Мент из прошлого Том 1 Курсант

Ярослав Северцев, Наташа Айверс

Мент из прошлого Том 1 Курсант

Глава 1

От авторов

Дорогой читатель!

Перед тем как вы отправитесь в чертановские дворы, коридоры ведомственного университета и лабиринты уголовного розыска, хотим сделать одно важное уточнение.

Роман «Мент из прошлого. Курсант» — художественный вымысел.

В книге используются реальные московские локации, детали быта сотрудников правоохранительных органов и особенности оперативной работы, однако все события, уголовные дела и персонажи придуманы авторами. Любые совпадения с реальными людьми, их именами, биографиями или обстоятельствами жизни случайны.

Эта история не ставит целью дискредитировать сотрудников правоохранительных органов или задеть чью-либо честь и достоинство. Напротив, она написана с уважением к людям, для которых уголовный розыск — не красивые погони из кино, а тяжёлая, опасная и часто неблагодарная работа.

Приятного чтения!

С уважением,Ярослав Северцев и Наташа Айверс

Пролог

Затылок врезался в кирпичную стену так, что из глаз брызнули искры, и я рухнул на бетон. «Ксюха» вылетела из рук и звякнула где-то справа.

Очень плохо. Без оружия я труп.

Я попытался вдохнуть и захлебнулся собственной кровью. Она хлынула изо рта, потекла по подбородку и за ворот серой форменной рубашки. Грудь горела так, будто Кабан не картечь в меня всадил, а плеснул расплавленным железом.

— Игорь!

Голос Юрки доносился будто через толщу воды.

— Игорь, твою мать! Игорь!

Где-то рядом дважды хлопнул Макаров. По коридору загрохотали ботинки, раздался хриплый крик, но кто бежал — наши или чужие, — я уже не понимал.

Серёга.

Перед выстрелом он лежал ничком на бетонном полу, вцепившись руками в голову. ТТ валялся в луже в двух метрах. Пацана трясло так, что зубы стучали. Он смотрел на Кабана и не мог пошевелиться.

Первый выезд. Зелёный совсем. На штанах у него расплывалось тёмное пятно. Пацана заклинило от страха.

Да и кто бы не зассал, когда тебе в лицо смотрит ствол дробовика?

Я успел только броситься вперёд и заслонить салагу собой.

Успел?

Господи, хоть бы успел.

Сиволапов велел мне «обкатать пацана на лёгком выезде».

Обкатали, чтоб его.

Звуки боя постепенно отдалялись, словно все происходило не в нескольких метрах от меня, а где-то за толстой стеной.

Я попытался повернуть голову, но тело больше не слушалось. Перед глазами плыл грязный потолок недостроенного детского сада. По серому бетону тянулась тонкая чёрная трещина.

Забавно. Неужели последнее, что я увижу, — трещина на потолке?

Я скосил глаза к стене, пытаясь сфокусировать взгляд.

Между надписью «ЦОЙ ЖИВ» и каким-то матерным словом было нарисовано солнце. Кривое, с желтыми лучиками, оно улыбалось мне, пока я умирал.

Перед глазами вдруг мелькнула рожа Кабана.

Он знал, что мы в здании. И был готов.

Сука.

Значит, кто-то нас слил.

Добраться бы до той гниды, что нас сдала.

Глава 1

Я был уверен, что умер.

Поэтому противный писк над ухом сначала принял за звон в ушах.

Пип.

Пауза.

Снова пип.

Где я?

Не в раю, это точно. В раю аппаратура пищать не должна. А вот насчёт ада я бы не зарекался — всё тело ныло так, будто меня долго и со вкусом били ломами.

Писк продолжал долбить по мозгам.

Я попробовал открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Не получилось.

Я попытался вдохнуть — и тут же закашлялся. В горле что-то застряло. Я машинально поднял руку, чтобы выдернуть эту дрянь, но тело отозвалось такой болью, будто меня не картечью прошили, а сначала переехали грузовиком, а потом для верности сдали задом.

Картечь.

Мысль мгновенно прочистила голову.

Кабан. Недостроенный детский сад. Серёга на полу.

Точно. Вспомнил.

Значит, я не умер — откачали.

Хорош валяться, капитан. Пора приходить в себя.

Я снова дёрнулся, на этот раз сильнее.

— Спокойно! Лежите спокойно! — раздался совсем рядом молодой женский голос.

Прохладные руки тут же прижали меня к койке.

