
Полная версия:
В СССР СЕКСА НЕТ!
– Ты Антон пойми... ты вот одним своим карканьем всё себе перечеркнёшь! Ну, что ты поешь? А? Что?! Тебе, что не хватает? Ты, что не имеешь? А? Тебе вон осталось сессия и на диплом выйдете! Четвёртый курс! А там все! И на завод пойдёшь. В армию сходишь, женишься. Жить будешь – как нормальный советский человек! А так... так вон ждёт тебя... что?! – настоятельно, но мягко говорила тихим голосом Синицына.
Она говорила это, не как мегера, она говорила это – как родственница. Антон был удивлён.
Он, немного осмелев, спросил:
– А, что меня ждёт?! В тюрьму теперь отправите?
Синицына поджала плечами и ответила:
– Ну почему в тюрьму... хотя... хотя конечно доложить о твоём поступке нужно в четвёртый отдел товарищу Барсукову!
Барсуков был начальником спецчасти и все знали, что он кгбшник который курирует техникум, ведь учебное заведение выпускало будущих ракетостроителей, поэтому и некоторые учебные документы были секретные и даже не выдавались на руки учащимся. Барсуков ко всему прочему, занимался и чисто контрразведкой, как он сам считал, а попросту – выявляя «болтунов» и «антисоветчиков».
– Барсуков конечно делу даст ход... и тебя отчислят... и там...
– Простите... я не хочу... – всхлипнул Антон.
– Не хочешь?! – более сурово ответила Синицына. – За все в этой жизни нужно отвечать... за все... но есть один способ при нем мы можем на время все забыть! Ты хочешь, что б я всё это забыла на время?
Антон закачал головой:
– Конечно, конечно хочу... а, что надо сделать?
Синицына грустно улыбнулась:
– Ну, во-первых: перестань писать всякую ерунду! Это до добра тебя не доведёт! Ты вон, в какой ситуации оказался! Понял?!
– Понял...
– А во-вторых: нужно браться за ум... нужно понять, что в жизни тебе предстоит совсем иное, а не эти твои погремушку на барабане!
– Ну, это...
– Это точно! – грубо отрезала Синицына.
Антон прикусил губу.
– А для того, что бы я все забыла... для начала расскажи - ка мне – кто у вас на барахолке из группы джинсы продаёт? Кто какую музыку слушает? И вообще! Кто такие же вон похабные анекдоты про нашего генерального секретаря рассказывает? Это для начала...
Антон стал красным. Он часто задышал. Кровь прилила к глазам.
– Ну, что сопишь? Что молчишь? Не нравятся тебе мои условия?
– Я стукачем не был... и не буду! И вообще можете меня отчислять и в тюрьму! А анекдоты про Брежнева так их каждый вечером на кухне рассказывает... вы, что не знаете? Вы, как живёте? – дерзко выпалил он преподавательнице.
– Ой, какой герой! Надо же! Стукачем он не хочет быть! Да ты хоть знаешь, кто придумал эти слова? Это враги народа придумали! И потом, рассказывать о том, что люди совершают противоправные дела – это обязанность каждого человека!
– Ага... стучать все равно не буду! – вновь огрызнулся Бякин.
– Ну, стучать... надо ж какой дерзкий. Ты вот пойми эти люди ... они, которые, вон всякую западную ерунду боготворят – они потенциальные враги народа!
– Да, какие они враги? Они просто хотят ходить в нормальных штанах, в джинсах... в нормальных кроссовках, пить нормальное пиво, жевать жвачку, есть колбасу финскую... вот и всё! Какие они враги?!
– Ты, что такое говоришь?! – возмутилась «курица». – Ты, ведь говоришь чистую антисоветчину!
– Да ... вы глаза откройте... вы уже всё под антисоветчину подводите!
– Ух, какой ты дерзкий... Бякин.
– Какой есть... – хмыкнул Антон.
Синицына посмотрела на парня внимательно и, вздохнув, погладила его по коленке. От ее прикосновения у Бякина спёрло дыхание.
– Значит... не хочешь ты мне помогать... не хочешь... ладно... тогда на отчисление...
– Ваше право...
– Моё! – гордо ответила Синицына. – А ты хочешь быть отчисленным?! А? Признавайся?!! – вновь зло спросила «курица».
Антон хмыкнул носом и, помолчав, буркнул:
– Конечно, нет...
