Запасной из будущего книга 3 Дорога в ЦСКА

Мишка Соколов стоял посреди коробки в одних застиранных спортивных шароварах и стоптанных кедах. Его тело за два месяца жестких тренировок окончательно потеряло подростковую рыхлость. Плечи раздались вширь, грудная клетка напоминала монолитную слесарную плиту, а на длинных, сухих руках бугрились жесткие, словно из кабелей свитые мышцы. В руках Мишка держал тяжелый, двухкилограммовый стальной лом, обмотанный на конце черной хлопчатобумажной изолентой.

Вокруг него полукругом выстроились двадцать пацанов — вся старая гвардия и бледные, взмыленные новички во главе с Сашкой Хмурым. Ноги у всех дрожали от усталости, а грязные майки потемнели от пота.

— Сюда смотрите, орлы, — голос Мишки прозвучал спокойно.

В Москве столичные пижоны из «Крыльев» бегали на широком шаге. У них лед ровный, как стекло. Наш весенний наст и грязная каша такую биомеханику ломают сразу. Поэтому забудьте про широкий прокат. Наша новая фишка — взрывной короткий шаг и работа корпусом. Длина рук у всех поменялась, рычаги выросли. Если сейчас делать замах клюшкой от уха, как вас в детстве учили, защитник снимет шайбу до того, как вы перо от льда оторвете. Бросать будем кистями. Одним хлёстом предплечий.

Мишка перехватил лом, глубоко ушел в колени, занижая центр тяжести так, что его длинный хребет образовал идеальную прямую линию параллельно асфальту. Это была канадская посадка будущего — максимально устойчивая, перекрывающая сопернику любой доступ к снаряду.

— Хмуров, иди сюда, — Мишка кивнул головой Сашке.

Хмурый, утерев грязный пот со лба широкой ладонью, нехотя шагнул вперед. Его тяжелая челюсть была злобно сжата. Он все еще надеялся показать свою уличную силу, но после кроссов его мосластые ноги еле двигались.

— Встань сзади. Попробуй выбить у меня инструмент, — скомандовал Мишка, удерживая лом одной правой рукой за самый край черенка. — Корпусом дави. Силу свою рельсовую включай.

Сашка Хмурый ухмыльнулся, обнажив сколотый зуб, и с маху навалился всей своей широкой стодесятикилограммовой массой Мишке на спину, одновременно пытаясь ухватиться руками за лом.

Мужики за бортом приподнялись со скамеек. Серёга Воронин замер, сжав кулаки.

Мишка даже не пошевелился. Он не стал бороться с Хмурым силой на силу — это была бы ошибка. Вместо этого Соколов неуловимым, микронным движением таза сместил точку опоры чуть левее, поймал Сашку на противоходе и резко, взрывно довернул левое плечо назад в рамках правил. Это был классический энхаэловский прием укрывания шайбы корпусом, «коробка», из которой соперника выбрасывает центробежной силой.

Сухой, тяжелый стук тел разнесся по стадиону. Хмурый, потеряв сцепление стоптанных ботинок с асфальтом, глухо охнул и кубарем полетел в сторону бортика, с размаху приложившись широкими лопатками о деревянное заграждение. Лом остался в руке Мишки неподвижным, словно приваренным к ладони.

— Твою в обком… — выдохнул Валька Королев, вытаращив глаза. — Он его даже руками не трогал. Чистый разворот.

— Это называется статодинамика, Валя, — Мишка повернулся к притихшим новичкам, даже не взглянув на поднимающегося из пыли Хмурого. — Работают мелкие мышцы-стабилизаторы бедер и поясницы. Сила не в размахе, сила в точке опоры. По тройкам разбились! Взяли деревянные бруски, которые мужики из литейки нарезали. Встаем в пары. Один держит позицию в низкой посадке, второй пытается выдавить корпусом. Работают только ноги и спина. Корпус прямой! Плечи неподвижны! Сто движений на каждого! Поехали!

Коробка мгновенно наполнилась тяжелым, прерывистым дыханием и сухим хрипом пацанов. Новички валились с ног уже через две минуты — их непривычные к такой душной, плотной изометрической нагрузке поясницы горели синим пламенем, а бедра сводило судорогами. Мишка ходил между парами, жестко, по-профессиональному поправляя черенком лома осанку пацанов.

— Колька, ниже сядь! Куда ты зад задираешь, как гусь на пруду? Тебя столичный деф с одного толчка на доски уложит! Петька Зайцев, руки шире расставь, предплечья должны держать, а не кисти! Работаем, Вымпел!