— Не двигайтесь. Трубку сейчас уберу. Не дёргайтесь, Максим.

Я замер.

Какой ещё нахрен Максим?

— Максим, вы меня слышите?

Я попытался ответить, но трубка в горле не дала выдавить ни звука. Я замычал и снова дёрнулся.

— Сейчас-сейчас, — пробормотала женщина. — Только спокойно.

Пальцы коснулись моего лица, отклеили пластырь от щеки, потом женский голос велел выдохнуть.

Я послушался.

Трубка поползла из горла.

Ощущение было такое, будто из меня вытаскивали садовый шланг. Меня скрутило кашлем. Грудь заходила ходуном, перед глазами вспыхнули белые круги.

Я ждал боли от огнестрела. Раскалённой, рвущей, от которой несколько минут назад — или сколько там прошло? — захлёбывался собственной кровью на полу недостроенного детского сада.

Но ничего. Всё тело болело. Однако это была совсем другая боль — тупая. Я осторожно провёл ладонью по груди.

Какого чёрта? Куда делась дыра? Чё, даже швы уже зажили? Это ж сколько я тут провалялся?

— Лежите спокойно, — женщина перехватила мою руку. — Сейчас врач придёт.

Она смочила чем-то салфетку и осторожно провела мне по векам. Я моргнул несколько раз и наконец смог разлепить глаза.

Свет ударил так, что пришлось тут же зажмуриться.

— Где... — голос сорвался на какой-то жалкий сип.

Я прокашлялся и попробовал ещё раз:

— Где Кабан?

Приоткрыл глаза. Надо мной склонилась молодая девчонка в голубом костюме. Волосы убраны под шапочку, на лице ни грамма косметики, а под глазами тени.

Она нахмурилась.

— Какой кабан?

— Кабан. — Я раздражённо сглотнул. Горло нещадно саднило. — Где Юрка? Остальные где?

Девчонка глянула на дверь и заметно обрадовалась:

— Доктор!

Тут я снова посмотрел на руку, которой только что ощупывал грудь.

И застыл.

Рука была не моей.

Тонкое бледное запястье, длинные пальцы, чистые ухоженные ногти. Ни старого шрама возле большого пальца, который я заработал ещё в армии, ни сбитых костяшек, ни привычных мозолей от рукояти пистолета.

Я медленно перевернул кисть и уставился на мягкую, почти девчачью ладонь.

— Это ещё что за...

Перед койкой остановился мужчина лет сорока в таком же голубом костюме. Ухоженная бородка, очки в тонкой оправе, на груди пластиковая карточка с фотографией.

— Ну вот, Максим, наконец-то решили к нам вернуться, — произнёс он с нарочито бодрой врачебной улыбкой. — Как самочувствие?

Я посмотрел на него, потом снова на свою руку.

— Мужик, — прохрипел я. — Ещё раз Максимом назовёшь — я начну нервничать.

Улыбка с его лица исчезла. Он перевёл взгляд на медсестру.

— Память?

— Только очнулся. Кабана какого-то звал. И Юрку.

Врач снова повернулся ко мне.

— Хорошо. Давайте начнём сначала. Как вас зовут?

— Капитан милиции Игорь Ребров.

Он помолчал.

— Игорь... как?

— Ребров. Игорь Николаевич. Угро.

Врач медленно выдохнул через нос и придвинул стул.

— Понятно.

— Чё тебе понятно?

— Пока ничего. Поэтому несколько простых вопросов. Вы знаете, где находитесь?

Я огляделся: белые стены, незнакомая аппаратура, плоские экраны. Ни облупленной зелёной краски, ни железных кроватей, ни запаха хлорки, которым обычно сшибало с ног ещё от дверей больницы.

— Частная клиника?

— Уже неплохо. Государственная. Но не суть. Город назвать можете?

Я посмотрел на него как на идиота.

— Москва.

Врач заметно расслабился и улыбнулся.

— Хорошо. Вы помните, какое число?

Я нахмурился.

— Двадцатое августа.

Врач кивнул.

— Год?

— Девяносто третий.

Улыбка с его лица исчезла.

— А что с вами случилось?

Перед глазами снова возник Кабан с дробовиком.

Я машинально коснулся груди.

— Вот это, доктор, я как раз хотел спросить у вас.

Врач ещё несколько секунд внимательно смотрел на меня, потом что-то отметил в планшете.

