Квартира

Так ничего и не поняв, я завернул листы обратно и убрал туда, откуда взял. Закрыл отделение серванта на ключ, а сам ключ повесил на свою связку ключей. Теперь он всегда будет при мне. Я не хотел, чтобы кто-то добрался до этих листов. Они должны быть спрятаны от чужих глаз. Они мои. И, кажется, в тот момент это было для меня важнее всего.

Я вышел из квартиры, закрыл входную дверь и вдруг заметил небольшой кровавый след. Озадаченно нахмурился, посмотрел на свои руки и обнаружил мелкий порез на большом пальце. Из него выступала одинокая капля крови. Обо что я мог порезаться? Об ручку двери? Возможно. Рана была совсем небольшой, почти незаметной. Я не придал этому большого значения. Просто стёр кровь ладонью и пошёл к себе домой.

Снова в этой квартире. Сижу в старом кресле и смотрю телевизор. Обычно я приходил сюда только по выходным. Просто проверить, всё ли в порядке. Делал короткий обход. Смотрел, не бежит ли вода из крана, не пахнет ли газом. Потом немного сидел в кресле и уходил.

Спустя какое-то время, не сразу, я начал замечать, что прихожу сюда слишком часто. Это уже не было «зашёл проверить». Я просто садился в кресло и сидел. Сам не знал почему, но мне так хотелось. Визиты становились всё чаще, а моё пребывание здесь - всё дольше.

Мама начала задавать вопросы: «Почему ты так поздно возвращаешься с работы?». Друзья тоже стали замечать: «Мы почти перестали видеться». Я придумал оправдание. Говорил, что потихоньку занимаюсь ремонтом. Хотя по факту я ничего не делал. Просто сидел, наслаждаясь одиночеством и тишиной. Мне хотелось приходить сюда, садиться в кресло, иногда включать телевизор и ничего не делать.

Но теперь я понимаю. Дело было не только в тишине и покое. Что-то в этой квартире притягивало меня. И это связанно с теми листами. Она не отпустит меня. Теперь я это знаю. Но тогда я этого не осознавал, лишь чувствовал, как с каждым визитом невидимая нить затягивается чуть туже.

В один из дней я шёл в квартиру с твёрдым намерением наконец-то начать делать ремонт. Я потерял счёт попыткам сделать здесь хоть что-нибудь. Но как только я переступаю порог, все эти планы улетучиваются, словно их и не было. Мысли рассеиваются, руки опускаются, а ноги сами несут меня к старому креслу. И каждый раз, садясь в него, я ловлю себя на мысли, что оно подзывает меня, принимает в свои объятия, обволакивает покоем, опасным, вязким, таким притягательным, что сопротивляться ему почти невозможно.

В один из дней мама снова завела разговор о квартире. Хотела прийти посмотреть, что я там сделал, предлагала помощь с ремонтом. Но я постоянно отказывал, твердил, что справлюсь один.

- Ты точно в порядке? - спросила она однажды, глядя на меня с тревогой. В её взгляде было столько беспокойства, что мне стало не по себе. - Ты стал таким… отстранённым. Будто не здесь.

- Всё нормально, мам. Просто занят, - ответил я, и слова прозвучали резче, чем хотелось. Я и сам не заметил, как в голосе появилась колючая нетерпимость.

После череды таких разговоров она сдалась. Больше не поднимала эту тему. И в её молчании была не обида, а тихая, горькая усталость от того, что сын, которого она знала, изменился.

Бывало, сидя в кресле, я слышал топот соседей сверху. Такой отчётливый, будто шаги раздавались прямо в моей квартире. Я поднимал голову, смотрел в потолок, но кроме этого мерного, навязчивого стука не было слышно ничего. Однажды на кухне шаги прозвучали особенно ясно, чётко, размеренно, словно кто-то неторопливо расхаживал по комнате. Я вскочил и пошёл проверить. В квартире никого не было.

Тогда я утешил себя привычной мыслью. Дом старый, стены тонкие, перекрытия изношены. Вот и слышится всё так отчётливо. Звуки пробираются сквозь щели и трещины, искажаясь по пути. Эта версия казалась простой и удобной, и я охотно за неё цеплялся.

Я уже собирался вернуться в кресло, снова погрузиться в эту тягучую тишину, как вдруг раздался стук в дверь. Не посмотрев в глазок, я распахнул её. На пороге стояли двое моих друзей. Не буду называть их имён. Они не имеют никакого отношения к тому, что происходило. Во всём виноват я и эта квартира, больше никто.

В руках у них были большие чёрные пакеты.

- Здорова! - поздоровались они почти хором. - Что на телефон не отвечаешь?

