Наша Эмма

Эмма слушала и думала. Это было похоже на то, что сказала когда-то Двойра на Васильевском, про мастерскую в Вильне. И на то, что спорили в дымной комнате у Сони, на сходке. Что одному — нельзя. Что надо всем сразу. Что маленького сожрут.

— А мы? — спросила она. — Мы тоже должны бросить работу? Первого мая?

Рубинштейн долго смотрел на неё. Потом снова развернул газету.

— Это свободная страна, — сказал он, не поднимая глаз. — Хотите — бросайте. Я не держу. — И, помолчав: — Только первого мая — суббота. Короткий день. До обеда. Можете бросить в обед. Я не замечу.

Первое мая было серое, тёплое, с мелким дождём.

В Рочестере ничего не случилось. То есть — почти ничего. Несколько сот рабочих — немцы в основном, табачники, бочары, пивовары — собрались вечером у Германия-холла, в центре, с флагами и оркестром. Эмма пошла туда с Кершнером. Елена не пошла — она работала у Истмена, там субботы были полные. Альберт тоже не пошёл — сказал, что это немецкие дела, а немцы его на работу всё равно не возьмут.

У Германия-холла было людно, но не так людно, как она думала. Человек пятьсот. Может быть, восемьсот. Немцы — в чистых воскресных сюртуках, в котелках, с жёнами, с детьми на плечах. Красные флаги — Эмма увидела их впервые в жизни, вот так, открыто, на улице, днём, на древках, и долго смотрела, не веря. Никто их не срывал. Полиция стояла поодаль — человек десять, в шлемах, с дубинками, — и смотрела скучно. Оркестр играл марш. Потом какой-то старик в очках, седой, с длинной бородой, влез на бочку у входа и говорил по-немецки — долго, громко, взмахивая рукой. Эмма понимала каждое слово. Он говорил о Чикаго. О том, что там сегодня бастуют сорок тысяч. Что по всей Америке — триста тысяч. Что это — начало. Что рабочий класс Америки проснулся.

А потом толпа запела.

Эмма не знала эту песню. Её пели по-английски, и мелодия была простая, бодрая, маршевая, как у солдат, и все — все пятьсот, восемьсот — пели её хором, и немецкие бочары с жёнами пели её с немецким акцентом, и дети на плечах у отцов пели её, путая слова.

Eight hours for work, eight hours for rest, Eight hours for what we will!

Восемь часов на работу. Восемь — на отдых. Восемь — на что хотим.

Кершнер перевёл ей шёпотом, хотя она уже поняла. Последнюю строчку она запомнила сразу — и запела вместе со всеми, неуверенно, с ужасным акцентом. «Эйт аурс фор вот ви вилл!» Кершнер засмеялся и тоже запел.

Это было как на Васильевском. Как Глашина песня, которую подхватывает весь цех. Только громче. Только на улице. Только под красными флагами, и никто их не срывает. Эмма пела, стоя под дождём, рядом с одесским гимназистом, в толпе немецких бочаров, — и у неё горели щёки, и что-то поднималось внутри, такое же сильное, как тогда, на балу, когда музыка вошла в ноги, в спину, во всё тело.

— Яков, — сказала она, когда песня кончилась. — Яков, ты понимаешь? Это — все. Все разом. Как восемь тысяч ткачей у Морозова. Помнишь, я тебе рассказывала? Глаша читала в газете. Все — разом.

— Понимаю, — сказал Кершнер. Он улыбался. Но улыбка у него была какая-то осторожная. Он оглянулся на полицейских. — Пойдём, Эмма. Дождь. Простудишься.

— Подожди. Ещё одну.

— Пойдём.

Они ушли до конца. Эмма оглядывалась.

А через четыре дня, в среду, утром, мальчишки-газетчики на Мэйн-стрит кричали так, что их было слышно с моста над водопадом.

— Экстра! Экстра! Бомба в Чикаго! Анархисты убили полицейских! Бойня на Хеймаркете! Экстра!

Эмма купила газету на свои два цента. Английскую — других не было. Она ещё плохо читала по-английски, но заголовок прочла сразу. Он был напечатан огромными чёрными буквами, на полстраницы.

