За тенью великого древа

Закариус Лютый

За тенью великого древа

Глава 1. Долина без неба

Чевеио стоял, прислонившись плечом к нагретому валуну и смотрел, как люди идут к Корзине. Он знал эту цепочку наизусть- сто сорок три шага от крайней хижины до корней. Каждое утро одно и то же. Долина, зажатая в кольце гор, как вода в каменной чаше, была накрыта кроной Великого Древа и только на востоке, где река прорывалась к равнине, виднелась полоска настоящего неба. Но никто туда не смотрел, все смотрели на великое Древо.

Оно царило. Ствол его был подобен башне, сложенной из морщинистой, замшелой плоти. Крона представляла собой целый висячий мир, где ветви толщиной с тело взрослого мужчины переплетались в мощные скрутки, образуя темные своды. И над всем этим бесконечный и монотонный шелест листьев, каждый из которых размером с ладонь охотника. Грандиозные волны колебаний Древа создавало ощущение будто оно дышало. Оно занимало собой полнеба и солнце добиралось до земли лишь короткими и дрожащими пятнами.

За час до рассвета, когда туман еще стелился у корней, началось подношение даров. Люди выходили из хижин, сложенных из речного камня и обмазанных глиной: все племя, около двух сотен душ. Они шли молча, кутаясь в плащи из грубой шерсти. Каждый нес то, что имел и мог поднести: лепешку из ячменной муки, горсть сушеных ягод, пучок целебных трав. Все это надлежало положить в Корзину — огромное плетеное вместилище, установленное у подножия ствола. Корзина была сплетена из ивовых прутьев, она со временем потемнела и пропиталась запахом кислого теста, увядших цветов и портящихся лесных ягод.

Чевеио не участвовал в шествии, хотя сегодня была его очередь нести хлеб. Лепешка, испеченная Амайей, лежала в его сумке, он чувствовал ее тепло сквозь ткань одежды. Амайя пекла хлеб по утрам и делала это с особой сосредоточенностью и нежностью, словно вкладывала в каждую лепешку не только муку, но и часть души. Сегодня Чевеио не положил этот хлеб в Корзину, а просто стоял в стороне, наблюдая за процессией. Он чего-то ждал.

Ему было девятнадцать, он был широк в плечах и узок в поясе, с руками привыкшими держать лук и обрабатывать шкуры, по древним технологиям, переданным ему его отцом, а отцу его дедом. Под грубой тканью охотничьей рубахи угадывались тугие мышцы. На смуглом лице, обветренном горными ветрами, глаза цвета темного янтаря смотрели спокойно и прямо. На щеке, ближе к скуле, белел тонкий шрам — след от когтя горной рыси, с которой ему пришлось схватиться два года назад. Рысь убила его любимую собаку Джиго, а Чевеио убил рысь без малейшего колебания. Тогда он впервые понял, что мир устроен не так, как говорят старейшины: хищник не карает и не милует, он просто охотится.

Еще вчера, возвращаясь с охоты, Чевеио увидел сцену, которая тронула его сердце до самой глубины, увидел то, что не замечали или не хотели замечать другие. На краю поселения у высохшего русла ручья стояла покосившаяся хижина, там жила женщина с ребенком. Мальчику было около четырех лет — маленький, с выпирающими ребрами и глазами, казавшиеся слишком большими на исхудавшем лице. Он сидел на земле и молча смотрел на проходящих мимо людей. Он не плакал и не просил есть, он просто смотрел, как смотрит голодный звереныш, еще не понимающий, что умирает.

Всю ночь Чевеио лежал без сна в мыслях, которые он пытался гнать, но они не давали покоя: «Древо не съест и сотой доли того, что приносят ему люди. А этот мальчик возможно умрет уже через пару дней, если не поест. Мысль была простой, но как удар ножа колола живое, и он уже ночью принял решение действовать.

Он стоял и ждал, пока люди разойдутся, церемония приближалась к окончанию. Последняя женщина, которая делала подношение — жена гончара, полная с красными от работы руками, положила в Корзину пучок сухих колосьев и поклонившись, отошла в сторону.

Наступила тишина, только река шумела вдалеке и где-то высоко в ветвях дерева перекликались птицы. Чевеио выпрямился, готовясь к тому, что задумал. Тело, затекшее от долгого нахождения в одной позе, отозвалось легкой болью в плечах. Он машинально оглядел толпу, ища взглядом Кваху, друга не было. Наверное, он остался помочь матери или опять сидел у реки, считая перекаты. Кваху всегда уходил, когда требовалось что-то обдумать или сделать выбор.

