Чаромут

Тишину, густую и липкую, разрезал голос, доносящийся из чёрного зева церковных дверей:

– Юный путник. Можешь проходить.

Богдан и Чаромут поднялись с лавки. Подошли к порогу, где уже не горели факелы, а лишь тлел тяжёлый, трупный запах гари и воска.

– Псина будет ждать снаружи, – раздался тот же голос, и отец Елифан предстал в дверном проёме, его фигура вырисовывалась силуэтом против скупого света лампад внутри. Он скосил глаза на Чаромута, и в этом взгляде не было ничего, кроме ледяного, отрешённого презрения. – Негоже осквернять святое место… столь чудными животинами.

Богдан встретился взглядом с Чаромут. В зелёных глазах пса не было страха, лишь глубокая, мудрая настороженность. Лёгкое движение бровей Богдана было понято без слов: «Жди. Всё хорошо». Хотя ничего хорошего в этом тёмном пороге не чувствовалось.

Он переступил через порог, и холод, иной, чем снаружи, – сухой и затхлый, как в погребе, – обнял его. Внутри храма пахло воском, ладаном, старой пылью и чем-то кислым, будто прокисшим квасом.

Молодой странник двинулся вглубь. По бокам, как скелеты плывущих ладей, в сумраке выстраивались грубые деревянные лавки. Их тёмные бока были исчёрчены зарубками и потёрты до блеска локтями многих поколений. Шаги гулко отдавались по половицам.

Они подошли к алтарю – простому возвышению из тёмного дуба. Здесь по утрам, в седьмой день недели, отец Елифан вещал о Едином Боге Пламени. Сейчас алтарь был пуст, лишь на столе лежала тяжёлая, окованная железом книга, а на стене за ним мерцала в свете лампады икона – лик святого с суровыми, выжженными глазами, в руках он держал языки стилизованного пламени. Краска вокруг его нимба покрылась трещинами и тёмным, сажистым налётом, будто от дыма множества свечей. Или от чего-то иного.

– Ты видишь, чадо, как скорбит паства наша? – начал Елифан, и его голос внутри храма звучал иначе – приглушённо, интимно-угрожающе. – Не урожай один тощал. Не хворь одна скот морила. Беда иная, пострашней, в Залесье приключилась. Он сделал паузу, давая словам впитаться в темноту. – Дитяток малых похищают. Трое уж сгинули за ущербную луну. И следов нет, словно их ветром унесло. Или… тёмная сила в землю утянула.

Богдан, чувствуя, как холодная тяжесть оседает в животе, кивнул.

– Слышал я об этом, отец. В таверне говорили.

– Слышал? – Елифан прищурился, и в его глазах мелькнул быстрый, как уж, интерес. – А слыхал ли, кто виновник окаянный? Кто души невинные на погибель ворожит? Он не стал ждать ответа, ударив костлявым пальцем в сторону стены, за которой чудился лес. – Колдунья. На холме у леса, гнездо свила. Там и живёт, ядом да чарами землю нашу отравляет. Детей, поди, на жертву тёмным силам приносит!

Слова падали, как капли раскалённого олова. Но сквозь них Богдан ясно слышал другое – звонкую, отчаянную нужду. Он вспомнил пустую котомку, последние медяки, отданные за хлеб, похлёбку и ночлег. Вспомнил, как Чаромут сегодня припадал на лапу. Деньги. Им нужны были деньги на дорогу.

– Избавиться от неё надо, – продолжал священник, понизив голос до сокровенного шёпота. – Ради чад малых, ради всех добрых людей Залесья. Сделаешь богоугодное дело – и народ тебя благословит. И… не останешься в накладе. Его рука исчезла в складках рясы и появилась снова, разжав кулак. На ладони лежали две серебряных монеты. Княжеской чеканки, стёртые, но тяжёлые и настоящие. Они тускло блеснули в свете лампады. – Задаток. Остальное – по свершении.