«АНАРХИСТЫ БРОСИЛИ БОМБУ».

И ниже, буквами помельче: «Убиты полицейские. Десятки раненых. Красный бунт в Чикаго. Город на военном положении. Арестованы зачинщики».

Она стояла посреди тротуара с газетой в руках, и люди обходили её, задевая плечами, — как тогда, на Невском, — и у неё было странное чувство, что она это уже видела. Не здесь. Не сейчас. В Кёнигсберге. В марте. У ратуши. Плакат с чёрной каймой, влажный от клея. Люди стоят перед ним, шляпы в руках. «Нигилисты». «Злодеи». «Враги рода человеческого». Слово «нигилисты» напечатано крупнее остальных, как имя главного героя.

Здесь крупнее остальных было напечатано другое слово. «Анархисты».

Она не знала, что это значит. Она слышала его — раз или два, — на сходке у Сони, кто-то говорил про Бакунина. Ещё раньше — от Северцева, который, кажется, ругал кого-то анархистом, как ругают дураком. Она не знала. Она только видела, что слово стоит на том же месте, где пять лет назад стояло «нигилисты». И что набрано оно тем же жирным шрифтом. И что люди вокруг неё читают его с тем же лицом.

У Рубинштейна в тот день никто не работал как следует. Все читали газеты. Рубинштейн принёс немецкую, кто-то — еврейскую нью-йоркскую, кто-то — английскую. Читали вслух. Переводили друг другу. Спорили.

Получалось так. В понедельник, третьего, в Чикаго, у завода Маккормика — того, что делает жатки, — бастующие рабочие подрались со штрейкбрехерами. Приехала полиция. Стреляла в толпу. Убила двоих — или четверых, или шестерых, газеты писали по-разному. Во вторник, четвёртого, вечером, рабочие собрались на митинг протеста — на Хеймаркете, на Сенной площади. Было тихо. Шёл дождь. Сам мэр города приходил послушать — и ушёл, сказав, что всё спокойно. Народ уже расходился. И тогда пришла полиция — сто восемьдесят человек — и велела разойтись. И в этот момент кто-то — никто не видел кто — бросил бомбу. В полицейских. И полицейские стали стрелять — во все стороны, в толпу, друг в друга, в темноте, под дождём.

— Сенная площадь, — сказала Эмма вслух.

Все посмотрели на неё.

— Хеймаркет, — объяснила она. — Это значит — сенной рынок. Сенная. У нас в Петербурге тоже есть Сенная. Там... — Она не договорила. Там — куда идут девушки, которых выгнали. Ривкина сестра. «Если жива».

— Сумасшедшие, — сказал Кершнер.

Он сказал это тихо, но все услышали.

— Кто? — спросила Эмма.

— Эти. Которые бомбу. Анархисты. — Кершнер отложил газету. Лицо у него было бледное, и он не улыбался. — Это сумасшедшие, Эмма. Знаешь, что теперь будет? Теперь будет то же, что в Одессе. Теперь все газеты будут кричать: «Бей!» Не жидов — так иностранцев. Немцев, евреев, поляков, русских — всех, кто говорит с акцентом. Теперь всех нас... — Он замолчал.

— А если это не они? — сказала Эмма.

— Как — не они?

— Тут написано — никто не видел, кто бросил. Никто. — Она ткнула пальцем в газету. — Тут написано «предполагают». И «по-видимому». И «есть основания считать». А в заголовке — «анархисты бросили». Яков, ты же гимназию кончил. Ты же умеешь читать. Тут в заголовке — одно, а в тексте — другое.

Кершнер смотрел на неё.

— Какая разница, — сказал он наконец устало. — Они или не они. Толпе всё равно. Толпе нужен кто-нибудь. В Одессе тоже никто не видел, кто убил царя. Им сказали — жиды. Им этого хватило.

Эмма молчала. Он был прав. Он был совершенно, страшно прав. И именно поэтому — она не могла бы объяснить почему — ей вдруг стало обидно на него. Как будто правота его была какая-то не та. Правота человека, который улыбается, когда больно.

— Значит, надо, чтобы толпе было не всё равно, — сказала она.

— Как?

— Не знаю, — сказала Эмма. — Не знаю ещё.

