Разрез Волковича. Книга 1 Чужие руки

Я поднялся с нар. Тело Сашки отозвалось тупой болью в мышцах — вчерашняя разгрузка бревен давала о себе знать. Марфы на соседних нарах уже не было, только едва уловимый запах сушеной мяты напоминал о том, что она сидела рядом. Я сунул остаток ржаного хлеба за пазуху и вышел на крыльцо.

Двор ночлежки, окруженный глухими кирпичными стенами, был похож на капкан. В центре, у корыта с грязной водой, стоял Митька Хмурый. Это был мужчина лет тридцати, с тяжелой челюстью, рябым лицом и мертвыми, абсолютно спокойными глазами человека, который не раз переступал через черту. На нем был добротный суконный кафтан и смазные сапоги — невиданная роскошь для здешних мест. Вокруг него крутились «шестерки» — малолетние карманники и наводчики. Они заглядывали Митьке в рот, ловя каждое слово.

Хмурый держал в руках плетеную нагайку и лениво постукивал ею по своему голенищу.

— Так, шпана, — процедил Митька, оглядывая нас, заспанных и голодных подростков. — Сегодня на Сенном рынке большой подвоз. Торговцы с товаром пойдут, купцы с мошной. Жорка, перо в карман и на перехват. Ты, Косой, ширму держишь. А ты... — его взгляд остановился на мне. Несколько секунд он разглядывал мою чистую шею и умытое лицо. — Ты чего это, Сашка, моду взял мыться? Никак в благородные записался?

По двору прокатился глумливый хохот малолеток.

— Вчера на Обводном кости мужику правил, — встрял один из карманников, сдавая меня с потрохами. — Купец ему серебром отсыпал.

Митька медленно двинулся в мою сторону. Шаг у него был мягкий, кошачий. Каждая мышца этого тела выдавала профессионального бойца трущоб. Я внутренне напрягся, оценивая свои шансы в теле истощенного пятнадцатилетнего парня. Шансы стремились к нулю. Против лома и нагайки анатомические знания бессильны, если у тебя нет рычага или оружия. Придется играть по их правилам, пока я не окрепну.

— Серебром, говоришь? — Хмурый остановился в полушаге от меня. От него пахло чесноком и сырой кожей. — А почему доля в общак не занесена? Ты под кем ходишь, щегол? Кто тебя от жандармов прикрывает, когда ты по карманам шныряешь?

— Я по карманам не шныряю, Митька, — спокойно, глядя ему прямо в глаза, ответил я. — Мужика бревном придавило, я кровь остановил. Купец за работу дал гривенник. Я на него хлеба купил и мыла. Денег больше нет.

Митька прищурился. Мой спокойный, лишенный привычного рабского страха тон его озадачил. Обычно беспризорники перед ним лебезили или скулили. Он поднял нагайку, коснулся кожаным концом моего подбородка, заставляя задрать голову.

— Дерзкий стал. На лекаря выучился? — он внезапно перехватил нагайку и наотмашь ударил меня по ребрам.

Боль вспыхнула - резкая, ослепляющая. Я согнулся, хватая ртом воздух, но удержался на ногах, не упав в грязь.

— Слушай меня сюда, костоправ, — тихо, почти ласково сказал Митька, наклоняясь к моему уху. — Завтра чтоб тридцать копеек меди принес. Мне без разницы, где ты их возьмешь — украдешь, выменяешь или из дохлой кошки вырежешь. Не принесешь — я тебе твои собственные пальцы переломаю так, что ложку держать не сможешь. Понял?

Я с трудом выпрямился, сжимая зубы, чтобы не выдать стона. Под кожей на ребрах уже наливалась гематома, но, к счастью, ребра были целы — удар пришелся по касательной.

— Понял, — выдавил я.

— Вот и ладно. А теперь пошел вон со двора, чтоб глаза мои тебя не видели. Работнички, мать вашу... — сплюнул Хмурый и отвернулся, теряя ко мне интерес.