Тишина в храме стала густой, как кисель. Богдан смотрел то на монеты, то на икону с пламенеющим святым. Мысли метались. Ведьма. Но кто она? А если она и вправду виновна… Но что, если и нет? Что, если это ловушка или просто… ложь? В ушах зазвучал внутренний голос, похожий на рычание Чаромута: «Они сеют ужас. И пожинают веру».

– Мне… нужно подумать, – осторожно сказал Богдан.

– О чём думать, чадо? – голос Елифана стал медовым, убеждающим. – Дело ясное, как день. Изведи зло – получишь и награду, и благодарность.

Деньги. Еда. Дорога. Ночлег. Эти слова заглушили тихий голос сомнения.

– Хорошо, – выдавил из себя Богдан. – Я разберусь с этим делом. Посмотрю, что за ведьма на холме.

Он не взял монет. Не потянулся к ним. Просто сказал.

Елифан усмехнулся, удовлетворённо, и спрятал серебро.

– Правильно, сынок. Да не угаснет свет твой перед ликом Пламени!

Богдан развернулся и пошёл прочь, спиной чувствуя пристальный, тяжёлый взгляд, впивающийся ему между лопаток. Шаги его гулко отдавались под сводами. Он толкнул дверь и вырвался на воздух.

Ночь встретила его живым, тревожным холодом после храмовой духоты. Чаромут, сидевший у крыльца, тут же встал, насторожив уши.

– Что он сказал? – прозвучал немедленный вопрос.

Богдан, не глядя на пса, глубоко вдохнул.

– Он знает, где ведьма. И предлагает нам серебро, чтобы мы с ней… разобрались.

Он посмотрел в зелёные, понимающие глаза своего друга. В них не было укора. Была только та же самая, знакомая усталость от выбора между хлебом и правдой.

– Идём спать в таверну, – тихо сказал Богдан. – Поутру пойдём на холм. Выслушаем эту ведьму.

Глава 3. Дева с холма

Рассветное марево не принесло облегчения. Из таверны они вывалились не шагом, а какой-то влажной, неохотной глыбой, будто сама усталость прилипла к сапогам и тянула в сырую землю. Воздух, однако, был не спящий. Деревня, вопреки нищете и страху, жила – упрямо, громко, пахуче.

Солнце, робкое и косое, цеплялось за островерхие крыши, вытягивая из мокрых двориков звонкий смех. Ребятишки, чьи братья и сестры ещё не сгинули в ночи, гоняли по грязи щенят, и визг их был таким же чистым и острым, как сверкающие на траве капли. Девки, румяные от печного жара, несли на берестяных плошках пироги – от них валил густой, пшеничный дух, смешанный с грибной глухой сытностью и кислой капустой.

Аромат ударил в ноздри, жирный и нестерпимо вкусный. Богдан почувствовал, как у него внутри всё сжалось и заурчало пустотой, похлеще любой раны.

– С капустой… и грибами… – мысль, пришедшая от Чаромута, была не просто словами. Она была полна таким почти физическим, сладострастным страданием, что Богдан сам глотнул слюну. Пёс стоял, закрыв глаза, и его чёрные ноздри трепетали, ловя каждую уносящуюся молекулу.

– Лучше молчи, – пробормотал Богдан, не столько упрекая, сколько констатируя факт. Его собственная тощоба была тяжёлым, холодным камнем под ребром. Он поправил на поясе меч, и этот привычный жест уже не придавал уверенности, а лишь напоминал: в его котомке – крохи сухарей, а в кошельке – пыль и стыд. – Не на что нам еду покупать. Не на что.

Они стояли возле яркого ручья деревенской жизни – два острых, тёмных камня. Один – в посконной, пропыленной одежде, с лицом, на котором бессонная ночь и тяжёлое решение вывели новые, жёсткие черты. Другой – тень с изумрудными глазами, в которых светился не голод, а древнее, терпеливое понимание этой бедности.