— Хорошо. Пока не будем вас утомлять. После таких травм провалы в памяти случаются.

— У меня с памятью всё нормально.

— Разумеется.

Сказано это было таким тоном, каким обычно разговаривают с буйными в вытрезвителе: главное — не спорить и не делать резких движений.

Мне это не понравилось.

— Ваша мама уже едет, — продолжил врач. — Возможно, когда увидите близкого человека, память начнёт возвращаться.

Я уставился на него.

— Моя кто?

Врач переглянулся с медсестрой.

— Ваша мама, Максим.

Моя мать никуда приехать не могла.

Она лежала на кладбище.

Я ничего не ответил.

Если сюда сейчас действительно собиралась приехать моя мать, то провал в памяти был самой маленькой из моих проблем.

— Мы скоро вернёмся, — сказал врач. — Отдыхайте, Максим.

Опять Максим. Я хотел спросить, какого чёрта здесь происходит, но горло саднило после трубки, голова гудела, а спорить с двумя людьми, которые явно считали меня каким-то Максимом, было бессмысленно.

Они вышли, оставив дверь палаты приоткрытой.

Я полежал немного, глядя в потолок.

Максим. Мама. Всё это не лезло ни в какие ворота.

Я откинул одеяло. Ноги оказались под стать рукам — худые, бледные, с тонкой порослью волос как у подростка.

Я резко сел, и палата тут же поплыла перед глазами. Пришлось ухватиться за край койки и переждать, пока стены перестанут качаться.

На левой руке стоял катетер с прозрачной трубкой. К груди были прилеплены датчики, на пальце — пластиковая прищепка.

Я снял её и стал отлеплять датчики.

Монитор тут же заверещал тревожными сигналами.

— Да заткнись ты.

Я потянулся к катетеру.

Здравый смысл подсказывал, что за такое самоуправство от медсестры мне влетит по первое число.

Я послал здравый смысл к чёрту и выдернул катетер одним движением.

Из прокола сразу выступила кровь, тонкой струйкой побежала по запястью и закапала на белый пол.

Плевать.

Мне нужно было зеркало.

Я спустил ноги с койки и поднялся. Колени тут же предательски подогнулись.

— Ну давай, капитан. Не время разваливаться.

Держась за стену, я сделал несколько шагов. На белом полу за мной тянулась цепочка красных капель.

Хансель и Гретель, блин. Зато медсестра меня быстро найдёт.

Я собирался выйти в коридор, чтобы поискать общий сортир, но тут через приоткрытую дверь в углу палаты заметил толчок.

Надо же, санузел, прямо здесь.

Ну хоть в чём-то повезло.

Я толкнул дверь.

Белый кафель, хромированные краны, сантехника такая, будто меня положили не в больницу, а в гостиницу для больших начальников.

Над раковиной висело огромное зеркало.

Я подошёл ближе, опёрся ладонями о холодный край раковины и поднял глаза.

Глава 2

Несколько секунд ушло только на то, чтобы понять, что именно я вижу.

Из зеркала на меня смотрел молодой парень. Совсем пацан, лет восемнадцати, не больше. Худое лицо, тёмно-русые волосы сбились набок, на скуле наливался здоровенный синяк, а на левом виске белел широкий пластырь.

Я медленно поднял правую руку. Парень в зеркале поднял свою. Стоило провести пальцами по щеке, как отражение повторило моё движение.

— Что за хрень...

И тут в голове что-то лопнуло.

Боли не было, но возникло странное ощущение, словно меня с головой окунули в воду. Звуки исчезли, зеркало поплыло перед глазами, а потом сознание начало захлёбываться картинками.

Они проносились в голове одна за другой так быстро, что я почти ничего не успевал рассмотреть: комната, школьный коридор, женское лицо, книги, телефон, какие-то люди. Всё это ощущалось моими собственными воспоминаниями, хотя я был совершенно уверен, что никогда ничего подобного не видел и не переживал.

А потом этот сумасшедший калейдоскоп вдруг замедлился.

Я зашёл на светлую кухню. Утро было в разгаре. У плиты стояла женщина, и я откуда-то знал, что сейчас она повернётся.

— Максим, ты опять опоздаешь.

Я вздрогнул. Голос её был не просто знакомым — родным. Хотя эту женщину я никогда прежде не видел. А на память я не жаловался: если уж видел человека, лицо потом обычно не забывал.

— Мам, я успею, — ответил пацанский голос.