– Ну, тогда наш разговор должен остаться в секрете...
– Это я могу... это ж не стучать...
– И не только разговор... – загадочно сказала Синицына.
– А что ещё...
– Ну, всё что произойдёт тут в кабинете.
– А, что тут произойдёт?!
Синицына не ответила. Она медленно встала и, подойдя к двери, закрыла её на замок. Ключ щёлкнул как-то зловеще...
Затем, она включила свет и, подойдя к столу, что стоял в углу – достала оттуда листок чистой бумаги и шариковую ручку. Бросив их на красную скатерть, она в приказном тоне бросила:
– Садись и всё пиши!
Антон дёрнулся и хотел было вспылить, но Синицына зло, ухмыляясь, добавила:
– Не будешь писать про свою песню... я докладываю Барсукову. Бричем скажу, что пели все! И тогда не только ты пойдёшь под монастырь, а и твои дружки рокеры. Так, что выбирай....
Антон склонил голову и закрыл глаза. Он тяжело дышал.
– Иди, пиши... это самый безболезненный выход в этой ситуации.
Бякин встал и, подняв стул, подошёл к столу. Листок бумаги выглядел, как пистолет самоубийцы. Антон медленно и неохотно принялся писать. Он писал долго, пытался придумывать уловки в своё оправдание, но у него это не получалось. Всего его сочинение разместилось на целой странице. Когда он закончил свой приговор, Синицына довольно сказала:
– А теперь поставь свою подпись и число!
Антон сделал, как она просит и зло швырнул ручку на скатерть. Синицына внимательно прочитала антоновское изложение действительности, пожав плечами, спросила:
– Так, как я поняла – тебе есть восемнадцать лет?
– Да в августе исполнилось.
– Значит совершеннолетний! Ну, вот и хорошо, – Синицына взяла листок и продефилировала с ним в другой угол.
Антон зло смотрел на её стройную фигуру.
Надежда Петровна открыла сейф в углу и, положив туда бумагу, довольная вернулась обратно.
Бякин молчал и, потупив взгляд, сидел на стуле. Синицына зачем-то выключила свет.
Стало совсем темно.
За окном уже смеркалось – ноябрьские вечера наступали быстро.
– А теперь, что? Я могу идти? И, что с бумагой будет? – помолчав, спросил Антон.
Ему было как-то не по себе в тишине и темноте.
– А с бумагой... с бумагой будет все хорошо... я её порву, как только ты диплом получишь... вот и все... уйдёшь из техникума... и считай, не было ничего...
– А до этого? Что будет? Шантажировать будете? – зло спросил Антон.
– Ну, зачем ты так... шантажировать... я ведь от тебя ничего не прошу... стучать ты отказался, я приняла это...
– Так, зачем бумага тогда? На крючке меня держать ведь...
– Нет... не на крючке... ну и это тоже...
– А ещё что?
– Сейчас узнаешь...
Антон вдруг к своему удивлению увидел – как Синицына подошла к нему совсем близко. Она опустила ему руки на плечи, Он не видел её взгляд в полумраке, но чувствовал её тяжёлое дыхание.
Антон зажмурился.
Е руки они опускались все ниже и ниже. Наконец она задрала ему свитер и заставила его снять... расстегнула рубаху...
– Ну, что ты так и будешь сидеть? – ласково промурлыкала она.
– А... а... – хватал ртом воздух Антон. – Что мне делать?
– Встань... – томно прошептала она.
Он повиновался и в тоже время попытался сопротивляться, но слабо и вяло:
– Что вы делаете?!
Он почувствовал, как она расстегнула ему сначала ремень, затем брюки.
Антон вновь зажмурился.
Представить такое?!
Он и Синицына!
Нет!!!
Кто бы сказал...
Кто бы сказал?!
«А ведь я слышал, как какой-то парень с третьего курса рассказывал, что, мол, Синицына молодых мальчиков любит, и что у неё, мол, есть свои фавориты... но я дурак тогда подумал, что он просто пустые сплетни разносит! А оно вот оно что?!» – с досадой и в тоже время какой-то эйфорией горячего любовника подумал он.
А потом, потом она встала и быстро, очень быстро сняла платье. Причём Антон с удивлением заметил, что она не кинула его на пол в страстном порыве, а аккуратно положила на свободный стул.
А потом... потом она повалила его на парту, накрытую красной скатертью и тогда...