К ним подошла женщина. Та самая – чей взгляд вчерашней ночью был похож на мокрое шило, искавшее в Богдане хоть щель для надежды. Теперь при свете дня её лицо казалось вымытой глиной – серое, с кругами усталости под глазами.

– П-простите… – голос её был хриплым шёпотом, будто разорванной тканью. – Можно вас на пару слов?

Богдан кивнул, остановившись. Чаромут сел у его ноги, настороженно.

– Помню. После проповеди. Вы смотрели.

Женщина сжала руки, костяшки побелели.

– Милушка моя… до шестого дня нет. Ни слуху. – Она глотнула воздух, и это было похоже на стон. – Знаю… зачем он вас звал. Отец Елифан. Но вы… подумайте. Люди ещё помнят. То добро, что девы с холма несли. Помнят…

Она внезапно, порывисто, схватила руку Богдана и вложила в ладонь три медяка. Они были тёплыми от её зажатого кулака.

– Не надо, – начал было Богдан, отводя руку, но женщина лишь сильнее сжала его пальцы вокруг монет. Её взгляд стал твёрдым.

– Верю. В ваш выбор верю. – И отпустила руку, быстро отвернувшись, будто сделав что-то запретное, и растворилась меж изб.

Медяки жгли ладонь. Богдан сжал их.

– Голод – плохой советчик, но советчик настойчивый, – произнёс Чаромут, тыча носом в сторону рынка, откуда плыл тот самый, дразнящий запах.

На краю площади, где дымились жаровни и стоял гул, они нашли ту самую торговку. Богдан молча протянул монету. Взамен получил два пирога, тёплых, почти обжигающих ладони. Первый укус был взрывом вкуса – кислота капусты, глухой дух грибов, грубость ржаного теста. Он закрыл глаза на мгновение, и мир сузился до этого простого блага.

– А у парня, гляньте, денежки-то нашлись!

Тяжёлая рука с силой шлёпнула его по плечу, едва не выбив пирог. Богдан обернулся. Грач, Рыжий и Бугай стояли полукругом. Усмешки были кривыми, как зазубренные ножи.

– Не обижайся, земляк, – Грач бросил взгляд на пирог. – Просто радуемся за тебя. Значит, и нам скоро везение будет.

Они прошли мимо, к торговке. Рыжий, похабно щёлкнув по деньгам, протянутым Грачом, громко спросил:

– А что, тётка, так охочи все до этой княжны? Чем она так уж важна?

Торговка, бочком поглядывая на могучие плечи Бугая, буркнула:

– Да уж… Слух идёт, невеста-то из Седогорья. Неспроста всё.

– Из Седогорья? – передразнил её Бугай тупым тоном. – Ну, теперь всё ясно!

Троица грубо рассмеялась и двинулась прочь, растворяясь в толчее.

– Что за Седогорье? – немедленно спросил Чаромут, когда они отошли.

Богдан доел пирог, вытер ладонью рот. Вкус уже был с горечью.

– Княжество. Северное. Из тех, что не склонились. – Он понизил голос. – Наш князь, Святополк Великий, мечом собрал разрозненные земли в один кулак – Черноборье. Но Седогорье, одно из немногих, что не сдалось. Зацепилось за свои скалы. Теперь… – он посмотрел в сторону, куда ушли охотники. – Теперь, если дочь их князя не вернуть живой, будет война. Не на жизнь, а на сожжение.

Он скомкал пустую тряпицу, в которую был завёрнут пирог. Медяки в его котомке звенели чужим, тяжёлым звоном. Дорога на холм, к ведьме, теперь казалась не тропой к деньгам, а шагом над пропастью, где внизу клубились уже не суеверия, а большая политика и большая кровь.

– Пойдём, Чар, – тихо сказал Богдан. – Выслушаем ту, что помнят добрым словом. Прежде чем решать, кому в этой игре быть палачом.

Хижина на холме оказалась пустой. Дверь приоткрыта, внутри – прохлада запустения, запах сушёных трав и пепла. Никого.

Ищете меня не там, путники.