Я медленно пошел к воротам, чувствуя на себе сочувственные и злорадные взгляды трущобной братии. Жить в Вяземской лавре и не платить бандам было невозможно — тебя либо прирежут в подворотне, либо сдадут полиции при первом удобном случае. Тридцать копеек — для беспризорника это были огромные деньги. Заработать их честным трудом на пристани за один день было почти нереально, особенно с отбитыми ребрами.

Нужно было срочно искать легальный и безопасный выход из этого ада. Город вокруг меня жил своей жизнью: звенели колокола церквей, грохотали колеса первых паровых конок, приличная публика в шинелях и пальто спешила по делам. А я шел вдоль серых заборов, придерживая рукой ноющий бок, и думал лишь об одном: где найти медицинскую практику, которая даст мне защиту от местных уголовников.

Ноги сами вынесли меня к Обуховской больнице — огромному, мрачному зданию с длинными рядами полукруглых окон. Здесь пахло карболкой, сыростью и безнадежностью. У ворот толпились бедняки, ожидая бесплатного приема, который велся всего пару часов в день.

Я подошел к боковой двери, над которой висела потемневшая медная табличка: «Анатомическiй театръ и покой для умершихъ».

Возле входа сидел на перевернутом деревянном ящике старик в рваном сюртуке и курил короткую глиняную трубку. Рядом с ним стояло ведро с мутной водой и лежала грязная половая тряпка. Старик выглядел изможденным, его дыхание было тяжелым, с хрипами — явная эмфизема легких.

— Чего надо, малец? — прохрипел он, заметив меня. — Живым тут делать нечего, а мертвые не разговаривают.

— Работать хочу, — прямо сказал я, кивая на ведро. — Слышал, вам служитель нужен. Столы мыть, полы драить, воду носить.

Старик удивленно затянулся, закашлялся, сплюнул темную слюну под ноги.

— Работать? В трупорезку-то? Да отсюда всякая шваль бежит через три дня — вони не выдерживают да покойников боятся. Прозектор у нас, барон фон Шнитке, лютый немец. За любую соринку на полу плетью грозит.

— Я вони не боюсь. И покойников тоже, — я зловеще улыбнулся, глядя на темную дверь. — Покойники — они смирные. От них вреда меньше, чем от живых в Вяземской лавре. Поговори со старостой, дед. Мне работа нужна. Очень.

Старик долго смотрел на меня своими слезящимися глазами, словно пытался разглядеть, что прячется за этим детским, но пугающе серьезным лицом. Затем выколотил трубку о подошву своего опорка и поднялся.

— Ладно, малец, пойдем. Посмотрим, насколько у тебя кишка не тонка. Как раз сегодня ночью три привоза из сыскной, Шнитке орать будет, что рук не хватает...

Мы шагнули в прохладную, пахнущую формалином и гниющим белком темноту анатомического театра. Мой старый мир возвращался ко мне, пусть и в таком диком, первобытном виде.

Глава 5. Прозекторская и цена долга

Внутри анатомического театра Обуховской больницы пахло так, что у нормального человека через минуту начался бы спазм желудка. Смесь едкого формалина, дешевого уксуса, которым пытались сбить вонь, и тяжелого, сладковатого духа разлагающейся плоти. Но для моего обоняния это был запах работы. Родной, привычный, пусть и в самой дикой своей вариации.

Дед курил трубку прямо в коридоре, кашляя в кулак. Его звали Никифорыч. Он швырнул мне старый, пропитанный жиром кожаный фартук и тяжелую деревянную колоду с набитой на нее свиной щетиной.

— Вот тебе инструмент. Твоя задача — смывать кровь и жир со столов после того, как барон закончит. Воду таскать из колодца во дворе. На один стол — два ведра чистой. Если немец увидит хоть один подтек на мраморе, вылетишь без расчета. Платят копейку в день. Еду из больничной кухни дают — щи пустые да кашу. Жить можешь в каморке под лестницей, там суше, чем в ночлежке.

Копейка в день. Завтра Митька Хмурый ждет тридцать копеек. Математика моей новой жизни была паршивой, но каморка под лестницей и статус служителя при больнице — это уже был крошечный плацдарм.