Газеты кричали неделю. Месяц. Всё лето. Эмма читала их каждый день — по-английски, с каждым днём всё лучше, водя пальцем по строчкам, как Глаша когда-то. Анархисты. Бомбометатели. Красные. Иностранцы. Немецкие подстрекатели. Чикагская полиция арестовала сотни людей — без ордеров, вламываясь в дома, в типографии, в рабочие клубы. Газеты требовали виселиц. Священники с кафедр требовали виселиц. Одна газета, нью-йоркская, напечатала: «Нет такого понятия, как анархист, имеющий права. Анархист — это бешеная собака». Другая — что их надо вешать без суда, на фонарях, как в старые времена. Третья — что всех иностранцев надо выслать из страны, а тех, кто приедет, проверять на границе, нет ли у них в голове опасных мыслей.

Эмма читала это и думала о рыжем околоточном с бакенбардами. «Тут, видишь ли, Гольдман, новые веяния. После известных событий. Государь император изволит интересоваться, кто и на каком основании проживает в столице. Особенно из ваших».

Только здесь не было государя императора. Здесь была свободная страна.

Арестовали восьмерых. Тех, кто выступал на митинге, и тех, кто писал в рабочей газете, и тех, кого просто знали как анархистов. Газеты печатали их портреты — гравюры, грубые, злые, с бородами, с дикими глазами. Шпис. Парсонс. Филден. Шваб. Фишер. Энгель. Лингг. Нееб. Пятеро — немцы. Один — англичанин. Один — американец, из Техаса, бывший солдат южной армии, Парсонс, — и жена у него, писали газеты, была негритянка или мексиканка, газеты не могли решить, и это, кажется, было ещё хуже, чем бомба.

Эмма вырезала портреты из газет. Сама не знала зачем. Сложила их в Колиного Некрасова, между страниц, туда, где у неё лежал обрывок с Базаровым и Четвёртым сном.

Она смотрела на эти лица. Злые, дикие, нарисованные гравёром, который их ненавидел. И вспоминала другое лицо, которого не видела никогда, но придумала однажды ночью в Кёнигсберге. Лицо женщины в тёмном платье, которая шла к виселице, не оглядываясь. Тогда, пять лет назад, она придумала Перовской лицо — и оно получилось похожим на Елену.

Эти лица — нарисованные — не были похожи ни на кого. Ни на кого из живых.

Она решила, что гравёр врёт.

3. Два огня

Пятнадцатого июня ей исполнилось семнадцать — и в тот же день не исполнилось.

Это обнаружила Елена. Утром, за завтраком, она поцеловала Эмму в лоб и сказала: «С днём рождения». А Альберт, который как раз читал календарь, висевший на стене, — бесплатный, от бакалейщика, с картинкой, — удивился.

— Сегодня пятнадцатое? — спросил он. — Сегодня двадцать седьмое.

— По-нашему — пятнадцатое, — сказала Елена.

— По-вашему, — сказал Альберт и засмеялся. — Вы где живёте? В Америке. Тут другой календарь. Тут вперёд на двенадцать дней. У тебя, Эмма, день рождения был двенадцать дней назад. Ты уже две недели как семнадцатилетняя.

Эмма смотрела на календарь. На картинку — румяная девушка с корзиной яблок. На цифры. Двадцать седьмое июня тысяча восемьсот восемьдесят шестого года.

Двенадцать дней. Она прожила их, не зная, что ей уже семнадцать. Просто — переехала через океан, и двенадцать дней пропали. Или не пропали — просто она их не заметила. Как не замечаешь, как пересекаешь границу, если тебя ведут через ручей ночью.

— Так когда же мне праздновать? — спросила она.

— Когда хочешь, — сказал Альберт. — Это свободная страна. — И снова засмеялся.

Она решила праздновать оба дня. И в оба — пошла на работу, как всегда.

А в субботу Кершнер позвал её на танцы.

Он сказал это по дороге домой, вечером, не глядя на неё, — смущённо, отводя волосы со лба.

— В субботу, — сказал он. — В Германия-холле. Пикник у немецкого певческого общества. Днём — в парке, за городом, а вечером — танцы в зале. Оркестр. Я каждый год хожу. Один. — Он помолчал. — Пойдёшь?