Чевеио достал из сумки лепешку, она была еще теплой, пропеченной до золотистой корки, хлеб пах дымом очага и тмином. Амайя всегда добавляла тмин и говорила, что он помогает от живота. Чевеио посмотрел на Корзину, где уже лежали дары: зерно, плоды, куски ткани, глиняный горшок с медом. Он знал, что все это будет лежать там, пока не сгниет, хотя об этом знал не только он, все знали об этом, но никто не задумывался и не допускал никаких мыслей на этот счет. Затем его взгляд скользнул к краю поселения, где в тени покосившейся хижины сидел голодный мальчик. Он колебался ровно три удара сердца. Одно дело думать о справедливости ночью у очага, другое действовать при свете дня, на глазах у всего племени. Но отец, умирая, сказал ему: «Не стучи в пустоту, сын. Если колеблешься, выбирай умом и сердцем…». Отец был странным человеком, почти изгоем и умер молча, не попросив благословения Древа.

Чевеио решительно зашагал не к Корзине, а прочь от нее, к хижине мальчика. Он шел быстро, опустив голову. Лепешку он держал в руке, имея твердое желание сделать задуманное демонстративно, и лепешка в этот самый момент, казалась тяжелой, как камень. Среди людей, еще остававшихся поблизости, кто-то ахнул, а кто-то зашептался. Чевеио не оборачивался, он все понимал и со злобой, смешанной с обидой, думал о тех, кто сейчас смотрит ему в спину: о людях, которые бездумно шли и клали хлеб для гниения из года в год, из поколения в поколение, не задавая вопросов. Он понял, что не такой как они, что не один из них. Он понял то, чего не понимали остальные и это знание жгло его изнутри.

— Чевеио.

Голос прозвучал негромко, но заставил его остановиться, будто он уперся грудью в натянутую тетиву. Он узнал бы этот голос из тысячи, он мог бы узнать его в шуме горного обвала, в раскатах грома, в гуле ветра над перевалом. Он обернулся, Амайя стояла в десяти шагах. На ней было длинное платье из некрашеной шерсти, подпоясанное кожаным ремешком, к которому крепился мешочек с травами: сушеными, пахучими. Волосы, цвета темной меди, были заплетены в тугую косу, перекинутую на плечо. На лбу, у самых корней волос, виднелась маленькая родинка, которую Чевеио всегда хотел поцеловать, но не решался. Амайя была немногим младше его, но в глазах ее, зеленовато-серых, как вода в лесном озере перед грозой, уже поселилась та особая печаль, что приходит после потери близкого. Она смотрела на лепешку в его руке и ее пальцы, державшие пучок мяты для собственного подношения, сжались.

— Ты украл дар, — сказала она. Так обычно говорят, когда рушится что-то незыблемое, как сами горы. Чевеио покачал головой, он ожидал этой реакции, но сейчас, глядя в ее глаза, слова показались ему грубыми и в нем зародилось некоторое раздражение.

— Я отдам хлеб тому, кто может его съесть.

— Кому?

— Ребенку, сыну Инары. У них третий день нет еды. Ты ведь знаешь Инару? Ее муж погиб в горах прошлой зимой. Она больна и не может работать, никто не помогает им, все слишком заняты подношениями Древу.

Амайя перевела взгляд на Корзину, где лежали дары, обреченные гнить. На ее лице отразилась внутренняя борьба. Чевеио увидел, как подрагивают ее ресницы, как она кусает губу, эту её привычку он помнил с детства.

— Но ведь он был предназначен моей матери, — произнесла она тихо, почти шепотом.

Все остальные клали хлеб для Древа: для силы, для защиты, для урожая. Амайя же, для матери, для той, чей голос она надеялась услышать в шелесте листьев, чей образ искала в узорах коры. Каждое утро она приносила что-то к стволу и стояла там дольше всех, прижавшись лбом к грубой коре, беззвучно шевеля губами. Отнять у нее этот ритуал было, все равно, что убить мать во второй раз.

Чевеио шагнул к ней.

— Амайя...

— Не надо, — оборвала она. — Ты уже все решил.

Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь, гордо выпрямив спину. Чевеио смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри что-то сжимается какая-то особая боль, которую причиняет только любовь, столкнувшаяся с непониманием. Он любил эту девушку с тех пор, как они детьми ловили рыбу в реке, он помнил, как она смеялась, когда у нее сорвалась первая форель. Теперь она уходила и между ними ложилась тень Великого Древа. Он стиснул зубы и продолжил путь.