Дверь секционного зала со скрипом отворилась. Из нее вышел сам барон фон Шнитке. Я сразу замер у стены, опустив глаза, как и полагалось беспризорнику, но мой взгляд профессионала мгновенно зафиксировал детали через его действия.

Шнитке был высоким, подтянутым мужчиной в безупречном немецком сюртуке, поверх которого был надет испачканный бурыми пятнами клеенчатый передник. Он брезгливо вытирал пальцы шелковым платком. Его холеные бакенбарды были аккуратно подстрижены, а на носу поблескивало золотое пенсне. Прозектор даже не посмотрел в мою сторону. Для него я был деталью интерьера, вроде швабры или ведра.

— Никифорыч! — голос барона был резким, с сильным немецким акцентом. — Почему в зале до сих пор не убрано? Привезли утопленника из Фонтанки. Живо соскоблить старый жир! И подать мне чистые ножи. Те, что на малом столе, зазубрились, как пила для дров. Олухи!

Он швырнул платок в корзину для грязного белья и быстрыми шагами удалился в свой кабинет, захлопнув дверь.

Я зашел в секционный зал и чуть не выругался вслух. То, что здесь называлось «передовой наукой», в моем понимании было бойней. Посреди комнаты стояли три массивных мраморных стола с глубокими желобами для стока жидкостей. На одном из них лежали остатки несчастного, которого вскрывали утром.

Никакой стерильности. Инструменты — тяжелые, грубые скальпели с костяными ручками, пилы с широкими зубьями — лежали прямо на деревянном неструганом лотке. На ручках въелась старая, засохшая кровь предыдущих секций. Никто их не кипятил. В лучшем случае — протирали грязной ветошью. Местные врачи понятия не имели об антисептике. Они резали трупы, а потом теми же руками, не мыв их, могли пойти принимать роды или осматривать живых пациентов в палатах. Теперь мне стало ясно, почему смертность в здешних госпиталях была катастрофической. Люди гибли не от болезней, а от рук самих лекарей, разносивших заразу.

Я сжал зубы, набрал ведро ледяной воды и принялся за работу. Щетка скребла по мрамору, смывая бурые потоки. Спина Сашки начала ныть уже через полчаса. Тело требовало отдыха, но я заставлял себя двигаться экономно, выверяя каждое движение, чтобы сберечь силы.

К вечеру зал был убран. Никифорыч проверил работу, одобрительно крякнул и выдал мне плошку ледяной пшенной каши на постном масле. Это был мой первый легальный паек. Я съел его в своей новой каморке под лестницей, чувствуя, как тепло медленно расходится по уставшим конечностям.

Но радоваться было рано. Наступили сумерки, а вместе с ними пришло время платить по счетам Вяземской лавры.

Я понимал, что бежать бессмысленно — банда Митьки найдет меня и при больнице, если захочет. Нужно было пойти и честно сказать, что денег нет, но теперь у меня есть постоянная работа. Возможно, это изменит статус.

Я вышел за ворота Обуховской и направился в сторону трущоб. Город погружался в сырую, туманную ночь. Газовые фонари горели тускло, выхватывая из темноты силуэты редких прохожих.

Они подкараулили меня у подступов к Сенному рынку, в глухом переулке между двумя глухими заборами. Из тени бесшумно соткались трое: Жорка-карманник и двое крепких парней постарше, из постоянных молодчиков Хмурого.

— Опачки, костоправ идет, — ухмыльнулся Жорка, поигрывая в руке короткой деревянной дубинкой. — Ну что, Сашок, принес медяки для Митьки? Или опять про жилы лопнувшие плести будешь?

— Денег нет, — спокойно ответил я, останавливаясь и балансируя на ногах, чтобы успеть сгруппироваться. — Я устроился в Обуховскую больницу. Служителем. Через месяц будет расчет, тогда и отдам.

Парни переглянулись и весело, зло расхохотались.

— Через месяц? — Жорка шагнул ближе, его глаза сузились. — Митька слов на ветер не бросает, щегол. Сказано завтра — значит, сегодня ночью деньги должны быть у нас. Нет монеты — получай расчет на месте.