Эмма остановилась.

Танцы.

Она не танцевала с той ночи. С той февральской масленичной ночи в Немецком клубе на Мойке. Шестнадцать месяцев. Она не думала об этом. Нет — думала. Каждый раз, когда слышала музыку — шарманку на Мэйн-стрит, оркестр у Германия-холла первого мая, Рубинштейнову песенку, — где-то в ногах, в спине, отзывалось. Раз-два-три. И тут же — холод. Потому что после той ночи был коридор. Ключ. Невский. Нева.

— Не знаю, — сказала она.

— Если не хочешь...

— Хочу, — сказала Эмма. И сама удивилась, как быстро и как громко это сказала. — Хочу. Пойду.

Пикник был в Германия-парке, за городом, на берегу озера Онтарио, — туда ехали на конке, потом шли пешком через луг, через рощу, и Эмма впервые увидела, что Рочестер — не только деревянные дома и сугробы. Был июнь. Луг цвёл — клевером, ромашкой, какими-то жёлтыми цветами, которых она не знала. Роща шумела. Озеро было огромное, как море, — до горизонта, серо-голубое, с белыми барашками, и пахло оно не солью, как море в Гамбурге, а пресной водой, водорослями и ветром. На лугу стояли длинные столы на козлах, и на них — пиво в кружках, сосиски, кислая капуста, крендели, пироги. Немцы — сотни немцев, целыми семьями, — сидели за столами, пели хором, пили пиво, играли в кегли. Дети бегали. Оркестр играл польку.

Эмма ехала туда с Еленой. Кершнер должен был ждать у входа. Елена пошла с неохотой — Эмма упросила её, сказала, что одна не поедет. Елена надела своё серое шёлковое, перешитое из маминого, — то самое, в котором была на балу на Мойке. Эмма надела синее кашемировое с голубым бантом.

Она достала его из сундука накануне вечером. Впервые с марта восемьдесят пятого. Развернула. Посмотрела. Бант был смятый, выцветший, с одного края распустившийся — так и не подшила тогда, после бала. Кашемир пах нафталином и — совсем чуть-чуть — чем-то ещё. Тем залом. Свечами. Её потом.

Она долго стояла с ним в руках. Потом надела. И мать бы не узнала — она сама себя не узнала. Платье стало мало в груди. Узко в плечах. Коротко в рукавах — запястья торчали. Она выросла. За шестнадцать месяцев. Она этого не замечала — некогда было, и зеркала не было, — а платье заметило.

Она перешила его за ночь. Распустила вытачки, надставила рукава полосками от старой Елениной блузки, подшила бант. Утром Елена посмотрела и ничего не сказала. Только кивнула.

Кершнер ждал у входа в парк, в соломенной шляпе, с тросточкой, в светлом летнем пиджаке, которого Эмма никогда на нём не видела. Увидев её, он снял шляпу. И ничего не сказал. Просто стоял и смотрел, держа шляпу в руке. Елена прошла мимо него и пошла к столам.

— Ты... — сказал он наконец. — Ты сегодня... — Он не договорил. Покраснел. — Пойдём. Там лимонад.

Днём они гуляли. Ели крендели, пили лимонад, смотрели, как немцы играют в кегли. Кершнер рассказывал про Одессу — про море, про лиманы, про Ланжерон, про то, как он мальчишкой нырял с пирса. Эмма слушала. Елена сидела за столом с какими-то немками, с которыми работала у Истмена, и не смотрела в их сторону. Только однажды Эмма заметила, что рядом с Еленой сидит какой-то человек — немолодой, невысокий, в очках, тихий, с аккуратной бородкой, — и что Елена с ним разговаривает. Что Елена — смеётся.

— Кто это? — спросила она у Кершнера.

— Это? — Кершнер посмотрел. — Хохштейн. Яков Хохштейн. Тоже из наших, из Литвы. Переплётчик. У него мастерская на Сент-Пол. Вдовец. Тихий. Книги любит. — Он усмехнулся. — Два Якова, а?

— Два Якова, — повторила Эмма.

