banner banner banner
Пеший камикадзе, или Уцелевший
Пеший камикадзе, или Уцелевший
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Пеший камикадзе, или Уцелевший

скачать книгу бесплатно

Пеший камикадзе, или Уцелевший
Захарий Калашников

Офицер спецназа Егор Бис, инвалид второй группы, потерявший на чеченской войне правую руку и правую ногу, одержим мечтой вернуться в строй боевого подразделения. Долгие двенадцать лет после тяжёлого ранения он идёт к своей цели, но не выдержав его устремлённости от него уходит жена. Внезапно Егор понимает, что сохранить семью было важнее, чем вернуться в боевую группу. Но время упущено. Он оставляет службу и в мае 2014 года, отправляется добровольцем на Донбасс, но не для того, чтобы защищать регион и его мирных граждан, а чтобы свести счёты с жизнью.

Захарий Калашников

Пеший камикадзе, или Уцелевший

Все события, несмотря на очевидную связь с реальностью являются полностью вымышленными. Любое сходство между персонажами этого текста и реальными людьми, живыми или умершими – чудо.

В тексте встречается нецензурная брань.

…взрывом Егору оторвало правую руку.

Взрывом ранее – правую ногу.

После промедола Бис не чувствовал ни тела, ни боли, только песок на зубах,

который скрипел в голове.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

– Документы?

Егор протянул паспорт и военный билет.

– Медсправки? Нарколог? Психолог?

Упоминание психолога насторожило.

Так случилось, что полтора месяца назад, это был уже третий случай за последние полгода, когда Егор проснулся в том виде, который сам считал весьма отвратительным. Конечно, всё случилось вдали от посторонних глаз, в строжайшей атмосфере интимности, и если важны детали, сидя на унитазе в собственной квартире, с початой бутылкой водки внутри керамической чаши и петлёй на шее из женского чулка, крепко привязанного к витиеватому полотенцесушителю. Пожалуй, благодаря неверной фиксации атрибута женского шарма и незатейливым изгибам настенного радиатора его действия в который раз не имели трагических последствий. Но стоило отдать должное и производителю чулок – изделие из мягкого материала обладало достаточной эластичностью и лёгкостью и затягиваясь на шее не приводило к удушению, в то же время препятствуя падению Егора с сантехнического трона, невзирая на единственную опорную ногу. Протез правой ноги он почти всегда сбрасывал, усаживаясь на унитаз, если только не делал этого раньше, в прихожей, вместе с ботинком и брюками едва оказавшись в квартире.

Медицинский психолог, с которым Егору после случившегося впервые довелось обсуждать такое поведение, счёл его следствием тяжелого эмоционального переживания связанного с травмой физического плана, но Егор отметил для себя нечто иное. Единственное и важное, что запомнилось ему из монолога врача–специалиста, были слова о человеке–интроекторе, склонного к подобным суицидальным действиям, более ориентированного на мнение окружающих нежели на собственное, что вынуждало его жертвовать собственной жизнью, чтобы не мешать своим существованием другим. Другим человеком в жизни Егора кому он мешал, как считал сам, была Катя. И это сакральное определение его дезориентированного существования застряло в его мозгу, казалось, навечно.

Если не считать времени, когда он украдкой как в засаде ждал мимолетной с ней и, если повезёт, сыном встречи, за последние пару лет они виделись лишь раз, что по самому примитивному способу подсчёта, составляло полраза за год. Звучало как сухая статистика гибели людей на пожарах где–то в Европе, о чем однажды Егор слышал по радио, где за два года погиб один человек, а это как бы – полчеловека в год.

Наступившее для Егора одиночество стало следствием вполне заурядных событий, происходивших на протяжении почти десяти лет совместной жизни, и которых оказалось слишком много, чтобы они ложились исключительно на хрупкие плечи ещё молодой и очень красивой женщины…

– Что со справками, Егор Владимирович? – повторил штатский, внимательно разглядывая паспорт.

– На учёте не состою, – безучастно ответил Егор, высматривая в человеке напротив черты фээсбэшника, о чём был предупреждён заранее.

– Пустых слов, как говорят, к делу не пришить, – насупился фээсбэшник в штатском. – Как попал сюда?

– Самолётом… – удивился Егор вопросу, на который, имея в характере твёрдую и малообъяснимую привычку свойственную молодым людям протестовать или, правильнее сказать, искусственно разрушать симпатию по отношению к себе у собеседника, язвительно добавил, – …с пересадкой на Бали. Сюда кто–то по–другому попадает?

Фээсбэшник оторвал глаза от страницы: семейное положение.

