. Поднялась и пошла. У выхода обернулась.

— Иногда, — сказала она, — знание хуже, чем вера. С верой можно жить, со знанием не всегда.

С этими словами она вышла. Чевеио остался в темноте. За стеной хижины шумела река и где-то высоко, над кроной Древа, поднималась луна, невидимая отсюда, но сполна ощутимая: воздух стал серебристым, появились очертания теней, мир замер в ожидании. Завтра он пойдет к Нэле, завтра он начнет искать ответы, а пока тишина. Только шорох листьев в вышине, похожий на дыхание и шепот.