У самой Корзины, в тени ствола, стоял человек, тоже молодой, немногим старше Чевеио. Одет он был не в простую шерсть, а в темный плащ с вышитым по краю узором листьев, сплетенных в цепь — знак помощника старейшины. Это был Ханар, он стоял неподвижно, скрестив руки на груди и смотрел. Его лицо было узким, с резкими чертами, а глаза темные, глубоко посаженные не выражали ни гнева, ни удивления, а только холод. Так смотрит охотник, изучающий след, чтобы потом, в нужный час, безошибочно найти и настигнуть зверя.

Чевеио встретил его взгляд, но они не сказали друг другу ни слова. Помощник старейшины чуть склонил голову набок — это было похоже на движение ястреба, заметившего добычу. Затем он медленно отвернулся и не торопясь пошел в сторону дома Иарама. Чевеио проводил его глазами и впервые за это утро он почувствовал не просто сомнение, а смутную и далекую угрозу. Хотя Ханар ничего не сказал, но он все видел и это настораживало.

Чевеио дошел до хижины Инары, мальчик все так же сидел у порога, обхватив колени руками. При виде охотника он никак не отреагировал, а лишь перевел взгляд на лепешку и глаза его загорелись в ожидании. Чевеио присел перед ним на корточки и протянул хлеб.

— Бери.

Мальчик медленно, словно боясь, что хлеб исчезнет, протянул грязную ручонку. Взял лепешку обеими руками, поднес к носу и вдохнул запах. Глаза его расширились, а затем он вцепился в нее зубами, жадно, отчаянно, как вцепляется в жизнь умирающий от жажды. Крошки посыпались на его колени. Чевеио смотрел на него и чувствовал, как к горлу подступает ком, не от жалости, но от ярости. От мысли, что огромная Корзина, полная еды, стоит в ста шагах от этого голодного ребенка.

В этот самый миг над долиной пронесся ветер. Он родился где-то в горах, на ледяных пиках, скатился по ущельям и ворвался в крону Великого Древа. Листва отозвалась низким, утробным гулом, тысячи листьев зашелестели разом и звук этот походил на глухой стон, на вздох огромного существа, которое потревожили во сне. Тень под кроной заколебалась, птицы взмыли вверх черной тучей. Люди, что были рядом замерли, кто-то упал на колени, кто-то схватился за амулеты — деревянные кружочки с вырезанным изображением листа.

К Чевеио, тяжело опираясь на резной посох, приблизился старейшина Иарам. Посох его был из черного дерева, отполированного ладонями, с набалдашником в виде головы неведомого зверя. Сам старик был высок, но годы согнули его спину и теперь он смотрел на мир исподлобья, как хищная птица. Лицо его, изрезанное морщинами, напоминало кору Древа, такие же глубокие трещины, такие же тени. Глаза, выцветшие от старости до цвета мутного льда, смотрели остро и цепко. Он остановился в трех шагах, взгляд его скользнул по мальчику, жадно жующему хлеб, оглянулся назад к корзине. А затем старейшина поднял посох и указал им на крону.

— Древо разгневано, — произнес он и голос его, глубокий и звучный разнесся над притихшей толпой, которая снова собралась возле Древа. — Оно чувствует, когда его дары уходят в недостойные руки.

Чевеио встретил взгляд старейшины и не отвел глаз, он намеренно понизил голос, чтобы слышал только Иарам.

— Я ни разу не видел, чтобы Древо ело хлеб. А этот мальчик ест, и он нуждается в нем.

Старейшина ничего не ответил, он долго смотрел на Чевеио. Взгляд его не выражал гнева, скорее в нем читалась глухая, застарелая тревога. На мгновение что-то дрогнуло в его лице, какая-то тень. Затем он отвел взгляд, повернулся и пошел прочь, стуча посохом по утоптанной земле. Каждый удар отдавался глухим эхом, словно сердце долины билось в ритме его шагов.

Вечер наступил быстро, в долине, закрытой кроной, сумерки сгущались раньше, чем в горах. Чевеио сидел у своего очага, огонь был невелик, он не любил жечь много дров. В углу хижины стояли связки стрел, на стене висел лук из упругого ясеня, рядом колчан из шкуры горного козла. Чевеио точил наконечники, камень методично скрежетал о металл и этот звук успокаивал его, приводил мысли в порядок.