Я сел на табуретку, и женщина положила передо мной лист бумаги.

— Тогда ешь быстрее. В одиннадцать тебя ждут в приёмной комиссии.

Я опустил глаза. В верхней части листа был герб, а чуть ниже напечатано: «Московский университет МВД России имени В. Я. Кикотя».

Я перечитал ещё раз. Университет МВД? Ни фига себе. У нас всё было куда проще — школа милиции.

Но сам Максим к бумаге отнёсся без особого восторга.

— Мам, я же говорил. Не хочу я туда.

— Максим...

— Я документы в педагогический подал.

Женщина тяжело вздохнула и села напротив.

— Знаю я. Но ты хотя бы съезди. Мы же с тобой столько справок собрали, столько обследований ты прошёл. Сам документы подавал.

— Да потому что ты уговорила.

— Сынок, тебе это на пользу пойдёт. Мы же говорили с тобой: дисциплина, характер закалишь...

Парень отвёл взгляд и принялся за завтрак. Перед ним стояла тарелка с какой-то неаппетитной смесью из хлопьев, орехов и сушёных ягод, залитых белой жижей. Пацан спокойно зачерпнул ложку и отправил всё это в рот.

Это ещё что за комбикорм?

Ответ возник в голове сам собой. Мюсли.

Я мысленно выругался. Ну и название. Эх, сейчас бы яичницу навернуть, бутербродом с колбасой закусить да кружкой крепкого кофе полирнуть — и до обеда я человек. А на этой жиже через час самого преступника сожрёшь.

Пацана, впрочем, всё устраивало. Он быстро доел, встал и сунул бумагу в сумку.

— Всё, мам, я побежал.

— Телефон не забудь.

— Не забуду.

— И позвони, как закончишь.

— Хорошо.

Он уже шагнул к двери, потом вдруг вернулся, подошёл к женщине и чмокнул её в щёку.

— Пока, мам.

Я даже слегка опешил. Нет, мать я, допустим, тоже любил. Только даже если бы она была жива, мне в восемнадцать лет вот так подойти, чмокнуть её в щёку и побежать по своим делам в голову бы не пришло. Не приняты у нас дома были эти телячьи нежности.

Женщина улыбнулась и поправила ему воротник.

— Осторожнее там, Максимка.

— Ну мам...

— Всё-всё. Иди.

Картинка дёрнулась и понеслась дальше, будто кто-то нажал быструю перемотку.

Перед глазами возник школьный коридор.

Я сидел на широком подоконнике, уткнувшись в книгу. То есть сидел, конечно, не я — Максим, а я почему-то видел всё его глазами.

Вокруг гудела перемена. Мальчишки и девчонки носились по коридору, перекрикивались через весь этаж, две девчонки возле кабинета фотографировали друг друга на какие-то плоские чёрные штуковины размером с записную книжку.

Всё было непривычным — одежда, причёски, эти чёртовы аппараты в руках у каждого второго, — но подробнее разглядеть не удалось. Через несколько секунд Максим опустил голову и продолжил читать.

С виду обычная книга в мягкой обложке. Только написана она была на иностранном языке. Я пробежал глазами несколько строчек и с удивлением не только понял смысл, но и отчего-то был уверен, что язык этот называется французским.

Откуда я знаю французский?

Никогда его не учил. В школе английский кое-как вытянул на тройку в старших классах, да и тот забыл сразу после выпуска. А здесь слова складывались в предложения так легко, будто я всю жизнь на этом языке разговаривал.

Вверху страницы было написано: «Albert Camus. L'Étranger». «Альбер Камю. Посторонний“». Это я сейчас что, с французского перевёл?

Я попытался вчитаться в текст и сразу заскучал. Герой чего-то думал, куда-то шёл и занудно рассуждал о жизни. От этой тягомотины зубы сводило, а пацан ничего — бегло читал. Во даёт. Я в восемнадцать лет такое под страхом смерти читать бы не стал.

— Макс.

Перед нами остановилась девушка. Светлые волосы собраны в хвост, на плече сумка, в руках телефон. Очень даже симпатичная, и глазки строит так, что только слепой не заметит.

— Макс, ты сегодня после французского свободен?

— Нет. Мне заниматься надо.

И он опять опустил глаза в книгу.

Я мысленно по лбу себя хлопнул. Пацан, глаза подыми. Она же тебя клеит.