Голос прозвучал прямо в голове – ясный, женский, уставший. Богдан и Чаромут вздрогнули одновременно.

Идите за ручьём, где старые осины шепчутся. В мою Рощу. Но оставьте железо у порога. Оно режет тишину.

Они обменялись взглядом и пошли.

Роща встретила их тишиной иного рода – густой, бархатной, полной скрытого внимания. И в центре, на замшелом валуне, сидела она. Не старая карга из страшных сказок, а девушка лет двадцати, в простом льняном платье. Тёмные волосы, заплетённые в одну косу, и глаза – зелёные, как лесная глушь в полдень. Она улыбнулась, но улыбка была печальной, будто отражённой в воде.

– Проходите, – сказала она уже вслух. – Я – Леся. Ждала вас.

– Я – Богдан, сын Игната из… – начал он, но голос его был прерван.

– …из Заречья, что на Синем Яру, – тихо, с лёгким, будто птичьим, хихиканьем закончила за него Леся. – Слышала я вчера твою речь у церкви. Была там. Стояла в толпе, под грубым капюшоном. Слушала, как ты бросаешь вызов ночи и факелам.

Богдан удивлённо поднял бровь.

– Не страшно тебе ходить в деревню, под самый их нос?

– Это не их деревня! – вырвалось у Леси внезапно, резко и громко. Она тут же сжала губы, взяла себя в руки, и голос её снова стал глухим, как шорох листьев под снегом. – Прости. Не всё так просто. Не всегда я тут одна сидела, как горькая полынь на ветру. Моя мать… и старшие сёстры. Они ещё до меня тут жили. Помогали. Даже когда новая вера пришла в наши земли с железом и псалмами.

Богдан, помня россказни из таверны, не удержался:

– Привороты, отвороты? Порчи на скотину?

Леся взглянула на него с такой внезапной, горькой укоризной, что он внутренне съёжился.

– Травы. Настойки от лихорадки. Заговоры, чтобы кровь чистая текла, а не гноилась в ране. – Она говорила ровно, но каждое слово было как камень, брошенный в тихий омут. – Люд здешний… когда ребёнок в жару бредил или корова кровила… они шли не в храм, где им сулили терпение и загробную жизнь. Они шли сюда. За настоящей помощью. За жизнью здесь и сейчас. За это их… – голос её надломился, стал тонким, как ледяная игла. – За это их и изловили. Когда началась «охота на нечисть». На ведьм.

Она отвернулась, но Богдан успел увидеть, как по её бледной, почти прозрачной щеке скатилась одна-единственная, круглая и быстрая слеза. Она блеснула в зеленоватом свете Рощи и пропала, как роса.

Он не думал. Рука сама потянулась. Пальцы, шершавые от дороги и железа, легонько коснулись её кожи, смахнули влагу.

– Прости, – тихо сказал он. – Я не знал.

Леся вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Вместо этого она подняла свою руку и накрыла его ладонь, всё ещё лежавшую у её щеки. Её пальцы были холодными и лёгкими, как крылья ночной бабочки. Она закрыла глаза, и брови её чуть дрогнули, будто она вслушивалась в тишину внутри себя.

– Чую… – прошептала она, и голос её стал беззвучным шёпотом, который Богдан скорее угадал, чем услышал. – Магия в тебе… не снаружи. Она в самой крови. Спокойная… и сильная. Спит глубоко. Но она есть.

Потом она отпустила его руку, и взгляд её снова стал обычным – печальным, но твёрдым. Богдан, словно очнувшись, стал рассказывать. Всё подряд: о княжне и чёрном дыме, о встрече с Чаром, о его словах, что слышны лишь ему, о пропавших детях и о предложении отца Елифана, что жжётся в памяти, как клеймо.

Леся слушала, кивая иногда. А потом рассказала своё. Что дети пропали не просто так. Что это – месть. Месть тем, кто, вопреки запретам, страхам и проповедям, всё ещё тайком пробирался на холм за горстью целебных трав, за советом.