Сашка Хмурый, поднявшись с пыльного асфальта, упрямо встал в пару с Мишкой-близнецом. Его лицо было багровым от злости и стыда, но уличная гордость шестого тупика не позволяла ему бросить брусок. Он давил на близнеца с дикой, мужицкой яростью, выжимая из себя последние силы, но его движения оставались кустарными, размашистыми.

Николай Павлович медленно поднялся со своего ящика. Старый тренер, опершись на бамбуковую трость, подошел к Мишке Соколову, который как раз фиксировал правильное положение рук у Вальки Королева. Лицо Палыча было хмурым, седые усы подергивались, а взгляд за толстыми стеклами очков оставался жестким. Старый фронтовик чувствовал, что нити управления командой незаметно, но упрямо выскальзывают из его пальцев. Поселковый пацан, вечный запасной Мишка, сейчас вел себя как главный тренер канадского профессионального клуба, полностью меняя советскую систему подготовки.

— Соколов, — негромко, сорванным простуженным басом произнес Палыч, перекрывая сухой шум тренировки.

Мишка повернулся к тренеру, удерживая его прямой, трезвый взгляд. Пацаны в парах начали замедлять движения, оглядываясь на лавку. В воздухе повисло тяжелое, вязкое напряжение. Окраина знала: на стадионе есть только один закон, и этот закон носит синий костюм «Зенит».

— Слушаю, Николай Павлович, — спокойно ответил Мишка.

Палыч молча обошел Мишку по кругу, постукивая бамбуковой тростью по раскаленному асфальту. Каждое это прикосновение дерева к покрытию звучало как выстрел в тишине комнаты.

— Систему ты, значит, им канадскую ставишь? — Тренер остановился в двух шагах, его голос стал тише, но в нем проступил тот самый суровый металл, от которого в горкоме чинуши бледнели. — Мышцы-стабилизаторы… Коробка корпусом… Красиво чертишь, капитан Соколов. Мужики из депо смотрят — радуются, пацаны рты раскрыли. Да только ты одну вещь забыл, Миша.

Мишка чуть сузил глаза, не меняя позы. В его подсознании энхаэловца включился процессор кулуарных войн с генеральными менеджерами. Он ждал упреков в нарушении советских стандартов Тарасова.

— Какую вещь, Николай Павлович?

Палыч вдруг резко, со всей силы шарахнул бамбуковой тростью по деревянному борту коробки. Звук удара разорвал тишину, заставив близнецов вздрогнуть.

— А ту вещь, Миша, что ты в этой секции — всего лишь капитан! Обычный шестнадцатилетний пацан с рабочей окраины! А главный тренер здесь — я! Николай Павлович! И последнее слово, как тренироваться команде, по какому уставу бегать и какую тактику на лед выносить — принимаю я, а не твой канадский замок! Ты мне тут анархию не разводи, Соколов! Расчертил он тут ОФП… На лавку сел! Живо! До конца тренировки на банке сидишь и на спичечные коробки свои смотришь! А вы че замерли, оболтусы?! — Палыч обернулся к застывшим пацанам, его седые усы топорщились от ярости. — По тройкам разбились! Гусиным шагом от ворот до ворот три круга! Кто сдохнет — пойдет каптерку мыть до июля! Шевелись, машзавод! Время пошло!

Мишка Соколов молча перехватил стальной лом, повернулся и спокойным, размеренным шагом пошел к скамейке запасных. Его лицо оставалось ледяным, но внутри, за этой новой, налившейся силой подростковой оболочкой, впервые за все время сборов шевельнулось странное, забытое чувство. Разум взрослого энхаэловца столкнулся не с бюрократическим циркуляром Князева-старшего, а с железной, непоколебимой волей старого фронтовика, который строил этот «Вымпел» своими руками из руин и подвальной нищеты.

Глава 5. Разговор по-мужски в каптерке

Сумерки опустились на рабочую окраину быстро, затянув коробку «Машиностроителя» густой сизой дымкой. Запах остывающего асфальта смешивался с горьким ароматом тополиной листвы и мазутным шлейфом, тянувшимся со стороны железнодорожного депо. Пацаны давно разошлись по домам, гремя стоптанными кедами по гравийной дорожке. На стадионе воцарилась звенящая, вязкая тишина, прерываемая лишь мерным хрипом старого компрессора в деповской будке за забором.