Девушка ещё что-то говорила, предложила сходить на какую-то джем-сессию в лаундж. Что такое джем-сессия и тем более лаундж, я понятия не имел, но звучало куда интереснее этого Камю.

— Не, не получится, — рассеянно ответил Максим.

— Ну... если передумаешь, напиши.

Эх, зря девчонка воздух сотрясает.

— Хорошо, — машинально ответил он, не отрывая взгляда от книги.

Девушка постояла ещё пару секунд и ушла. Я попытался проводить её взглядом, но Максим даже головы не поднял.

Да ты издеваешься. Тебя симпатичная девчонка сама на свиданку зовёт, а ты какую-то французскую фигню читаешь.

Максим перевернул страницу, а я вдруг вспомнил, как её зовут.

Полина Мельникова. Она сидела через ряд на факультативе по французскому. Дважды просила у Максима конспект, хотя свои записи у неё были. Весной присылала ему какое-то смешное видео поздно вечером, а он ответил одним словом: «Смешно».

Я чуть не застонал. Господи, ну что за дундук?

Вроде не дурак. По-французски читает почти свободно, английский знает ещё лучше. Только кроме учёбы пацана, похоже, мало что интересовало.

Картинка снова сменилась, и следующее воспоминание ударило болью под рёбра.

Мужчина, тяжело пыхтя, тащил к входной двери большой чемодан, а восьмилетний Максим обеими руками цеплялся за его ногу.

— Папа, не уходи!

Мужику было плевать на ребёнка. Он попытался стряхнуть мальчонку.

— Максим, отпусти.

Малыш только сильнее вцепился в брючину.

— Не уходи!

— Да отпусти же!

Отец отодрал руки сына и оттолкнул его в сторону. Максим плюхнулся на пол.

Ну и папаша.

Мужчина подхватил чемодан и вышел, хлопнув дверью и даже не оглянувшись. Мать Максима стояла у стены, прижав руку ко рту.

А Максим вдруг повернулся к ней и заорал, захлёбываясь рыданиями:

— Это ты виновата! Из-за тебя папа ушёл!

Эй, пацан, ты чего? Так и захотелось отвесить ему затрещину. Отец чемодан схватил и свалил, а виновата у тебя мать?

Но вместе со злостью я вдруг почувствовал такую горькую детскую обиду, что на мгновение стало трудно дышать. Малыш просто не понимал, почему отец ушёл, и хотел, чтобы тот вернулся.

Воспоминание рассыпалось, а за ним потянулись десятки других. Школа, лица одноклассников и учителей, имена и фамилии людей, которых я никогда в жизни не видел, но откуда-то знал.

Я вспомнил, какой автобус останавливается возле дома, хотя никогда в Бутове не жил и этого маршрута знать не мог.

Я попытался вынырнуть из потока чужих воспоминаний, но стало только хуже.

За спиной раздался визг тормозов. Я резко обернулся и увидел огромную решётку радиатора, летящую прямо на меня.

Удар.

Боль взорвалась в боку, мир перевернулся, меня швырнуло на асфальт, и я сильно приложился головой.

А в следующий миг я уже лежал на боку. В луже рядом валялись два белых наушника — почему-то без проводов — и чёрная стеклянная пластина, вся покрытая трещинами. Я знал, что это мой телефон, хотя на нём не было ни кнопок, ни антенны.

Чужая боль оказалась такой настоящей, что меня качнуло. Ладонь соскользнула с края раковины, и я едва успел ухватиться второй рукой.

— Да чтоб тебя...

Колени подломились. Я уже собирался опуститься на закрытую крышку унитаза, когда из палаты донёсся испуганный женский крик:

— Максим! Максимка, где ты? Где мой сын?!

Я замер, узнав голос женщины с кухни. В памяти тут же всплыло имя — Елена Владимировна.

Слышно было, как она металась по палате и звала сына, но отзываться я не собирался. Да и что я вообще мог ей сказать?

«Здравствуйте, ваш Максим куда-то делся, а вместо него теперь сорокалетний капитан милиции, которого полчаса назад пристрелили в Чертанове»?

Самому в дурку захотелось бы такого сдать.

Я попытался тихо отступить к двери и локтем задел металлический стакан на краю раковины. Тот со звоном грохнулся на кафель.

В палате сразу стихло, а через секунду дверь санузла распахнулась.

На пороге стояла она — бледная, заплаканная, с растрёпанными волосами. Мать Максима.

— Максим...