Она смотрела на Елену. Елена смеялась — тихо, прикрыв рот ладонью, как смеялась когда-то в Петербурге над шутками Северцева. А тихий человек в очках что-то показывал ей — какую-то маленькую книжку в кожаном переплёте, — и держал её осторожно, бережно, обеими руками, как держат птицу.

Вечером были танцы.

Германия-холл был не Немецкий клуб на Мойке. Деревянный зал с низким потолком, с керосиновыми лампами вместо хрустальных люстр, с бумажными гирляндами вместо зеркал. Пахло пивом, потом, табаком, опилками на полу. Оркестр — шесть человек, — сидел на маленькой сцене в конце зала и играл громко и не очень стройно. Танцевали немецкие мастеровые с жёнами, немецкие барышни в белых платьях, приказчики, конторщики, несколько ирландцев, несколько евреев. Было тесно, жарко, шумно, весело.

Эмма стояла у стены и смотрела, как кружатся пары. И не двигалась.

— Пойдём? — сказал Кершнер.

— Подожди.

Оркестр заиграл вальс.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Она узнала этот вальс. Нет — не узнала, вальсы все похожи. Но ноги узнали. Ноги вспомнили — сами, без неё, — как кружились по паркету под люстрами. Как петля на шали — петля, накид, две вместе. Как ёлочки на льду — сорок две, ни разу не сбилась. Раз-два-три.

— Пойдём, — сказала она.

Он взял её за руку. Положил другую руку ей на талию. Легко, почти не касаясь. И повёл.

Он танцевал хорошо. Лучше, чем гимназист на Мойке, лучше, чем аптекарь, лучше всех, с кем она танцевала тогда. Легко, уверенно, плавно, — так, будто учился в Одессе у какого-нибудь французского учителя танцев, и, наверное, учился. Он вёл, и она шла за ним, и через минуту перестала думать о ногах. Через две — перестала думать вообще. Зал закружился. Лампы закружились. Бумажные гирлянды закружились. Музыка вошла в неё — в ноги, в спину, во всё тело, — как тогда. Как вода в сухую землю. И тело, которое шестнадцать месяцев было чужим, — которое она тёрла мочалкой до крови, которое она не могла видеть в зеркале, — это тело вдруг выпрямилось. И полетело. Само. Как тогда.

Она засмеялась. Громко. Кершнер засмеялся тоже.

— Эмма, — сказал он ей на ухо. Близко. — Эмма, ты танцуешь, как...

И его рука на её талии — легко, почти не касаясь, — вдруг стала тяжелее. Не сильно. Чуть-чуть. Он притянул её ближе. На полдюйма. На дюйм. Так, как притягивают в вальсе на повороте. Ничего больше.

Щёлкнул ключ.

Она остановилась. Посреди зала. Посреди вальса. Так резко, что пара сзади налетела на них, и кто-то выругался по-немецки.

Коридор. Длинный, полутёмный, с одинаковыми дверями. Шипящий рожок в конце. Запах — табак, воск, чужие духи, капуста с кухни. Его спина впереди. Он не оборачивается. Ключ.

— Эмма? — Кершнер смотрел на неё. Его рука всё ещё лежала на её талии. — Эмма, что?

Она не могла ответить. Она не могла дышать. Рука на талии — его рука, тёплая, узкая, с длинными пальцами, рука человека, который читает Тургенева, — жгла сквозь кашемир, как раскалённое железо. Ей хотелось оттолкнуть её. Ударить. Закричать. Бежать.

И одновременно — она это чувствовала, она не могла это не чувствовать, — одновременно ей хотелось, чтобы рука осталась. Чтобы он притянул её ещё ближе. Ещё на дюйм. Чтобы снова закружилось, и чтобы он говорил ей на ухо по-русски, и чтобы она смеялась.

Два огня. Сразу. В одном теле.

Она отступила на шаг. Его рука соскользнула с её талии.

— Мне надо выйти, — сказала она. — Жарко. Мне надо выйти.

— Я с тобой...

— Нет. Одна. Пожалуйста. Одна.

Она пошла через зал — между парами, мимо оркестра, мимо столов с пивом, — к двери. Не бегом. Быстро. Прямо. Не оглядываясь.