Мишка Соколов подошел к двери каптерки, державшейся на хлипких, тронутых ржавчиной петлях. Из узкого затянутого марлей окна пробивался тусклый, желтый свет сороковаттной лампочки. Под курткой у Мишки все еще ныли от непривычной изометрической нагрузки мышцы поясницы, но лицо оставалось спокойным.

Он потянул на себя облупившуюся деревянную ручку. Дверь со скрипом поддалась.

Внутри каптерки пахло застарелым махорочным дымом, сырой брезентовой кожей баулов и вонючим ихтиолом. На тактическом столе, заваленном ведомостями профкома и серыми бланками рецептов, сиротливо лежала затрепанная тетрадь в коленкоровом переплете. Николай Павлович сидел на табурете, не сняв своего синего тренировочного костюма. Его кепка валялась на полу у дверей, открывая седую, коротко стриженную по-фронтовому голову. Старый тренер левой рукой аккуратно капал из стеклянного флакона валерьянку в граненый стакан с мутной водой, а пальцы правой, потемневшей от машинного масла перчатки то и дело бесцельно вертели корпус секундомера.

Мишка вошел, аккуратно прикрыв за собой дверь на засов. Металлический щелчок прозвучал в тесной комнатке как выстрел.

Палыч не поднял головы. Он дождался, пока последняя капля упадет в стакан, медленно выпил воду, шумно выдохнул, и лишь после этого посмотрел на своего капитана. Взгляд старого фронтовика из-под очков в толстой роговой оправе был тяжелым, трезвым и абсолютно безжалостным.

— Пришел, значит, Соколов? — тихо, сорванным простуженным басом произнес тренер. — Небось, обиду в кармане принес? Думаешь, старик тебя перед пацанами ни за что на банку усадил, тактику твою канадскую поломал?

Мишка не стал садиться на колченогий стул у верстака. Он остался стоять у двери, опустив длинные, сухие руки, на которых после гаражных тренировок проступили жесткие жилы. В его взгляде не было подростковой спеси или уязвленного самолюбия — только сухой, профессиональный разбор.

— Обиды нет, Николай Павлович, — спокойно, без капли прежнего сопливого лепета ответил Мишка. — В хоккее на обиженных воду возят. Я анализировал тренировку. Мои упражнения на статодинамику дают результат. Королев прибавил в устойчивости, близнецы кисть закачали.

Палыч горько, коротко усмехнулся в усы, поднимаясь со стула. Его тяжелые суконные сапоги глухо застучали по щербатым доскам пола. Он подошел к узкому окну, затянутому густой морозной изморозью, принялся ногтем ковырять засохшую краску на стекле.

— Каркас, говоришь… Статодинамика… — Тренер резко повернулся , и его бамбуковая трость со свистом рассекла воздух, глухо ударив по тактическому столу прямо перед Мишкой. Стакан подпрыгнул, покатившись по ведомостям. — Да плевать мне на твои термины заграничные, Миша! Ты в планшет мой посмотри! Ты на пацанов посмотри, которые сегодня на асфальте рты раскрыли!

Палыч сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к Соколову. Его седые усы топорщились от глухой, злой решимости, а из груди вырывался свистящий хрип.

— Ты че устроил перед новичками, капитан? Ты Хмурова у борта уложил, красиво уложил, по-мужски. А дальше че? Начал команды раздавать через мою голову? «Колька, ниже сядь! Петька, руки шире!». Ты себя кем возомнил в этой каптерке, Соколов? Старшим тренером? Председателем спорткомитета?!

Мишка молчал, удерживая прямой взгляд Палыча. Он ждал этого клина. Разум энхаэловца понимал, что старик защищает свою территорию, но мотивы тренера были глубже, чем обычная номенклатурная ревность чинуш из горкома.

— Николай Павлович, я просто хотел ускорить процесс…

— Ускорить процесс он хотел! — Палыч со злостью стукнул кулаком по колену. — А ты подумал, малый, что в этой толпе новичков половина — хулиганье из шестого тупика? Которые только и ждут, чтоб в «Вымпеле» двоевластие началось? Сашка Хмурый под тебя копать пришел, он спит и видит, как первую пятерку под себя подмять и банду свою устроить. Если пацаны увидят, что капитан тренеру указывать горазд, у нас завтра секции не будет! Будет стадо оборванцев, которое на лед выйдет и друг другу клюшками хребты переломает!

Тренер бессильно опустился обратно на табурет, потерев натруженную переносицу. Лицо старого фронтовика под светом редкой лампочки казалось осунувшимся, бледным, покрытым серой сеткой морщин.