Я хотел что-то сказать, но голова снова закружилась и меня повело. Елена Владимировна бросилась ко мне, пытаясь подхватить, но я уже начал заваливаться вперёд.

И тут я вспомнил ещё об одной важной детали.

На мне, кроме больничной рубахи, кое-как завязанной сзади на тонкие тесёмки, ничего не было.

Вот сейчас только голой задницей перед матерью Максима светить не хватало.

Ноги окончательно отказали, и я рухнул на пол.

Глава 3

Сознание вернулось вместе с тупой болью в затылке.

Я открыл глаза и несколько секунд смотрел в белый потолок, пытаясь сообразить, где нахожусь и почему опять лежу. Потом вспомнил зеркало, чужое лицо, кухню, отца с чемоданом и решётку радиатора, летящую прямо на меня. Последней всплыла женщина, ворвавшаяся в санузел как раз в тот момент, когда на мне из одежды была одна больничная рубаха.

Твою мать.

Я осторожно пошевелился и с облегчением обнаружил, что теперь хотя бы укрыт одеялом.

— Максимка?

Я повернул голову. Рядом с койкой сидела женщина с красными глазами и тёмными кругами под ними. Одной рукой она держала меня за ладонь, а вторую подняла к горлу.

В голове сначала всплыло имя — Елена Владимировна, а потом следом и всё остальное. Маме Максима было сорок шесть лет. Экономист. Кофе с молоком и без сахара. По воскресеньям любит смотреть старые советские фильмы. Боится собак после того, как в детстве её укусила немецкая овчарка. Когда нервничает, начинает теребить цепочку на шее. Я уставился на тонкие пальцы, перебиравшие маленький золотой кулон.

Чёрт.

— Максимка, ты меня слышишь?

Я перевёл взгляд на её лицо.

Вот что мне ей сказать?

«Слышу, гражданочка. Только сына вашего, похоже, насмерть сбили на Сухаревской, а вместо него теперь я»?

После такой заявы меня повяжут санитары, а у неё сердечный приступ случится.

— Слышу, — хрипло ответил я.

Она судорожно выдохнула и сильнее сжала мою руку.

— Господи... Ну зачем ты встал? Тебе же сказали лежать. Я захожу — койка пустая, кровь на полу... Я чуть с ума не сошла!

— Да я уже понял, что идея была так себе.

Она моргнула и уставилась на меня в лёгком недоумении. Похоже, от Максима такой ответ звучал непривычно.

Я тут же мысленно выругался. Осторожнее, капитан. Ты понятия не имеешь, как этот пацан разговаривал с матерью. Хотя нет. Как раз имел. И от этого становилось только хуже, потому что память подбрасывала обрывки воплей капризного подростка переходного возраста.

Навязчивые воспоминания оборвала открывшаяся дверь. В палату вошёл тот самый врач. Следом показалась медсестра с планшетом.

Врач посмотрел на меня поверх очков.

— Ну что, Максим Игоревич.

— Сергеевич, — автоматически поправил я.

Врач медленно поднял брови. Елена Владимировна подалась вперёд. А я сам только через секунду понял, что сказал.

Максим Сергеевич Воронов. Откуда взялось отчество, гадать не приходилось. Очередной подарочек из чужой головы.

— Уже лучше, — довольно заулыбался врач и подошёл к кровати. — Значит, память понемногу возвращается.

— Похоже на то.

— Голова кружится?

— Уже меньше.

— Тошнота?

— Нет.

— Двоится?

Я посмотрел на него.

— Нет. Один вы, — пробормотал я. — Более чем достаточно.

Медсестра отвернулась, пряча улыбку. Врач мою шутку явно не оценил. Он посветил мне фонариком в глаза, заставил проследить взглядом за пальцем, потом проверил пульс и несколько секунд изучал цифры на мониторе.

— Больше никаких самостоятельных прогулок, — сказал он. — Особенно с выдранным катетером. Хотите встать — зовёте персонал.

— Понял.

— Очень надеюсь.

Он скрестил руки на груди.

— Теперь ещё раз проверим, что с памятью. Как вас зовут?

— Максим Воронов.

Произнести чужое имя оказалось достаточно неприятно, но терпимо.

Врач кивнул.

— Отлично. Кто эта женщина?

Вот тут стало тяжелее. Я посмотрел на Елену Владимировну. Она смотрела так, будто от моего ответа зависела её жизнь. Перед глазами на секунду возникла кухня и то, как она поправляет пацану воротник.