Он думал о Древе, что оно никогда не отвечало ему, что мать умерла, когда ему было десять и никакие молитвы не спасли ее, что отец, умирая, даже не взглянул в сторону священной кроны. Он помнил последние слова отца: «Не стучи в пустоту…», — сказал он и Чевеио запомнил эти слова на всю жизнь. Он думал о Ханаре, о его холодном взгляде. Ханар ничего не сказал, но Чевеио знал: этот человек ничего не забывает. Он думал о Нэле, которая жила на краю долины в покосившейся лачуге и которую почти никто не слушал. Она была стара, как сами горы и помнила времена, о которых запрещалось говорить. И еще он думал о том, что завтра нужно подняться в горы, что-то внутри не давало ему покоя и тянуло его туда, он должен увидеть небо.

Входная занавеска откинулась, вошла Амайя. Она не спросила разрешения, как и всегда — просто вошла. Ведь они выросли вместе и знали друг друга лучше всех. Амайя молча села напротив, у самого огня, пламя осветило ее лицо и Чевеио увидел, что она плакала, глаза были покрасневшими, а ресницы слиплись.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она, глядя в пламя. — Моя мать умерла два года назад. Ты помнишь? Ты помогал опускать ее в землю.

— Помню, — ответил Чевеио. Он помнил все: промозглый дождь, запах сырой земли, гроб из сосновых досок и лицо Амайи, бледное как луна и сухое, она не плакала тогда, она просто стояла с каменным лицом.

— Я приходила к ней каждый день. К Древу. Вставала рано, когда еще звезды горели и шла, разговаривала с корой, рассказывала все: как прошел день, что я видела, о чем думаю и мне казалось... — голос ее прервался. — Мне хотелось верить, что она отвечает. Что вот этот шорох — это она. Что она слышит меня. Чевеио отложил стрелу. Огонь потрескивал.

— Амайя...

— Нет, ты послушай, — она подняла на него глаза, полные не пролившихся слез. — Я знаю, о чем ты думаешь… Ты думаешь, что Древо молчит... Ты всегда так думал, с тех пор когда был еще мальчишкой. Но я... я не могу потерять ее снова. Понимаешь?

Чевеио встал, подошел к ней и опустился рядом на колени. Он взял ее руку — маленькую, огрубевшую от работы с травами, с полосками грязи под ногтями и сжал в своей ладони.

— Я никогда не хотел, чтобы ты потеряла ее, я скорбел вместе с тобой. Твоя мать была хорошей и доброй женщиной, я помню, как она пела, я только хочу донести до тебя и до других, одно: не говорите с пустотой. Если хочешь помнить помни, но не приноси еду тому, кому она не нужна, она там просто гниет. Амайя высвободила руку, не резко, но решительно. Поднялась и пошла, у выхода она задержалась и не оборачиваясь, заговорила. Голос ее звучал глухо, как из-под воды.

— Ты не понимаешь. Если я перестану говорить с ней... — она запнулась, подбирая слово, но так и не нашла, просто покачала головой и вышла.

Холодный воздух ворвался в хижину, заставив пламя заметаться. Чевеио остался один, он долго смотрел на затухающий огонь, на оседающие угли, на искры, улетающие в дымоход. В голове его вновь прозвучали слова старой Нэлы, сказанные ему однажды, когда она вцепилась сухими пальцами в его рукав: «Не ищи Небо в ветвях. Подними глаза и увидишь Дом».

Чевеио вышел из хижины. Ночь над долиной стояла тихая и холодная, накрывая ее непроницаемым куполом. Чернела крона Великого Древа и где-то там в вышине, за этой стеной раскинулось небо — необъятное, звездное.

Глава 2. Голос в коре

Утром Чевеио поднялся затемно. Огонь в очаге давно прогорел, только серая зола еще хранила остатки тепла. Он плеснул в лицо водой из глиняного кувшина, вода была холодной, колючей, пахла речным камнем и окончательно проснулся. Сон ушел быстро, как обычно было перед предстоящей охотой. Чевеио не любил долгих пробуждений, мир требовал действий, а не размышлений в полудреме. Он надел охотничью рубаху из плотной шерсти, проверил тетиву лука, она была тугая, словно поет под пальцем и пересчитал стрелы в колчане. Стрел было ровно тринадцать штук, наконечники вороненые, древки прямые, как натянутая нить. Оперение из перьев горного ястреба, он собирал их прошлой весной на перевале, рискуя сорваться со скалы. У пояса в ножнах из сыромятной кожи, покоился охотничий нож с широким лезвием, способным освежевать горного козла за четверть часа.