Такого секса у него в жизни ещё не было!
Да и не могло быть!
Откуда у восемнадцатилетнего парнишки должен быть бурный секс - опыт?!
Из похождения в студенческую общагу к девчонкам?!
Ну, да! Было пару тройку раз! Но не более того!
Из любовных утех с его постоянной подругой и соседкой по дому – Зоей?
Так ей всего семнадцать! И она ещё в сексе не очень - то понимает. Да, что там понимает?! Не знает она ничего кроме одной «рабоче-крестьянской позы» и той – без света в глухой темноте! Стесняется и даже боится дышать во время ласк!
А тут!.. А тут?!
Синицына была, как секс - монстр! Она стонала, нет, не стонала – а рычала, как тигрица!
Она владела им!
Как настоящий эротический вампир и трюкач!
Да... да! Именно владела телом Антона – как хотела!
А он, он наслаждался этой властолюбивой сорокалетней женщиной!
Бричем её тело было вовсе не старым. Напротив – он чувствовал её упругие груди и бедра, её плоский, почти накаченный живот. Он удивлялся, что эта женщина такая... такая без одежды!
Их ласки длились долго! Нескончаемо долго – как казалось Антону.
Но все же, у всего есть финал. Когда все прекратилось, они лежали рядом голые и уставшие на красной скатерти и тяжело дышали.
Антон покосился в бок.
На них сурово в полумраке смотрел гипсовый Ленин.
Антону показалось, что Ильич даже насупил брови!
Синицына увидев – куда смотрит её новый молодой любовник, ухмыльнулась и тихо сказала:
– Вообще-то я его отворачиваю... не надо ему на это смотреть...
Антон качнул головой и ответил:
– А он... так же с Крупской?
Она фыркнула и дёрнулась. Резко встала и быстро, как-то ловко и натренировано надела платье. Словно солдат по команде: «подъём!».
Он с удивлением смотрел на неё в темноте. Ему даже показалось, что она стала другим человеком.
Каким-то более близким или даже родным! Но это было лишь мгновение. Через мгновение она прошипела:
– Никогда не смей так говорить на вождя! Никогда! И надень свои трусы!
Антон уныло спрыгнул с парты и трясущимися руками надел трусы и брюки. Затем натянул рубаху и свитер.
Она ждала возле двери. Когда рассмотрела, что он в «нормальном» виде – включила освещение.
Её взгляд вновь изменился.
Это вновь была мегера, «курица»!
Синицына ухмыльнулась и ледяным голосом сказала:
– В общем, так, Бякин. Надеюсь, ты понял всё, что я тебе сказала! И моя нотация не будет как об стену горохом! Ты все теперь знаешь и будешь вести себя правильно!
Антон покачал головой и, опустив глаза, выдавил из себя:
– Да... уж точно понял.
– Я что-то не расслышала твоего твёрдого ответа? В твоих словах звучат нотки сарказма или мен показалось?
– Показалось... – буркнул Антон.
– Громче!
– Я все понял!
Но Синицына, прежде чем, впустив его в коридор – выглянула и, убедившись, что он пуст, кивнула на дверь. Бякин шмыгнул мимо нее сквозняком. Но сделав пару шагов по коридору, остановился от окрика:
– Так! Стоять! Я главное ещё вам не сказала! – громко скомандовала Надежда Петровна.
Антон тяжело вздохнул. Ему так хотелось, что бы в это мгновение, хоть кто ни будь, появился в этом коридоре!
Но было уже поздно и занятия закончились. Поэтому коридор наполняло только эхо голоса «курицы»:
– Пошли к твоим дружкам! Я сейчас всех обрадую!
Они вновь шли по коридорам техникума. Шли молча. Он впереди, она сзади. Он затылком чувствовал, как она рассматривает его фигуру.
«Может она на мою жо... у пялится? Вот сука!» – Антону стало стыдно, и он покраснел.
Когда они подошли к каморке - студии, там была тишина. Из-за полуоткрытой двери пробивалась полоска света. Обычно на таком расстоянии стоял гул от электрогитар и барабанов.
А тут! Тихо как в могиле!
«Ой, не к добру! Лучше бы парни домой свалили!» – боязливо подумал Бякин.
Он потянул дверь и...
Они все сидели на месте.
По углам на стульях и смотрели на него испуганными глазами.