– Екатерина Дмитриевна, знает, что её шутник сейчас здесь?

– Мы с Екатериной Дмитриевной, – с лица Егора мгновенно испарилась самодовольная ухмылка, – договорились в дела друг друга не лезть.

Впрочем, о чём другом могла договориться Катя с мужем, у которого помимо уродства физического, что для мужчин в отличие от женщин во много раз хуже морального и психического нездоровья было и то, и другое. И ни слёзы, ни слова тогда не возымели убедительного действия. Да и статистика подобных случаев была более чем красноречива – мужчины не умеют слушать женщин, тем более договариваться. Мужчина и женщина – два разных космоса, а «мужчина–осколок» – так будучи в хорошем настроении называл себя Егор – бумеранг во Вселенной. Но не тот, что возвращается к месту запуска, а тот, который с особой аэродинамической формой, повышающей дальность броска.

«…Вот бросишь меня, – шутил Егор, сидя на низеньком табурете в ванной, пока Катя мыла ему голову, – и покачусь я под откос без остановки с хорошим ускорением по причине отсутствия вихляющихся конечностей как Колобок. – На что Катя отвешивала по намыленной голове звонкий подзатыльник: Сиди уже спокойно. И без того скользкий от мыла, того гляди, не удержу! – Это точно, – соглашался Егор. – И схватиться–то особо не за что».

Хирург Моздокского военного госпиталя, в котором Егор оказался после подрыва, ещё тогда понимая всю серьёзность его положения, с меньшими раздумьями и сожалением отрезал висящую на лохмотьях кожи и мяса ногу, нежели решал как поступить с едва не отсечённым осколком фугаса пенисом, осознавая, что психологически мужику легче смириться с отсутствием ноги, чем члена, даже если тот не сможет его использовать для вожделенных удовольствий. И старательно, пусть не без изъяна, пенис подшил, за что позже Егор был весьма тому признателен. Ведь мочиться как мужик с членом в руке совсем не одно и тоже, когда без него.

Штатский захлопнул паспорт и взялся за военный билет.

– Что умеешь?

– Боевой устав сухопутный войск, часть третья: взвод, отделение, танк, когда–нибудь встречал? – намеренно перешел Егор на «ты», продолжая злиться на опера за одно только упоминание Кати. – Всё что в нём – умею. В приложении номер два Устава есть сокращение «ПОЗ» – могу расшифровывать. А ещё знаю способы действий незаконных вооруженных формирований и общие принципы контрпартизанской войны…

Штатский оставил в блокноте какую–то короткую метку.

– Военно–учетная специальность? – сверил он лицо Егора со снимком в документе воинского учета.

– Сто один… два ноля один. Командир инженерно–сапёрного подразделения.

– Живо положи руки на стол! – неожиданно и довольно грубо приказал фээсбэшника.

На мгновение Биса насторожила его враждебность, но делать было нечего. Егор взглянул на лежащие на коленях руки и осторожно перенёс их на стол ладонями вниз. Это были грубые кисти рук, которые не берегли и никогда не знали отдыха, о чём свидетельствовал внешний вид пассивного протеза правой кисти.

– Так это за тебя звонили? А чего молчишь? Ваньку валяешь!

– Предупредили: беседа всего лишь формальность. Сказали: берут почти всех. А раз звонили, посчитал этот допрос лишним…

– Помощник начальника группы кадров, значит? – удивился фээсбэшник, прочитав последнюю запись военника.

– Это было после ранения, – пояснил Егор.

– Серьёзно думаешь справиться одной рукой?

– Воблу чистить или аплодировать – конечно, желательно иметь две… Для всего остального достаточно одной.

– Кому ж тебя предложить такого? – снова насупился фээсбэшник, раздумывая. – Сам должен понимать – согласится не каждый. И вариантов не особенно много. Если бы выбирал, предпочёл бы батальон «Восток», или к Безлеру в Горловку. Правда, с твоей рукой… точнее без неё и их выбирать не придётся.

– «Восток» чеченский? – спросил Егор.

– Нет… Многие путают, когда слышат, но, нет. Батальон наш, Донецкий, командир – бывший «альфовец» Саша Ходарёнок. А вот Безлер… Безлер мужик безусловно простой, такой весь вроде рабоче–крестьянской породы, но местами – самодур. Других не советую: матёрых командиров мало; в среде «потешных» казачьих отрядов бардак, дисциплины нет, способность воевать низкая. Атаманы, как в известной поговорке про Льва Толстого. В общем, ладно, давай так… Остановиться есть где?