– Он хочет не просто наказать «неверных», – говорила она, и в её словах не было сомнений. – Он хочет выжечь саму память о добре, что не от его веры идёт. Чтобы каждая мать, у которой дитя пропало, винила не его, а мою тень. Чтобы страх окончательно проглотил разум. И я… я бессильна. Моя сила не для того, чтобы ломать двери и вышибать замки.

– Я постараюсь, – сказал Богдан, уже поднимаясь. – Мы с Чаром найдём детей. И твоё имя обелим.

Он сделал шаг к выходу из Рощи, но лёгкое, но цепкое прикосновение остановило его. Рука Леси лежала на его запястье, холодная и твёрдая, как корень.

– Подожди, – её голос звучал тише, но властнее. – Не спеши. Останься ненадолго. Я кое-чему тебя научу. Маленькому, но полезному.

Леся отвела Богдана за руку поглубже в Рощу. Они уселись на полянке возле старого дуба. Он протянул ладонь. Леся накрыла её своей – холодной, шершавой от трав.

– Закрой глаза. Не думай о пламени. Вспомни… жар собственной крови. Тёплую струю у сердца. Поймай её и веди… не к коже, а сквозь кожу. Будто твоя воля – это огниво, а дух – кремень.

Богдан сжал веки, пытаясь сосредоточиться. Внутри была лишь темнота и пульсация в висках.

– Не выходит, – пробормотал он.

– Потому что ты пытаешься сделать. Не делай. Позови. Она же часть тебя. Как дыхание.

И тут Богдан почувствовал. Не жар, а лёгкое, едва заметное покалывание где-то в глубине груди, будто свернувшаяся в клубок искра.

– Чувствую! – вырвалось у него.

– Теперь веди. Медленно. Вдоль руки. Как будто катишь по тропинке светящийся горох.

Он повёл. Ощущение было странным – будто внутри кости тянулась невидимая, тёплая струйка. Она ползла к локтю, к запястью…

– Теперь отпусти. Но не в воздух. В точку между большим и указательным пальцем. И скажи…

Она наклонилась и прошептала на ухо короткие слова заговора:

«Как молния в туче таится, так искра в моей длани родится!»

Богдан, не открывая глаз, повторил шёпотом. И в тот же миг на его ладони, с тихим, сухим щелчком, вспыхнули три ярко-красные искры. Они прожили мгновение и погасли, оставив на коже лёгкое, приятное пощипывание, как от крапивы.

Он распахнул глаза, поражённый.

– Получилось!

– Это только начало, – усмехнулась Леся. – Сила – не в яркости. А в самой возможности. Теперь попробуй без моих слов. Сам.

Вторая попытка выдавила из него лишь одну чахлую искру, которая умерла, не успев блеснуть. На третий раз – снова три, уже увереннее.

– Молодчинка, – кивнула Леся, и в уголке её глаза дрогнула прожилка тепла. – Искра сама по себе – не оружие. Но зажжёт то, что гореть готово. Трут, масло, сало. В бою не спасёт, но в пути – вещь.

Она отступила на шаг, сметая с колен невидимые соринки.

– А насчёт княжны твоей… Были у матери книги. Со старым ритуалом ворожбы. Поищу. Сделаю, что в силах. Чтобы путь твой ясен стал.

Когда Богдан поднял голову, роща уже тонула в сизых сумерках. Длинные тени от стволов легли на землю, сливаясь в одну бархатную прохладу. Он и не заметил, как день склонился к закату. Чаромут спал, свернувшись в тёмный клубок у корней белой ивы, и лишь лёгкое подрагивание уха выдавало чуткий сон.

Богдан подошёл и коснулся его загривка.

– Пора, друг.

Пёс открыл глаза – два зелёных фонаря в сгущающемся мраке. Потянулся, костяшки хрустнули. Без слов они повернули спины к роще и священной тишине и пошли вниз, к деревне, где в чёрных окнах уже зажглись первые жёлтые точки свечей.