Первый удар дубинкой пришелся мне прямо по плечу. Я успел повернуться боком, смягчая траекторию, но боль все равно обожгла сустав. Трупные токсины, тяжелая работа, истощение — тело Сашки отреагировало медленно. Следующий удар под дых свалил меня на грязную, покрытую ледяной коркой землю.

Они били молча, методично, со знанием дела. Не для того, чтобы убить — мертвый беспризорник дохода не приносит — а чтобы сломать волю и проучить. Сапоги вбивали меня в жидкую грязь переулка. Я свернулся калачиком, пряча голову в локтях и закрывая руками самое ценное, что у меня оставалось — пальцы. Хирург без рук — это труп. Пусть бьют по ребрам, по ногам, только не по кистям.

— Будешь знать, как барина из себя строить, мытыш! — выдохнул один из парней, напоследок наступив мне тяжелым опорком на голень.

Они перевернули меня лицом вверх. Жорка наклонился, сплюнул рядом с моей щекой.

— Через три дня Митька сам придет. Не будет полтины — уже за просрочку — пальцы в обратную сторону вывернем. Усек?

Они ушли так же бесшумно, как и появились. Я остался лежать в грязной жиже, слушая, как в ушах нарастает тяжелый, частый звон.

Так... переломов ребер вроде нет, дыхание ровное, хоть и болезненное, — начал привычный внутренний аудит мой мозг. — Гематомы будут огромные. Суставы целы. Жить буду.

Я с трудом, цепляясь за склизкие доски забора, поднялся на карачки. Лицо было разбито, изо рта текла солоноватая кровь. Каждое движение отзывалось адской вспышкой боли во всем теле. Кое-как, шатаясь и придерживая рукой отбитый бок, я побрел обратно в сторону больницы.

Этот мир не прощал слабости и не давал скидок на прошлые заслуги. Хирург мирового уровня Герман Герасимович сейчас был просто избитым куском мяса в грязном питерском переулке. И чтобы выжить, мне нужно было как можно скорее подняться выше этой грязи, используя единственное оружие, которое у меня никто не мог отобрать — мои знания.

Глава 6. Горькие травы

Я не помнил, как дополз до больничных ворот. Сознание то сужалось до размеров одной пульсирующей точки в разбитом виске, то расширялось, заставляя мир вокруг дико раскачиваться. Каждый вдох давался с хрипом — отбитые мышцы грудины спазмировались, не пуская воздух в легкие.

Никифорыч, слава богу, спал в своей сторожке и не видел, как я, цепляясь за холодный кирпич стены, проковылял мимо его окна к черному входу анатомического театра.

В каморке под лестницей было темно и сыро. Кое-как нащупав свою кучу тряпья, я повалился на нее прямо в грязном, пропитанном уличной жижей кафтане. Сил снимать обувь не осталось. Мой мозг, холодный и циничный инструмент, продолжал отсчитывать пульс — примерно сто десять, нитевидный. Классическая реакция на травматический шок средней тяжести. Главное — лежать неподвижно, чтобы не спровоцировать внутреннее кровотечение.

Ничего, вывезем... Руки целы. Самое главное — кисти уберёг... — это была последняя мысль перед тем, как я провалился в тяжелое, липкое беспамятство.

Проснулся я от резкого, бьющего в нос запаха. Пахло чем-то горьким, болотным, с сильной нотой распаренной хвои и сушеной полыни.

Кто-то осторожно, но настойчиво трогал мое плечо. Я дернулся, и всё тело тут же прошила такая острая волна боли, что из горла вырвался глухой стон.

— Лежи, дурной, не вертись, — раздался над ухом знакомый, ворчливый девичий голос.

Я с трудом разлепил опухшие веки. В каморке горела тусклая сальная свечка. На перевернутом ящике сидела Марфа. Ее лицо в неверном желтом свете казалось совсем бледным, а шрам на щеке потемнел. Она была в своей латаной кацавейке, с засученными по локоть рукавами. Рядом стоял глиняный горшок, от которого шел густой пар.

— Как ты меня нашла? — прохрипел я. Мой голос после ночи на сыром полу был похож на треск сухих сучьев.