— Ты для них, Миша, — обычный шестнадцатилетний пацан, — уже тише, с какой-то отцовской усталостью произнес Палыч. — Слесарев сын. Вечный запасной, который зимой чудом область выгрыз. И если ты сейчас начнешь из себя директора машзавода строить, они от тебя отвернутся. Провинция не любит выскочек, которые выше коллектива прыгают. Запомни это, капитан. Замок твой канадский работает, я не слепой, вижу. И дробь в ведре, и жгуты мазовские — всё в дело идет. Но тренировать ребят, устав им давать и последнее слово за тактику принимать — буду я! Николай Павлович! Пока меня из этой каптерки вперед ногами не вынесут. Понял ты меня, Соколов?

Мишка смотрел на бледное лицо тренера. И в этот момент он понял, что этот старый фронтовик, прошедший через сухой ад войны и нищету послевоенных бараков, видел такие человеческие изломы, которые никаким энхаэловским менеджерам и скаутам в кошмарах не снились. Палыч держал субординацию не ради своей гордости — он берег команду от развала изнутри. Он держал монолитный хребет «Вымпела» единственным доступным ему способом — жестким, армейским уставом. И если этот устав сломать, Сашка Хмурый сожрет их всех поодиночке.

Мишка сделал шаг вперед, подошел к столу, поднял покатившийся стакан и аккуратно поставил его на место. На его жестком, рубленом лице проступила спокойная, уважительная улыбка — первая за все время сборов.

— Понял, Николай Павлович, — тихо, но твердо произнес Мишка, чеканя слова. — Вы правы. Я увлекся рычагами. Забыл про дисциплину. Для пацанов я — обычный капитан, Соколов с третьей линии. Последнее слово за вами. Всегда.

Палыч медленно поднял глаза поверх старых очков. Взгляд старого тренера долго сканировал лицо Мишки, словно выискивая затаенную фальшь или подростковую обиду. Но перед ним стоял рослый, длиннорукий атлет , с абсолютно взрослым взглядом мужика, который умеет держать удар.

Тренер тяжело вздохнул, его седые усы наконец разгладились, а в глазах за толстыми стеклами снова зажегся тот суровый, но теплый огонек. Он залез во внутренний карман тренировочного костюма, достал оттуда пожелтевший, аккуратно сложенный листок бумаги и развернул его на столе, придавив тяжелым граненым стаканом.

— Ладно, Соколов… Слюни подобрали, — буркнул Палыч, но в его простуженном басе больше не было ярости. — Садись на стул, че как неродной стоишь. Гляди, че мне сегодня нарочный из управления путей сообщения привез. Официальный календарь молодежных соревнований на призы клуба «Золотая шайба» по нашей возрастной категории.

Мишка присел на колченогий табурет, вчитываясь в рваные машинописные строчки.

— Князев-старший из горкома эту бумагу перекрыть не смог, масштабы не те, — Палыч горько ухмыльнулся, потерев переносицу. — Но путевку на Всесоюзный финал в Москву получит только одна команда от области. Та, которая займет первое место на весеннем насте в Челябинске. Нам эту стену пробивать придется с боем. И Князев своего Тольку в интернате уже обкатывает на искусственном льду под прикрытием обкомовских чиновников.

— Пробьем, Николай Павлович, — Мишка жестко зафиксировал ладонь на деревянном черенке стоявшей в углу клюшки. — Пацанов мы за лето высушим на физухе, новые мышцы под капкан подстроим. Завтра в четыре часа тренировка по вашему плану. Гусиный шаг так гусиный шаг. Будем ноги наливать.

Палыч удовлетворенно кивнул, вытащил из кармана огрызок карандаша и сделал жирную пометку в своей затрепанной коленкоровой тетради.

Глава 6. Подлая игра

Августовский полдень высушил машзаводской поселок до звона в ушах. Воздух над стадионом «Машиностроитель» дрожал, пропитанный густым запахом разогретого гудрона, сухой тополиной пыли и едкой гари со стороны литейных цехов. Мужики со второй смены даже не заходили на траву за бортиком — сидели в тени ведомственного гаража, лениво переговариваясь под мерный стук кувалд электриков.

На коробке шла жесткая сухая двусторонка пять на пять. Коньков не было — пацаны носились по раскаленному асфальту в стоптанных кедах и тяжелых рабочих ботинках со стальным носком, которые Палыч выбил со склада депо. Вместо шайбы по площадке с сухим скрежетом летал тяжелый мяч из литой резины, оставляя на деревянных бортах черные жирные полосы.