Егор кивнул.

– Завтра подойдёшь в это время, а я постараюсь сегодня переговорить с Ходарёнком…

Егор неспеша поднялся и, едва заметно прихрамывая, направился к двери.

– Чего захромал сразу? – выстрелом в спину прозвучали слова.

– Ничего серьёзного, – не сразу заметил за собой Егор. – Спешил. Споткнулся. Боялся не успеть, – соврал он, в миг оправившись.

Фээсбэшник в штатском проводил Егора взглядом и, едва дверь захлопнулась, достал из стола телефон.

– Слушаю! – раздался звонкий голос в трубке.

– Владимир Лукич, Ховрин на линии. Звоню по интересующему Вас делу.

– Да, какие могут быть дела у опального отставного генерала, дорогой! Сам хотел тебе уже звонить, разузнать: что да как? Добрался мой парень или нет?

– Добрался. Только вот в чём вопрос: знаете, что он без руки?

– Костя, конечно! Егора знаю лично! О руке его знал, как и обстоятельства при которых он её лишился, потому и обратился к тебе. Извини, сейчас думаю, что стоило предупредить тебя, но я даже не подумал, что это станет для тебя проблемой, – лукавил Рябинин, помня о договорённости с Егором: отсутствие руки и так заметят, а про ногу ни слова. – Ты не смотри, что он с одной рукой. Утрёт нос любому, у кого и руки на месте, и ноги целы!

– Да у него с ногами похоже тоже – не всё слава богу, – с укором и нарочитой серьёзностью в голосе отшутился фээсбэшник.

На что Рябинин, будучи человеком несклонным оправдываться за недосказанность, а по сути, враньё, в силу своего высокого звания, всё же на секунду замешкавшись, настороженно произнёс:

– Уже знаешь?

– Чего тут знать, когда он хромает… – с абсолютной гордостью и всезнайством фээсбэшника произнёс Константин. – Спешил, говорит, да так, что едва не искалечился по дороге сюда!

– Вон что… – заговорил Владимир Лукич несколько иным тоном, все ещё имея сомнения: не вскрылась ли тайна Егора, которую он по–прежнему хранил, не сказал ли сам необдуманно чего лишнего. – Ну, с кем не бывает? А что руки нет – не переживай. Эх, жаль, ты не служил во внутренних войсках, – с особенной теплотой в голосе и сладким удовольствием выдохнул Рябинин, – с тех пор как Министр подписал положение о порядке прохождения службы в спецназе внутренних войск, в нем остаются люди, которые при самых привычных для них обстоятельствах лишились глаз, рук или ног и продолжают служить. И пока между человеком и спецназом существует магическая связь он остаётся в строю.

– Ну вот, Владимир Лукич, сами говорите: остаётся! А чего тогда парня ко мне прислали?

– Перегорел он, Костя. Спецназовец должен приносить пользу в бою, а мы своим бережным отношением к нему дали понять, что он, как солдат, нам не нужен. Пару лет Егор попрекал меня офицером–десантником… Кажется, Лебедь его фамилия, потерявший ступню в результате подрыва на мине, но продолжавший воевать… А потом ушёл. А годом ранее, одной левой победил американцев в марафоне среди военнослужащих–инвалидов сил специального назначения в Нью–Йорке. Поинтересуйся как–нибудь… Хотя, что я предлагаю, будь вы знакомы сто лет ничего не расскажет. Гордый. В общем, помоги ему, как если бы мне, договорились?

– Постараюсь.

– Ну и ладно. Бывай!

– Владимир Лукич, обожди… А что за марафон такой?

– А! Любопытство взяло верх? – обрадовался Рябинин.

– Скорее профессиональный интерес, – оправдался Константин. – Парень ваш, заметил, ершистый, а времени вокруг него ходить у меня нет. К тому же, кроме Ходарёнка, не вижу кому его рекомендовать, а тому вашего однорукого парня так просто не предложить. Чем–то надо зацепить, характеристику дать…

– Понимаю, Костя. Характеристику, это правильно. Но случай на марафоне скорее малозаметная история о русском характере. Фейк, как сейчас говорят.

– Идёте в ногу со временем, товарищ генерал?