Церковь к ночи стала чёрной глыбой, вросшей в землю. Окно в ризнице подалось со скрипом. Богдан взгромоздил Чаромута на подоконник – чёрная тень скользнула внутрь без звука. Через мгновение щёлкнул засов, и тяжёлая дверь отворилась, впустив их в затхлый мрак, пропахший воском и страхом.

– Здесь. Гниль и детский пот. Внизу, – прорычал в темноте Чаромут, и Богдан уловил движение его челюстей. Пёс скреб лапой у края алтаря, где половицы лежали неровно.

Под сдвинутыми досками зиял люк. Внизу, в каменном мешке, они нашли их. Пятеро детей, привязанных к кольцам в стене, с глазами, потухшими от ужаса и голода. Богдан молча перерезал верёвки, и они, не плача, просто прижались к его ногам, как озябшие птенцы.

– Спрячьтесь за алтарём, – прошептал он. – Я приведу ваших.

Он уже тянул дверную ручку, когда снаружи громыхнул железный засов. В тот же миг у алтаря вспыхнула лампада, и в её дрожащем свете явился отец Елифан. По бокам, как каменные глыбы, встали двое – в простых кафтанах, но с железными булавами в руках.

– Дети нечисты, – голос священника был спокоен и страшен. – Осквернены дьявольскими зельями. А ты, сынок, сделав неверный выбор, теперь останешься вечным свидетелем.

Богдан метнул взгляд за спину Елифана. В глубине храма, в нише, горели два зелёных уголька. Чаромут.

– КОЛОКОЛ! – рванул из горла крик Богдана. – БЕЙ ВО ВСЮ!

Чёрная молния рванула вверх по лестнице на звонницу. И через миг над спящей деревней грохнул первый, яростный удар меди – нестройный, дикий, разрывающий ночь набат.

За стенами поднялся гул. Елифан побледнел.

– Кончай его! – взревел он.

Булавы взметнулись. Богдан отскочил к алтарю, рука сама выхватила меч. Он провёл большим пальцем по тупой стороне клинка, смазанного позаимствованным маслом, и, сжимая кулак другой руки, прошептал сквозь зубы:

– Как молния в туче таится, так искра в моей длани родится!

Из его сжатых пальцев, с сухим треском, вырвался сноп алых искр. Они ударили в масло – и лезвие вспыхнуло ровным, холодным пламенем, озарив искажённые лица инквизиторов ужасом.

– ФОКУСЫ! – завопил Елифан, но голос его дрогнул. – ДЬЯВОЛЬЩИНА! ВАЛИ ЕГО!

Но они уже дрогнули. Богдан рванулся вперёд, используя замешательство. Он не рубил – бил гардой по рукам, пинал под колени. Одна булава с грохотом покатилась по плитам. Второй инквизитор, получив подошвой в грудь, рухнул на скамьи, а затем, вжав голову в плечи, бросился к двери с воплем: «Демоны! Магия!»

Богдан, не теряя темпа, настиг Елифана, схватил за шиворот рясы и потащил к выходу. Дверь распахнулась под ударом его ноги, и он вышвырнул священника на паперть, прямо на колени перед собравшейся толпой.

Рёв народа взметнулся к ночному небу. Вперёд рвались мужики с косами и топорами.

– СТОЯТЬ! – прогремел Богдан, и его пылающий меч прочертил в воздухе огненную преграду.

В этот миг дверь храма распахнулась вновь. На пороге, ведя за руки бледных, шатающихся детей, стоял Чаромут. Раздались душераздирающие крики матерей. Началась свалка: одни кинулись к детям, другие – к Богдану с яростью. В хаосе к нему прорвалась та самая женщина, мать уже спасённой Милушки.

– Беги, пока дерутся. Беги!

Они рванули в ночь, оставив за спиной рёв толпы и зарево факелов.

Богдан и Чаромут уже подходили к хижине Леси, но ещё на подходе Чаромут замер, приглушённо рыкнув.