Николай Павлович минут десять назад ушел в здание заводоуправления — бухгалтерша из профкома вызвала его из-за ведомостей на новые ватиновые трусы и картонные щитки. Оставив секундомер на тактическом столе у лавки запасных, тренер строго предупредил: «Играть плотно, в кость, но без кустарщины. Миша, за старшего остаешься».

Мишка Соколов вел мяч по правому флангу первой пятерки. Его широкое тело двигалось легко, длинные рычаги ног выдавали мощный, пружинящий шаг, полностью перестроенный под изменившийся центр тяжести. Он не смотрел на мяч — взгляд тридцатилетнего мастера сканировал площадку на три секунды вперед, просчитывая траекторию движения пацанов. Наперерез ему из второй, «барачной» пятерки выкатился рослый близнец Колька, выставив вперед свою самодельную «саблю», укрепленную эпоксидкой.

— Валя, открывайся под синюю! — гаркнул Мишка, неуловимым движением кистей, одними пальцами, переложив резиновый снаряд под бэкхэнд.

Валька Королев, занявший позицию глубокого центрального защитника первой пятерки, уже бежал назад, спиной вперед, перекрывая среднюю зону. За лето птушник превратился в настоящего монолитного дефа — плечи раздались, грудь налилась сухой рабочей массой, а движения стали расчетливыми, жесткими. Он шел по своей колее безупречно, готовый принять скрытый пас капитана.

Но принять передачу Валька не успел.

Из глубины зоны второй пятерки, ломая всю тактическую сетку капкана, коршуном полетел Сашка Хмурый. За два месяца тренировок Хмурый так и не принял канадскую систему Мишки — он по-прежнему бегал размашисто, кустарно, налегая на соперников всей своей стодесятикилограммовой уличной массой. Его тяжелая челюсть была злобно сжата, а серые глаза под коротким ежиком волос горели затаенной, черной ненавистью. Сашка понимал, что Королев намертво закрыл ему место в стартовом составе, и честно переиграть этого сыгранного дефа у него не выйдет.

Когда Валька Королев в низкой посадке притормозил у синей линии, укрывая корпусом условный пятак, Хмурый даже не попытался сыграть в мяч. Он на полной скорости пошел на сближение, дождался, пока Валька завалит левое плечо для разворота, и умышленно, грязно сунул черенок своей тяжелой клюшки аккуратно Королеву между ног, одновременно жестко подставив колено на противоходе.

Сухой, страшный треск ломающегося дерева разорвал тишину стадиона. Самодельная «Эфси» Вальки, склеенная в гараже стеклотканью, разлетелась на куски. Самого Королева от такого подлого приема перевернуло в воздухе. Он со всего маху пропахал носом и коленями раскаленный, покрытый мелкой пылью асфальт коробки, с глухим стуком влетев корпусом в деревянное заграждение.

— А-а-а, сука! — Валька согнулся калачиком у борта, обхватив руками правое колено. Из-под разорванного трико мгновенно хлынула теплая, темная кровь, смешиваясь с серой гаражной пылью. Лицо парня побелело от дикой боли, а губы затряслись.

Площадка мгновенно замерла. Резиновый мяч лениво укатился к противоположным воротам и со стуком замер у досок.

Пацаны из первой пятерки — Серёга Воронин и близнецы — застыли на месте, вытаращив глаза. Мужики у гаража депо приподнялись со своих ящиков, побросав папиросы. Подлый уличный прием Хмурого видели все. Это был не игровой стык — это было намеренное калечение товарища по команде ради места в составе.

Сашка Хмурый стоял в трех шагах от Королева, лениво опустив плечи и держа в руке уцелевшую клюшку. На его наглом лице проступила издевательская ухмылка, обнажившая сколотый передний зуб. Он сплюнул сквозь зубы в пыль и равнодушно бросил:

— Че развопился, птушник? Хоккей — игра жесткая. Ноги шире надо ставить, чтоб клюшки между них не летали. Миха, че встали? Играем дальше, че он там разлегся, как баба в малиннике?

Мишка Соколов не стал кричать. В его подсознании энхаэловца не было подросткового гнева — там включился абсолютно сухой, ледяной процессор тафгая из профессионального хоккея будущего. Настоящая команда — это семья, монолит, где за подлость против своего уничтожают на месте. Без судейских слюней и номенклатурных разбирательств. Если сейчас простить Хмурому эту грязь, «Вымпел» развалится на банды до первой ледовой раскатки.