На улице была ночь. Тёплая, июньская, с запахом скошенного сена с лугов за городом и с цветущей липы где-то рядом. Звёзды. Фонарь у входа. Под фонарём — двое курящих немцев, которые посмотрели на неё и отвернулись.

Она отошла от фонаря. В темноту. За угол. Прислонилась спиной к деревянной стене. Стена была тёплая — нагрелась за день, — и сквозь неё было слышно, как в зале играет оркестр. Всё тот же вальс. Раз-два-три.

Она стояла, прижавшись к стене, и дышала. Долго. Глубоко. Как учила её миссис Коэн учить Лену, — «дыши, мейделе, дыши». Сердце колотилось так, что болело в груди.

Она думала.

Ей было семнадцать лет — двенадцать дней назад, или две недели назад, по новому календарю. Она перешла ручей. Она перешла океан. Она встала на парапет над Невой и не упала. Она ушла от Гарсона. Она держала Лену три часа и первая держала Стеллу. Она не боялась ничего — ни отца, ни жандармов, ни Шмидта, ни метели.

А руки на талии — испугалась. Руки человека, который ничего плохого ей не сделал. Который читает Тургенева. Который рассказывал, как собирал по двору отцовские книги.

Это было несправедливо. Это было глупо. Это было — она искала слово — это было так, будто тот, в гостинице, до сих пор держит её. Будто он не уехал ни в Москву, ни в Варшаву, а остался — здесь, в ней, в её теле, — и решает за неё, чего ей хотеть и чего бояться. Будто ключ до сих пор у него.

Она стиснула кулаки.

Нет. Не у него. Не отдам.

Она не знала, как это сделать. Не знала, что значит — не отдать. Она только знала, что не отдаст. Что вальс — её. Что тело — её. Что если она будет бежать из зала каждый раз, когда кто-нибудь положит ей руку на талию, — то он выиграл. Тот. С ключом.

А она не даст ему выиграть.

Она простояла у стены, может быть, четверть часа. Потом поправила бант. Вытерла лицо рукавом. И вернулась в зал.

Кершнер стоял у стены, там, где она его оставила. Один. Он не танцевал. Он ждал. Увидев её, он сделал шаг навстречу — и остановился. Не подошёл. Ждал, пока подойдёт она.

Она подошла.

— Прости, — сказал он. — Я не хотел... Если я что-то...

— Ты ничего, — сказала Эмма. — Это не ты.

Он смотрел на неё. Не спросил — кто. Не спросил — что. Только смотрел, и в его тёмных глазах было что-то такое, чего она у него ещё не видела. Не жалость. Понимание. Как у человека, который тоже собирал что-то по двору, в грязи.

— Пойдём танцевать? — спросил он тихо. — Или домой?

Оркестр заиграл польку. Быструю, весёлую, с притопом.

— Танцевать, — сказала Эмма.

Они танцевали польку. Он держал её за руку — только за руку. На талию руку не клал. Ни разу за весь вечер. Она это заметила. И была ему благодарна. И одновременно — этого она не могла бы объяснить ни ему, ни Елене, ни себе, — одновременно ей было жаль.

Они танцевали до полуночи. Польку, кадриль, лендлер, снова польку. Вальсы — пропускали. Он сам их пропускал, не спрашивая. Только в самом конце, когда оркестр уже собирался уходить, заиграли последний вальс, и Кершнер посмотрел на неё вопросительно. И она — сама не зная почему — кивнула.

Он положил руку ей на талию. Легко. Почти не касаясь.

Она закрыла глаза. Ждала, что щёлкнет ключ.

Не щёлкнул. Не в этот раз. Было — холодно, страшно, где-то в глубине, — но не щёлкнул. И было — тепло, тянуще, где-то ещё глубже. Два огня. Она танцевала с закрытыми глазами, между ними, как между двух костров, — и не обожглась. Пока.

Домой ехали на последней конке, втроём. Елена сидела напротив и смотрела в окно. Кершнер вышел на своей остановке, снял шляпу, пожелал спокойной ночи. Когда конка тронулась, Елена сказала, не оборачиваясь от окна:

— Я видела. Как ты выбежала.

Эмма молчала.

— Он что-то сделал?

— Нет. Ничего. Он — ничего.