– Осторожно, Богдан, я чувствую запах крови и… страха…

У порога, широко расставив ноги, стояли двое.

Грач и Рыжий перекрывали вход, как два чёрных камня. Увидев Богдана, Грач осклабился, обнажив жёлтые зубы.

– Опоздал, земляк. Теперь это наша добыча. Награда – наша, – он хрипло усмехнулся. – Но если очень хочешь… можешь взять ведьму. Мы её уже… подготовили. Чуть помяли.

Сердце Богдана остановилось, а затем рванулось в горле бешеным пульсом. Он отшвырнул Грача плечом в сторону и ворвался в хижину.

Воздух внутри был густым и сладковатым от крови. На полу, прижатая к земле окровавленным коленом Бугая, лежала Леся. Её платье было изорвано, лицо – не узнать. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, не видя ничего.

Время сжалось в ледяную точку.

Чаромут издал сдавленный, яростный вой, но Богдан уже не слышал. Он видел только улыбку Бугая, обернувшегося на скрип двери.

– А, птенец! Сейчас, сейчас… научу тебя, как быть мужчиной.

Слова потеряли смысл. В глазах Богдана всё стало красным. Он не помнил, как выхватил меч. Не помнил шага. Помнил только короткий, тупой хруст, когда клинок под ребром Бугая нашёл мягкое сопротивление, а затем легко вошёл глубже. Охотник ахнул, глядя на Богдана с глупым, круглым удивлением, будто тому было неловко за такую бестактность, и рухнул на бок, захлёбываясь алым горлом.

Из-за спины – тяжёлый топот. В дверь ворвались Грач и Рыжий. Грач с рыком бросился на Богдана, занося топор. В тот же миг из тени у печи метнулась чёрная молния – Чаромут. Он вцепился мёртвой хваткой в вооружённую руку Рыжего, тряхнул головой с хрустом, и короткий меч с глухим стуком упал на землю. Рыжий взвыл от боли и ужаса.

Богдан, отбив удар Грача, поймал мгновение незащищённости и всадил свой клинок ему под горло. Тот захрипел, рухнув навзничь.

Рыжий, прижимая окровавленную руку к груди, завыл, отползая к стене.

– Не надо! Я не хотел! Мы же… мы просто нечисть выводили!

Богдан посмотрел на него. Посмотрел на Лесю. На окровавленный, тяжёлый меч в своей руке. Внутри была лишь пустота и высокий, звенящий гул в ушах. Чаромут, оскалив окровавленные клыки, стоял между ними, низко рыча, готовый снова броситься.

– Я тоже, – тихо сказал Богдан и взмахнул клинком.

Тишина. Только тяжёлое дыхание и медленно расползающееся по земле тёмное пятно. Богдан стоял, глядя на три тела. Его пальцы не разжимались на рукояти. Он только что убил. Не чудовищ из сказок. Людей. Или всё же нелюдей.

Чаромут ткнулся холодным, липким носом ему в ладонь, выводя из оцепенения. Они кинулись к Лесе. Она дышала – мелко, часто, с хриплым присвистом. Её взгляд медленно нашёл Богдана, в нём мелькнуло что-то вроде узнавания.

– Не… к лекарю, – прошептала она, и капелька алой крови выступила в уголке рта. – В Рощу… неси… в Рощу…

Он донёс её до Рощи легко – она была легче связки хвороста. Положил на тот самый замшелый камень. Леся приоткрыла глаза, и взгляд её уже был прозрачным, будто смотрел сквозь ветви прямо на звёзды.

– Дальше… иди на северо-восток, – прошептала она, и каждое слово давалось ей с трудом, будто она вытаскивала его из глубины. – Лесные люди… укажут путь. В хижине… собрала для тебя… всё, что смогла. – Её рука дрогнула, потянулась к шее. Она сняла простой каменный амулет с какой-то печатью – внутри, под слюдой, мерцал зелёный кристалл, светящийся тусклым внутренним светом. – Возьми… Пригодится. Чар… пригляди за ним.