— В Вяземской лавре у стен тоже уши есть, Сашка, — она зло прикусила губу, смачивая в горшке чистую холщовую тряпицу. — Жорка-гнида в кабаке Полуэктова уже вовсю хвастал, как они костоправа проучили. Прибежала к больнице, деда Никифорыча медяком умаслила, он и пустил. Думала, прирезали тебя. Они ж Хмурому слово дали.

Она без лишних церемоний дернула ворот моего кафтана, обнажая грудь. Я поморщился: кожа на ребрах и плече превратилась в сплошной багрово-черный кровоподтек. Марфа на мгновение замерла, ее пальцы дрогнули, но она быстро взяла себя в руки. Характер у девки был кремень — трущобы слабаков не растили.

— Сейчас жечь будет. Терпи, — коротко бросила она и припечатала горячую тряпку, пропитанную травяным отваром, прямо к моей разбитой грудине.

Я сжал зубы так, что хрустнули челюсти, и мертвой хваткой вцепился пальцами в край настила. Глаза обожгло слезами. Травяная жижа жгла кожу, словно кипящее масло, но через минуту сквозь эту невыносимую гарь начало проступать странное, онемевшее облегчение. Боль стала тупее, уходя куда-то вглубь тканей.

— Что это? — выдохнул я, когда смог дышать.

— Багульник с окопником да смола лиственничная, — Марфа ловко сменила примочку на плече. Ее движения были быстрыми, уверенными, хотя в них не было той хирургической стерильности, к которой я привык. Она действовала по наитию, по дедовским рецептам. — Окопник кости держит, чтоб не гнили, а багульник дурную кровь разгоняет. У нас на Сенном рынке от такого лечения на третий день на ноги встают.

Я смотрел на ее профиль, на то, как она сосредоточенно хмурит брови, смывая грязь и сукровицу с моего лица. Мой разум пятидесятилетнего мужчины фиксировал парадокс: эта неграмотная девчонка, торгующая кореньями на грязном рынке, сейчас делала то, чего здешняя официальная медицина делать не умела — она пыталась облегчить страдания, не калеча пациента. Местный прозектор Шнитке, небось, сразу пустил бы мне кровь или прописал рвотный корень, окончательно добивая истощенный организм.

— Спасибо, — тихо сказал я.

Марфа резко отстранилась, словно я её ударил. Взгляд ее стал колючим, настороженным.

— Ты мне тут «спасибы» свои брось, анатом. Думаешь, я по доброте душевной пришла? — она раздраженно швырнула тряпку обратно в горшок. — Ты мне живой надобен, а если банда Хмурого тебя до смерти забьет, кто моих баб на рынке от антонова огня спасать будет? Ты вчера Митрича отходил — весь Обводный гудит. Мне соратник нужен, который в ранах понимает, а не покойник под лестницей.

Она говорила резко, почти грубо, но её действия полностью противоречили её словам. Она бережно, стараясь не причинять лишней боли, помогла мне приподняться и протянула кружку с остатками отвара.

— Пей. Горько будет, зато уснешь.

Отвар действительно оказался горьким, как полынь, и пах болотом. Я выпил его до дна, чувствуя, как по пищеводу разливается тяжелое, одурманивающее тепло. Глаза начали слипаться сами собой. Природные алкалоиды — мощная штука, когда нет доступа к анальгетикам.

— Уходи, Марфа... — пробормотал я, засыпая. — Если Хмурый узнает, что ты мне помогаешь...

— Не узнает, — отрезала она, туша свечу пальцами. — Спи, костоправ. Завтра тебе столы мыть. Немец твой ждать не станет, пока у тебя ребра срастутся.

Темнота поглотила меня, но на этот раз это был не липкий кошмар, а глубокий, лечебный сон. Организм Сашки, подстегнутый горькими травами трущобной знахарки и собственным упрямством, начал медленный, тяжелый процесс восстановления. За всё в этом мире приходилось платить — и за право остаться человеком на дне, цена измерялась исключительно трудом и кровью.

Глава 7. Ведро и мрамор

Утро началось со скрипа дверных петель и резкого, надсадного кашля Никифорыча над самой моей головой.