В эти секунды они были похожи на тех обезьян из старого мультфильма про Маугли. Про тех патлатых и страшных обезьян, которые были загипнотизированы питоном Каа.
«Как их там звали... Банденуги... Бандерлоги? Бл..дь вы Бандерлоги хреновы, что остались! А теперь вот сами получайте! Нужно было валить отсюда! Валить бежать... но теперь» – попытался выразить своим взглядом своим друзьям Антон.
Но они, скорее всего, его не поняли!
Они со страхом смотрели на зашедшую сзади Синицыну и ждали.
Она, поправила очки на носу и, покрутив связкой ключей в руке, громко заявила:
– Так музыкальные хулиганы! Только благодаря Антону я вас не будут наказывать строго! Но, совсем без взыскания вы не останетесь! Слушайте внимательно! Завтра в семь утра вы все должны быть тут! Пойдёте на демонстрацию! И не просто пойдёте! А покатите телегу от нашего техникума.
Повисла тишина. И лишь после паузы взорвался Олег:
– Надежда Петровна! Как так? Да мы не можем! У нас концерт после обеда, а вечером еще один! А нам утром надо кровь из носа репетицию провести! А ещё лучше вообще вон всю ночь репетировать! А демонстрация эта она аж, до часов двенадцати, а то и до двух! Как же так?!
– Молчать! – рявкнула Синицына. – Я вижу, вы не совсем понимаете серьёзность ситуации?! Мне глубоко всё равно, какой там концерт, но завтра вы должны катить телегу с нашим плакатом и лозунгом! И, что бы все были, как штык! И ещё когда закончите свою сегодняшнюю репетицию – ключ что бы, не уносили, а оставили на вахте! Я проверю! А про серьёзность и шаткость вашего положения вам расскажет ваш товарищ... надеюсь, пока я не могу назвать его словом подельник, Антон Бякин. Надеюсь, он найдёт нужные слова! И правильные! – слово «правильные» она особо интонационно выделила. – Надеюсь, ничего не правильно он вам говорить не будет! Он уже заверил меня, что все уяснил! Я ему верю! Так ведь Антон?! – зло закончила свою речь Синицына.
Она как то нарочито низко склонила голову пытаясь взглянуть Бякину в глаза.
Но тот отвернулся и грустно выдохнул:
– Да... я все поясню... ребятам.
– Ну, вот и хорошо! Продолжайте репетировать! И не делайте больше ошибок уважаемые четверокурсники! До свидания!
Синицына повернулась и собиралась сделать шаг в коридор, но замерла. Ее провожала тишина. Надежда Петровна резко обернулась и, нахмурившись, тихо спросила:
– Я что-то не расслышала прощания с преподавателем?
И тут же в студии раздался сдавленный хор:
– До свидания... Надежда Петровна...
– Вот так-то лучше! Завтра в семь тут, как штыки что бы были! Не ищите на свою голову приключений вы и так их уже нашли! – подвела итог «курица» и гордо двинулась по коридору.
Ещё с полминуты был слышен стук ее каблучков, который звучал набатным колоколом.
Они молчали. Антон устало съехал по стене и примостился на стол, что стоял в углу.
Остальные ждали.
Они даже не хотели его ни о чем спрашивать. Антон грустно подошёл к столу, что стоял в углу и пошавришись в карманах втащил зелёную смятую трёшку. Эти три рубля он припас для завтрашнего дня, но внутренний голос ему подсказывал, что эту трёшку нужно использовать именно сегодня.
Его товарищи увидев деньги на толе тоже молча по очереди подходили и бросали, что было у них в карманах. Звякнула мелочь, полетели рубли. А Олег выложил синюю почти новенькую пятёрку.
– Ну, я думаю, коль Антон все это замутил, так ему и в магаз бежать,… - грустно бросил он.
Антон пожал плечами и тяжело вздохнув, ответил:
– Да я - то схожу. Только вот мне сердце подсказывает, не стоит нам судьбу искушать. Предлагаю идти отсюда и выпить, где-нибудь за стенами техана.
– Боишься? – Олег сощурил глаза.
– Нет, но курица сто процентов придёт и проверит. Это точно. Нам ещё залёт нужен? – парировал Антон.
– Это точно пойдём…
– Антон прав, валить отсюда, надо валить…
Поддержали Антона ребята.