Он откинул занавеску и вышел наружу, долина еще спала. По земле стелился густой и белый, как молоко горных коз, туман. Стелился и у корней Великого Древа, скрывая Корзину и утоптанную вокруг землю. Ветви наверху едва угадывались — темные, размытые и похожие на руки утопленников, тянущиеся из глубины. Вокруг было тихо, только река шумела где-то вдалеке, да одинокая птица пробовала голос в вышине — то кричала, то умолкала, будто пугалась собственного звука.

Чевеио постоял немного, вдыхая холодный воздух, потом закинул лук за плечо, поправил колчан и зашагал к краю долины в направлении гор. Он еще не дошел до тропы, как заметил, что возле Корзины, где туман был особенно густым, кто-то стоял. Чевеио узнал бы эту фигуру из тысячи, это была невысокая и стройная девушка, с тугой косой, перекинутой на плечо. Амайя пришла раньше всех, как обычно приходила каждое утро с тех пор, как умерла её мать. Чевеио остановился в тени крайней хижины, он не хотел, чтобы она его заметила. Амайя стояла у самого ствола, прижавшись лбом к морщинистой коре. Губы ее шевелились беззвучно, едва заметно. Она говорила с матерью, рассказывала, что не могла рассказать никому из живых. В руках она держала пучок сушеной мяты — свой утренний дар. Пальцы ее гладили кору, как гладят лицо близкого человека. Чевеио смотрел немного пригнувшись, ему хотелось подойти, положить руку ей на плечо и сказать: «Оно не слышит тебя. Оно никогда не слышало». Эти слова уже были у него на языке именно их он много раз повторял про себя ночью. Но он не мог их произнести сейчас, особенно после того, что случилось вчера.

Он отступил глубже в тень и стараясь не шуметь, пошел прочь. У хижины Кваху он остановился. Она стояла чуть на отшибе, сложенная из тех же речных камней, но побеленная известью, мать Кваху любила, чтобы все было опрятно. Видно было, что внутри светло и значит уже не спали. Чевеио хотел окликнуть друга, но не успел, занавеска откинулась и Кваху вышел сам.

Он был выше Чевеио на полголовы, но уже в плечах и медлительнее в движениях. Лицо его было открытое, с широкими скулами и спокойными карими глазами, внешне казалось, что оно никогда не знало тревог. Но Чевеио знал: это обманчивое впечатление, Кваху умел волноваться, просто прятал это глубоко, как обычно прячут сломанную вещь в дальний угол. На шее у него висел амулет — деревянный кружок с вырезанным листом, знак Древа. Кваху носил его с детства, не снимая, но сейчас, выходя из дома, он вдруг остановился на пороге, помедлил, снял амулет через голову и положил на притолоку над входом. Причем сделал быстро, почти машинально, словно поправляя что-то, что ему мешало. Чевеио заметил это, но ничего не сказал.

— Ты рано, — произнес Кваху, застегивая ремень с ножом.

— Ты тоже. — сказал Чевеио улыбаясь едва заметно.

— Мать разбудила. Говорит, плохой сон видела. Будто камни с гор падают. — Он помолчал. — Сайра опять кашляла всю ночь. Я думал остаться, но мать сказала — иди. Охота не ждет.

Чевеио кивнул в ответ. Сайра, младшая сестра Кваху, болела часто, у нее еще с рождения были слабые легкие. Последнюю неделю ей было хуже обычного, видимо какая-то простуда или еще что то, ею занималась травница.

— Если хочешь остаться — оставайся, — сказал Чевеио. — Я схожу один.

— Нет. — Кваху покачал головой. — Мать сказала идти. Значит надо идти.

Они двинулись в путь молча. Тропа петляла между валунами, поднимаясь все выше. Камни под ногами были скользкими от росы и приходилось ступать осторожно, нащупывая опору носком. Воздух становился холоднее и реже, в нем появилась особая прозрачность, какая бывает только на высоте. Чевеио шел первым, привычно выбирая дорогу и думал о том, что видел утром у Древа. О том, как Амайя прижималась лбом к коре. О ее губах, которые шептали слова в пустоту. О том, что он не решился сказать ей что он об этом думает. Он думал о вчерашнем — о лепешке, которую отдал мальчику, о глазах Амайи, о взгляде Ханара: холодном, оценивающем, как у охотника, который еще не поднял лук, но уже выбрал цель и еще он думал о словах Иарама. «Древо разгневано», старейшина произнес это громко, чтобы слышали все. Но Чевеио видел его глаза и там не было гнева, там был какой-то непонятный страх. Чего боится старейшина? Этого Чевеио пока не понимал.