— Вставай, Сашка, вставай, парень, — дед потеребил меня за плечо. — Барон уже в передней, карета его подкатила. Из сыскной ночной привоз, три тела. Шнитке злой как черт, кричит, чтоб вода в залах уже кипела.

Я открыл глаза. Травяной настой Марфы убрал острую, режущую боль, оставив вместо нее тупую, свинцовую тяжесть во всем теле. Каждое движение заставляло мышцы грудины натягиваться, словно сухие струны. Я медленно, сантиметр за сантиметром, перенес вес на локти, сел на краю настила и спустил ноги. Ссадина на виске запеклась черной коркой. Рубаха липла к спине там, где кожа лопнула под ударами сапог Жорки.

Главное — зафиксировать сустав. Мягкие ткани заживут, — скомандовал внутренний голос.

Я туго перевязал левое плечо остатком сухого холста, прижимая руку к туловищу, чтобы уменьшить амплитуду движений. Натянул кафтан. Рукав шел туго, пальцы слушались плохо, но я заставил их застегнуть медные пуговицы.

На больничном дворе колодезный ворот казался неподъемным. Каждое вращение чугунной ручки отзывалось резким прострелом в ребрах. Я наваливался на рычаг всем весом своего худого пятнадцатилетнего тела, перенося упор на здоровую правую ногу. Чугунное ведро, полное ледяной невской воды, шлепнулось на брусчатку, расплескивая прозрачные капли.

— Чего копаешься, заморыш? — Шнитке вырос на крыльце анатомического театра внезапно.

Его трость с набалдашником из слоновой кости резко стукнула по гранитной ступени. Барон уже сменил уличный сюртук на свой неизменный клеенчатый передник. На его лице не было и следа усталости — только холодная, хирургическая сосредоточенность. Он мазнул брезгливым взглядом по моему распухшему лицу, по запекшейся крови на губе, но ничего не сказал. Синяки прислуги его не интересовали.

— Тащи воду в первый зал. И приготовь пилу для черепных костей. Живо!

Я подхватил два ведра. Пальцы левой руки онемели от холода и натяжения, веревочные ручки врезались в потрескавшуюся кожу до сукровицы. Я шел по длинному коридору, оставляя за собой мокрый след, и балансировал корпусом, чтобы не раскачивать разбитые ребра.

В первом секционном зале на мраморном столе уже лежало тело. Мужчина средних лет, извлеченный из воды, синюшный, со следами сильного разложения. Шнитке стоял у лотка с инструментами, лениво перебирая скальпели с костяными ручками.

— Никифорыч, фиксируй голову, — бросил барон, не оборачиваясь.

Старик-сторож привычно шагнул к оголовью стола, обхватив грязными, узловатыми пальцами виски покойника. Шнитке взял широкий анатомический нож. Без всяких перчаток, с засученными по локоть рукавами белой сорочки, он сделал первый быстрый разрез — от грудины до лобка. Из-под лезвия брызнула темная, застоявшаяся кровь вперемешку с болотной жижей. Запах мгновенно заполнил комнату. Никифорыч даже не поморщился, только закашлялся в сторону.

Я стоял у стены с половой тряпкой в руках, внимательно наблюдая за каждым движением барона. Мой внутренний хирург буквально кричал от того, что происходило на столе. Шнитке работал быстро, но невероятно грубо. Он не изолировал сосуды, не осматривал послойно ткани. Его нож кромсал плевру, вскрывая грудную клетку с глухим треском хрящей.

— Так... легкие раздуты, в альвеолах вода, — бормотал Шнитке на немецком, поворачивая брезгливое лицо к окну. — Классическое утопление. Пиши, Никифорыч, в журнал.

Барон потянулся к лотку, взял ампутационный нож и резким, размашистым движением рассек корень правого легкого. Мой глаз моментально выхватил скрытую деталь под слоем запекшейся крови у основания шеи утопленника. Там, где сонная артерия уходила под ключицу, виднелась четкая, ровная гематома — след от прижизненного сильного сдавления. Человека сначала задушили, а уже потом бросили в канал. Шнитке этого просто не заметил. Он механически вырезал органы, швыряя их в жестяной таз, который я держал на весу здоровой рукой.