– А как иначе? Слава богу, внуки держат в тонусе! – радостно признался Рябинин. – Значит, марафон… В общем, ежегодно, в Нью–Йорке проходит международный марафон на пять миль среди бывших военных, инвалидов, на специальных велосипедах, где педали крутятся руками… Так как у Егора рука одна, чтобы ладонь не срывалась с педали – ладонь вспотела, пальцы устали – настоял ещё до старта кисть к педали привязать. Перед самым финишем Егор от усталости потерял сознание, а ассистенты этого не заметили и финишную черту велосипед пересёк уже по инерции, накатом. Представь восхищение американских комментаторов силой духа русского война, продолжившего крутить педаль велосипеда потеряв сознание, ещё не зная, что рука, приклеенная скотчем, попросту вращалась с педалью, а? Каково тебе?! Егор воевал на минных полях, для которых не существовало инструкций. Он написал универсальный алгоритм разминирования радиоуправляемых фугасов, а мы, как всегда слишком долго ждали, наблюдая за его работой, прежде чем переписать заново все методички. В случае с Егором твой комбат не окажется перед трудным выбором, как если бы выбирал между ста сомнительными добровольцами и пятью людьми с суммарным опытом боевых действий равным сорок лет! Пусть берёт парня – я ручаюсь, не пожалеет! – сказал напоследок Рябинин.

Ходарёнок не сопротивлялся, но и соглашаться не торопился. Привычно скрестив руки на груди и уткнувшись носом в собственные усы, он почти врос в спинку кресла и сосредоточено смотрел на работающий в режиме громкой связи телефон как на собеседника. Двое других участников беседы, кроме Ходарёнка и фээсбэшника Константина на другом конце телефона были два ротных командира – Иса Абулайсов и Игорь Медведчук.

– Ну что? – обратился комбат к ротным, по случайному совпадению оказавшихся в кабинете. – Найдём применение однорукому солдату?

– Честно, командир: нет! – словно раскрывшись настежь, по–кавказски, возразил Абулайсов. – Своих калек хватает… Спасибо Аллаху – не остаются! Так зачем нам такой?

– Согласен. Вариант – так себе, – поддержал Медведчук, несмотря на то что испытывал личную неприязнь к Исе и его чрезмерно хвастливым пехотинцам и, как следствие, осетинам в целом, за то, что уж очень старательно выдавали себя за боевиков из Чечни и не только по признаку внешней схожести. Как человек прошедший горнило первой чеченской Игорь на уровне подсознания чувствовал, что какой–то тяжкий грех есть у всех кавказских народов.

В отличии от Абулайсова, добровольца из Северной Осетии и командира осетинский роты, преобладающая часть бойцов которой была выходцами из южной республики, Медведчук в недалёком прошлом был офицером украинской «Альфы», в подразделении которого, как и он сам, были люди служивые из той же «Альфы» и «Беркута».

Ходарёнок склонился к телефону, произнеся не раздумывая:

– Костя, слыхал ответ? Тут с обеими руками тяжело – однорукому точно не место… Идея – так себе, сомнительная.

– Сань, за него один генерал просит. Если б мог отказать – я б с тобой не разговаривал. Отказать – ну, поверь, никак! Сто раз помогу и ещё обязан останусь.

Костя врал. Ничем особенным Константин Ховрин генералу Рябинину обязан не был. Они были мало знакомы и никогда не встречались лично. Все контакты по телефону. Но, почему–то Ховрину хотелось выслужиться. Без причины. Без выгоды. Выказать генералу таким образом уважение, ведь не показалось, уловил он в голосе Рябинина что–то теплое, отцовское. Может быть, тембр. Может, интонации. Двумя словами, очень памятное и личное. У фээсбэшников этого мало. Всё личное упрятано вместе со служебным в папку личного дела, всё геройское отмечено секретными приказами и хранится в пыльных сейфах. Вспомнить нечего и рассказать некому. Секрет. Тайна.

Ходарёнок и Абулайсов переглянулись, Медведчук пожал плечами.

– Зачем генералу просить за калеку? – произнёс комбат, размышляя вслух. – В чём причина? Я обязан за ним приглядывать?

– Нет! Конечно, нет, – как мог старался развеять сомнения Константин.

Получалось у фээсбэшника довольно плохо, но было заметно и то, что переживания комбата не были связаны с трудностями, предстоящими бойцу без руки. Однорукий сам по себе был помехой, поэтому Ходарёнок был безразличен, и тем не менее комбат попытался узреть в вынужденной просьбе фээсбэшника Константина и пока неизвестного важного генерала свой собственный возможный интерес.

– Ну, согласись, – продолжал настаивать Константин, – сегодня важен каждый штык, а первоклассный сапёр по любому пригодится? В конце концов, на тебе никакой ответственности. Откровенных «колхозников» набираем, а этот – элита российской армии…

– Ладно, – ничего не придумав, согласился комбат, – присылай. Решим. – Ходарёнок отключил связь и вопросительно уставился на ротных, ещё мгновение раздумывая над единолично принятым решением. – Какие ещё есть насущные проблемы?