***
Антон с детства не любил 7 ноября. Даже не как праздник, а как день. И винорвата в этом была его мама. Это она привила стойкий антагонизм и ненависть к самому революционному празднику в стране. Нет, Антон конечно в детстве не разбирался: ни в политике, ни в истории, но то, что 7 ноября «очень плохой и нудный день» - знал точно.
Его мама Анна Петровна помимо того, что работала инженером - экономистом в одном из небольших снабженческих предприятий города, была ещё и партийным секретарём этой конторы. Партийный секретарь в 1982 году - это в принципе начальник! И все же.. в то время партийный секретарь - партийному секретарю, был рознь. Во-первых: на эту должность избирали среди членов местной заводской, конторской, фабрично и пр. парторганизации и утверждали коллеги. Но, существовала разница между партийным секретарём крупного завода и маленькой конторки. На большом комбинате или фабрике партийный секретарь был фигура, освобождённая от других профессиональных обязанностей! Он только и делал, что занимался именно партийной организацией, устраивал различные собрания, выпускал малотиражку, участвовал в совещаниях руководства. Работяги и другие члены коллектива за глаза называли таких секретарей «бездельники и пустобрёхи». Хотя конечно «в открытую» сказать, такое никто не решался. Себе дороже! Связываться с властью. Да не просто с властью, а с партийной номенклатурой – подписать себе волчий билет. Самое безобидное – с работы попрут, а ведь могут еще и за антисоветчину привлечь. Если не в тюрягу, так в психушку загонят. Кому это надо?!!!…
Вот и посапывала себе в трубочку говорливая общественность, а если и что высказывала – то на кухне и под бутылку водки.
Да и честно признаться – таких правдорубов не много было. В большинстве своём рядовой «советский человек» давно смерился, что партийный секретарь, получая зарплату, причём неплохую (как правило, выше средней по заводу) – был вроде, как «нужным человеком» для коллектива. В общем, был эдакой заводской или комбинатской «совестью» - человеком, занимающимся именно общественной деятельностью и морально-нравственным контролем окружающих его коллег. Выражение сейчас конечно смешное,… но тогда – как много судеб сломали именно партийные секретари, увольнявшие и каравшие людей за всякие человеческие слабости – никому не известно.
Ну, например – ты партийный (член КПСС), вроде взносы вовремя сдаёшь, на собрания ходишь, план выполняешь, на «доске почёта висишь»¸ а пошёл куда ни будь загулял, любовницу завёл – моли Бога, что бы твоя жена в парторганизацию не обратилась. В лучшем случае выговор, а в худшем партбилет на стол, и волчий билет. И все твоя карьера сломана, жизнь практически спущена в канализацию. Подняться именно после такого вот «партийного судилища» удавалось очень не многим. И правил бал в таких разборках именно партийный секретарь!
Но, не только плохое конечвно делал партсекретарь. Иногда он и в правду помогал разобраться в трудной жизненной ситуации. Иногда «пробивал», что-нибудь для своих членов: жилье, детский сад, ясли и т.д.
Да и на «малых» предприятиях, партийного секретаря назвать «дармоедом и пустобрёхом» никто не решался. Ведь на небольших предприятиях партийный секретарь не был лицом освобождённым от своих профессиональных обязанностей. Он нёс эту общественную партийную нагрузку как бы - вдобавок. По сути отнимая сам у себя личное время, что бы решить практически те же самые задачи, что и решал освобождённый от работы партийный секретарь на больших предприятиях.
И в этом была несправедливость. И в этом была какое-то скрытое неравноправие.
Кстати, для уточнения – «малое» от «большого» предприятия по партийным меркам отличалось очень просто. Работает в конторе больше пятисот человек – «большое предприятие», меньше пятисот - «малое».
Анна Петровна Бякина была именно партийным секретарём на общественных, как говорится началах. В её конторке трудилось всего лишь полторы сотни работников и поэтому должность партсекретаря с освобождением ей не полагалась. Но Анна Петровна честно и скурпулезно несла ношу взвешенную на её шею коллегами по парторганизации. Она была честным человеком и не могла, как она сама говорила: «подвести людей».
А эта общественная нагрузка отнимала порой у неё много времени. Собирать взносы, устроить заседание парткома, проследить за наглядной агитацией. Все это входило в её добровольные обязанности.
Частенько вечером мама жаловалась Антну – не прооизвольно конечно, что партзабота онимаеть у нее много сил и энергии. И иногда Анна Петровна дополняла рассказы своей партдеятельсности очень нелицеприятными и смешными историями. Казусными ситуациями, которые слышать из уст партсекретаря в 1982 было нелепо и противоестественно.