Через час они вышли на восточный склон. Здесь горы расступались, открывая вид на соседнюю долину: дикую, необитаемую, заросшую колючим кустарником. Солнце уже поднялось над пиками и заливало склон жидким золотом. Где-то впереди, среди скальных выходов, послышалось блеяние.

Кваху тронул Чевеио за плечо и указал рукой. Там, на узком карнизе, выбитом в скале ветрами и временем, стояло небольшое стадо горных коз — пять, может быть шесть голов. Крупный самец с тяжелыми витыми рогами стоял на возвышении и смотрел вниз, в сторону людей, немигающими желтыми глазами.

— Вижу, — шепнул Чевеио. — Заходи слева. Я возьму правого.

И они разошлись. Чевеио двинулся вдоль скальной стены, пригибаясь и стараясь не шуметь. Под ногами хрустел мелкий щебень, но ветер дул от стада, унося запах человека и звуки в сторону. Козы не чуяли опасности, они продолжали щипать скудную траву, пробивающуюся между камнями и только, самец время от времени поднимал голову, нюхал воздух и снова опускал рога. Чевеио выбрал молодую самку, примерно годовалую, с гладкой серой шерстью. Она стояла ближе всех к краю карниза и казалось, дремала на утреннем солнце. Он наложил стрелу на тетиву, поднял лук и задержал дыхание. Мышцы спины напряглись, наконечник замер, целясь точно под лопатку — туда, где билось сердце.

И в этот миг земля вздрогнула, сначала это был даже не звук, а низкий, утробный гул, родившийся где-то глубоко в недрах горы. Он прошел через подошвы обуви, через колени, через позвоночник и отдался в зубах. Птицы, что невидимо сидели на скалах, взмыли в небо разом, единой черной тучей, оглашая воздух истошными криками. Козы шарахнулись, рассыпались по склону и исчезли в расщелинах быстрее, чем Чевеио успел опустить лук.

А потом заговорила гора — огромный пласт породы слева от Чевеио, карниз на котором только что стояло стадо, треснул и начал сползать вниз. Мелкие обломки скальной породы покатились по склону, подпрыгивая, сталкиваясь, высекая искры. За ними двинулись глыбы покрупнее: величиной с человеческую голову, с тело, с целую хижину. Грохот стоял такой, что Чевеио на мгновение оглох. Он прижался спиной к скале, вжался в нее, чувствуя, как дрожит камень, как вибрирует сама плоть горы.

— Кваху! — закричал он, но собственный голос показался ему шепотом.

Обвал набирал силу, там впереди, где только что стояли козы, скала обрушилась целиком, огромная глыба откололась и рухнула в пропасть, увлекая за собой лавину щебня и валунов. Пыль поднялась столбом, закрывая солнце и на несколько мгновений мир стал серым и глухим.

Когда грохот стих, наступила тишина. Такая глубокая, что бывает только после большого шума. Чевеио отошел от скалы — руки дрожали, сердце колотилось. Он огляделся и увидел, что там, где был карниз, теперь зияла свежая рана, белая известняковая осыпь, пересекающая склон наискось, как шрам. Обломки все еще сыпались, но уже лениво, будто гора порезвилась, устала и теперь засыпала.

— Кваху! — снова крикнул он.

— Я здесь!

Голос донесся откуда-то справа, из-за большого валуна. Чевеио бросился туда, перепрыгивая через обломки. Кваху сидел на земле, привалившись спиной к скальному выступу и держался за плечо. Лицо его было белым от известковой пыли, на лбу кровоточила ссадина, но взляд был осмысленным.

— Цел? — Чевеио быстро сел рядом.

— Кажется да. Плечо задело, но кость вроде цела.

Чевеио быстро ощупал плечо друга, понял перелома нет, только сильный ушиб и разорванная ткань рубахи. Он выдохнул.

— Могло быть хуже.

— Да, могло.

Они помолчали, глядя на то, что осталось от склона, а потом Кваху вдруг побледнел еще сильнее, хотя, казалось бы, дальше уже некуда и схватил Чевеио за руку.

— Там был Реван.

— Что?

— Реван. Охотник — сын Орины. Он шел нижней тропой, — голос Кваху сорвался. — Я видел его. Перед самым обвалом, он был прямо под карнизом.