Мишка медленно опустил свою клюшку на асфальт. Его длинные ноги двигались размеренно, мягко, без суеты. Каждое прикосновение тяжелых рабочих ботинок к покрытию звучало в гробовой тишине стадиона как отсчет секунд перед взрывом. Он шел прямо на Хмурого, сканируя его позу оценивающим, волчьим взглядом.

Сашка Хмурый, заметив это движение капитана, ухмыльнулся шире, перехватил свою клюшку двумя руками за черенок, как дубину, и выставил её перед грудью.

— Че, девятка, права качать пойдешь? Ну давай, сунься. Я тебе не Королев, я уличный…

Закончить он не успел.

Мишка не стал делать размашистых боксерских замахов — это была бы ошибка уличного пижона. На полной скорости, сделав два коротких взрывных шага, он занизил центр тяжести, ушел глубоко в колени и жестко, монолитно вогнал свои широкие предплечья аккуратно в грудь Хмурому, одновременно подбив черенок его клюшки снизу вверх. Это был чистый канадский силовой прием на противоходе, «мельница», выполненная на сухом покрытии с идеальным расчетом массы.

Бам!

Звук столкновения тел получился глухим и сочным. Хмурый охнул, его клюшка со звоном улетела за борт, а сам он потерял равновесие и тяжелым мешком рухнул спиной на раскаленный асфальт площадки, подняв облако серой пыли. Воздух из его легких вылетел со свистом. Он перевернулся на бок и упёрся ладонью в асфальт, но подняться не успел. Прежде чем Сашка успел сообразить, что произошло, Мишка Соколов уже опустился на одно колено рядом, железными пальцами левой ладони намертво, до хруста сухожилий, схватил Хмурого за загривок и с силой прижал его тяжелую челюсть обратно к асфальту. Пальцы правой руки Мишки сжались в тяжелый слесарный кулак, остановившись в сантиметре от носа Сашки.

— Сюда смотри, сопляк, — голос Мишки прозвучал тихо, почти шепотом, но в нем звенела такая дикая, первобытная яростная сила взрослого мужика, что Хмурый невольно замер, испуганно вытаращив свои серые глаза. — В глаза мне смотри, Хмуров! Ты че тут устроил, крыса ты подвальная? Ты на кого клюшку поднял? На брата своего по команде?!

— Миха… отпусти… я просто… в тело сыграл… — прохрипел Сашка, пытаясь вырваться левой рукой, но длинные, сухие рычаги Мишки держали его каркас мертвой хваткой, не давая пошевелиться.

— В тело ты сыграл? — Мишка еще сильнее прижал его голову к асфальту, так что сколотый зуб Хмурого скрипнул по камням. — Ты запомни, Хмуров, раз и навсегда. И все вы запомните, кто из бараков пришел! — Соколов обернулся к притихшим новичкам, его взгляд буквально пригвоздил их к местам. — Мы здесь — «Вымпел»! Одна семья! Один командный кулак! И если кто-то из вас еще раз хотя бы косо посмотрит на товарища, если кто-то грязь на тренировку принесет ради места в старте — я лично хребет переломаю и с позором со стадиона выкину! Нам крысы в системе не нужны!

Мишка резко разжал пальцы, поднялся на ноги, брезгливо вытерев ладонь о спортивные шаровары. Сашка Хмурый остался лежать в пыли, тяжело хрипя, держась за горло и утирая кровь со свежего рассечения на подбородке. В его глазах больше не было наглой уличной спеси — там горел дикий, животный испуг перед этой непонятной, ледяной силой вечного запасного Соколова.

— Встал! — рявкнул Мишка, ткнув пальцем в сторону калитки. — Баул свой забирай и пошел вон отсюда! Чтобы духу твоего на «Машиностроителе» больше не было! Ты исключен из ДЮСШ «Вымпел»! Навсегда! Понял меня, Хмуров?!

Сашка, шатаясь, поднялся с асфальта. Его серая майка-алкоголичка была порвана на плече, а засаленные шаровары покрылись бурой грязью. Он молча, не глядя больше ни на кого, доковылял до лавки, подхватил свой драный брезентовый мешок и поплелся к выходу с коробки. Пацаны из новичков расступались перед ним в гробовой тишине, опустив глаза. Урок машзаводской чести был вбит в их подсознание намертво.

Мишка подбежал к Вальке Королеву, опустился на корточки. Серёга Воронин уже тащил из каптерки фанерный ящик с медикаментами и чистую марлю.