– Гуманитарка неделю как пришла – надо бы людей переодеть. А то ходят как бомжи – кто в джинсах, кто в чём… – пожаловался Медведчук. – И карантин пора распределить – кухня жалуется, что не справляются.

– Игорь, зампотылу задачу уже получил – «шмот» из «мосвоенторга» в первую очередь выдаём подразделениям боевого обеспечения и на «опорники». Что касается карантина – завтра ещё одна партия из Ростова придёт, тогда и переоденем, и распределим.

– А «экип»? – спросил Абулайсов. – Ну, там, наколенники–налокотники?

– Я же сказал: зампотылу сделает расчёт по экипировке и «броне» – всё получите… – начал комбат и осёкся. – Блин, Иса, сиди уже… – с деланной строгостью сказал Ходарёнок. – Какие тебе наколенники? Аренду с торгашей на рынке выпрашивать на коленях будешь?

– Зачем так говоришь, командир? – запротестовал Иса с остервенением, сжав челюсти так, что губы стали как две белые нитки. – Никогда осетины не стояли на коленях! Если так, мы первые пришли воевать за братский народ, а как наколенники – значит, нам получать не нужно?! Начнётся война настоящая, всё понадобиться: наколенники, налокотники, разгрузки… я точно вам говорю. Всем местным тяжело придётся, знаю, потому что ещё воевать не умеют… У нас опыт! Особенно, кто из Южной Осетии. У нас война не только в августе восьмого была, кое–кто двадцать лет с Грузией воевал. Опять же, мы–осетины – прирождённые войны! Надо тоже не забывать – Кавказ всё–таки – своя специфика у нас есть! Если я говорю: осетинской роте нужен «экип», значит, нужен, и точка!

– Все, Иса, все. Не кипятись. Получишь свой «экип», – недовольно отмахнулся комбат. – Что еще у нас?

– На КПП журналисты… – листая блокнот, сказал Медведчук, пропустив мимо ушей монолог пылкого осетина, – …просят об интервью, – закончил он, так и не найдя нужной записи.

– Никаких интервью, – не раздумывая отрезал комбат. – Их и без нас есть кому давать. От популярности на войне одни проблемы и в конце – дырка в голове.

Переброска добровольцев из Ростова на Донбасс проходила небольшими командами через пограничный переход на Успенке по уже отлаженной схеме, которую бывшие «армейцы» между собой прозвали просто – «пешими на машинах». Пешеходов на границе пропускали на всех погранпереходах, но не везде и не всегда этот способ был удобен. Пригородные автобусы с обеих сторон границы ходили исключительно на Успенку – нечасто, не всегда стыковались с рейсами следующие вглубь прифронтовой территории и втиснуться в них было весьма непросто. По другим существующим направлениям междугороднего сообщения ситуация обстояла и того хуже. Так что пешие переходы границы имели смысл только в тех случаях, когда на другой стороне добровольцев встречали ополченцы на транспорте. От того и прозвали – «пешими на машинах». Добираться до места назначения подобным способом для Егора было не в новинку, все равно что из Моздока в Грозный.

Из Ростова выезжали в девятом часу несмотря на то, что прибыть на сборный пункт велели к шести утра. Подогнали полуживой ПАЗ как представилось Егору весьма схожего с ним состояния – искалеченного и едва уцелевшего в ходе эксплуатации, с ресурсом хода – в одну сторону. Егор решил, что собрали его в последний путь без болтов и гаек с надеждой и богом на устах.

Когда за окном закончился Ростов и в автобусе в одночасье поутихли пьяные пересуды новобранцев, стало уныло и так скверно будто автобус вёз уже умерших людей в преисподнюю. Только минуту назад они храбрились и были горды собой, а спустя это самое время скрючились в сиденьях, сложив головы на грудь, и дурно пахли. Вся суть пьяной русской натуры была такова: пока пьян – смел и отважен, а протрезвел – виноват и покорен.

Бесцельно уставившись в окно, Егор провожал взглядом и Ростов, и грязный пригород, и редкие неразрушенные сёла с домами по пояс в земле, и овраги, и деревья, и свою прежнюю неудачно сложенную жизнь.

Что Егор знал о месте, в которое направлялся? Практически ничего. Не особенно и желал знать, имея вполне ясную и понятную цель. Чем может завлекать или беспокоить место, в котором решительно собираешься умереть? Ну, не природой же?