Но Аннна Петровна была человеком открытым и искренним и иногда не могла отличить того, что было можно говорить, а что нельзя.
Например Антон очень хорошо запомнил её рассказ: про «портреты членов политбюро ЦК КПСС». Эти самые огромные портреты два раза в год вывешивалась на фасадах домов, и крепились за балконы обычных обитателей. Анна Петровна была ответственна за развешивание гигантских изображений партийных вождей на своём участке.
В 1982 году каждый партсекретарь предприятия имел свой закрепленный участок, на котором развешивалась партийная агитация.
У Анны Петровны таким участком было несколько жилых домов на центральном проспекте имени газеты Красноярский Рабочий, на которые по рекомендации райкома партии и вешались портреты членов политбюро.
Вроде, что тут такого - повешать портрет, прикрепив его за балкон?!
Но, тут была трудность – лики партийных боссов были столь огромными, что приходилось низ их крепить на третьем этаже хрущёвок, а верх - аж на пятом!
Соответственно жители четвёртого этажа оставались практически без солнечного света. Да, что там солнечного света?! Они оставалсь практически без вида на улицу! Всё их центральное окно в зале - закрывал холст с физиономией одного из членов ЦК. Естественно, что никакой радости от такого занавеса жильцы не испытывали. Протестовать, конечно, они не могли (кто ж в те годы мог сказать, что-то против членов политбюро ЦК КПСС на своём балконе?) себе как говорится дороже, но вот «делать мелкие пакости» им не кто не запрещал. И частенько эти мелкие пакости, могли сойти за настоящую антисоветчину. Ну, например многие, что бы хоть как-то увеличить доступ солнечных лучей в комнату «вырезали» у членов политбюро глаза и рот. Дырки были не большими, но если присмотреться - это выглядело очень зловеще. Например, какой-нибудь Щербицкий или Демичев висел с пустыми глазницами! Более того! В эти самые глазницы валил дым! Некоторые жильцы, выйдя покурить на балкон, пускали «кольца в партийные очи».
И за все это, мог по всей строгости партийной дисциплины, да и по закону, «ответить» именно партийный секретарь, который следил не только за развешивание этих самых портретов, но за их сохранность. Анна Петровна частенько признавалась, что в райкоме её просто жалеют и закрывают глаза: «на безответственность жильцов домов», где глумятся над портретами властителей СССР. Но долго так продолжаться не может!
И все же!!! Все продолжалось и продолжалось от праздника к празднику…
Или ещё был случай, когда портрет Брежнева был уже закреплён и вынесен на всеобщее обозрение в канун 7 ноября, но вдруг первому лицу в государстве присвоили «очередное звание «героя соцтруда».
Что делать?!!!
Немедленно снимать и «дорисовывать пятую звезду» на костюме «дорого» Леонида Ильича!
Хм, легко сказать дорисовывать!
Плакат, конечно, сняли, но вот со звездами… была проблема! Ведь «четыре звезды» были приколоты на груди у генсека вряд, а по существующим требованиям и канонам - если присваивается «пятая», то звезды нужно размещать в порядке – три вверху и две под ними!
Но, ведь это практически переделывать весь плакат! А времени нет! На носу праздник и изображение Брежнева должно висеть на самом видном месте в полном соответствии с новыми обстоятельствами – «пятирыжды героя страны»!
На свой страх и риск, Анна Петровна приняла решение: «дорисовать пятую звезду» рядом с четвёртой в один ряд!
И опять пронесло…
Брежнев так и провисел с «грядкой звёзд героя в один ряд» в количестве пяти штук!
Но 7 ноября Антон не любил вовсе не за хлопоты и переживание мамы.
Он не любил его просто, как день календаря или года. Ведь с детства, мама регулярно брала сына на демонстрацию! Это сейчас звучит гордо: «брала на демонстрацию».
А тогда маленький мальчик просто страдал от этих партийных похождений на главное сборище в государстве. День 7 ноября был красным в календаре и естественно выходным. Детсады не работали, Анна Петровна просто вынуждена была тащить сына с собой. Приходилось подниматься почти в пять утра и пешком, в осиновом со слезами, тащиться с мамой: сначала на её работу, а потом и по всем городу.