- Да просто был занят, - только и ответил я, не зная, что ещё сказать.

- Мы давно не виделись, вот и решили заглянуть к тебе, посмотреть, чем ты тут занят. Да и просто отдохнуть. Тем более есть повод, - с улыбкой добавил один из них и протянул мне пакеты.

- Какой ещё повод?

- Выходной! - он рассмеялся, и этот простой, беззаботный смех на мгновение показался мне из другой жизни. Из той, где люди просто радуются свободному дню, не выискивая в нём скрытого смысла.

Они прошли, и я принял их без особого энтузиазма. Я никого не ждал и не хотел, чтобы сюда приходили. Но именно этот вечер изменил моё поведение и распорядок жизни на несколько месяцев вперёд.

Мы устроились на кухне. К счастью, там ещё оставалась хоть какая-то посуда, и мы воспользовались ею без лишних церемоний. Разливали алкоголь по кружкам, говорили обо всём и ни о чём сразу. О пустяках, старых историях, случайных воспоминаниях, которые всплывают, когда хочется просто заполнить тишину. Постепенно мне стало хорошо, и на какой-то миг я забыл, что нахожусь под влиянием этой квартиры, что её тишина и покой не просто отсутствие звуков, а нечто более глубокое и опасное.

Пока мы сидели, я вдруг заметил, что тени от лампы ведут себя странно. Они не просто подрагивали от неровного света, а словно дышали. Расширялись и сжимались в каком-то чуждом, неестественном ритме. Я моргнул, и всё вернулось в норму. Тени снова стали обычными, послушными свету. В тот момент я просто подумал, что устал, что глаза подводят, что это всё от напряжения и недосыпа. Сейчас же я понимаю. Квартира давала мне знаки, пыталась показать, а я не хотел видеть.

Мы сидели, смеялись, выпивали, и постепенно напряжение, которое я носил в себе, чуть ослабевало. В голову ударил алкоголь, и один из друзей предложил отправиться в клуб, который находился недалеко от дома. Так он и стал нашей, а может быть, только моей дополнительной зоной отдыха.

По дороге я поймал себя на мысли, что иду не потому, что хочу, а потому, что должен. Внутри меня звучал тихий, настойчивый шёпот: «Иди. Отвлекись. Забудь». И я слушался этого голоса, потому что он обещал хотя бы временное освобождение от тяжести, которая оседала на плечи каждый раз, когда я переступал порог квартиры.

С тех пор мы проводили в клубе почти все выходные. Я никогда не был большим любителем таких мест, но в тот период мне это нравилось. Хотелось этого так же сильно, как меня манила к себе квартира. Поначалу инициаторами были друзья, но потом всё изменилось. Я всё чаще сам звал их куда-нибудь, предлагал встретиться, найти повод для веселья.

Бывало, после клуба мы просто расходились по домам. Иногда, если становилось скучно, мы покупали алкоголь и шли ко мне. Сидели до утра, говорили, спорили, смеялись и что казалось важным только в те часы, когда ночь уже подходила к концу, а рассвет ещё не решался показаться. Потом друзья уходили, и я оставался один. Снова садился в старое кресло и сидел.

Иногда друзья отказывались от встреч, и тогда я шёл в клуб один. Со временем я начал бывать там и в будние дни. Чем чаще я ходил туда, а потом возвращался в квартиру, тем сильнее отдалялся от всех. Друзья звонили уже не ради развлечений, а чтобы попросить помощь в том, или ином деле. В этих случаях я всегда отказывал. «Если они меня не поддерживают, - думал я тогда с горькой обидой, - то почему я должен помогать им?». Постепенно звонки становились всё реже, а потом и вовсе прекратились. Невидимая дверь между мной и прежней жизнью тихо, но бесповоротно закрылась.

Но я не остался один. Нашёл себе другую, куда более приятную компанию. Моё «весёлое приключение» набирало обороты. Я знакомился с девушками, в клубе, бывало, и на сайте знакомств. Сначала это было похоже на игру, почти на охоту, где правила знал только я.

В клубе я выбирал себе цель. Ту, что смеялась громче всех, или ту, чей взгляд задерживался на мне чуть дольше обычного. В сети листал профили с холодным расчётом, будто изучал каталог. Оценивал, сопоставлял, отсеивал. «Симпатичная, - думал я, - пойдёт на вечер». И в тот момент, когда мы встречались вживую, во мне будто просыпалась чужая, яркая энергия. Я становился остроумным, обаятельным, уверенным. Таким, каким никогда не был в обычной жизни. Девушки улыбались, флиртовали в ответ, тянулись ко мне.

В момент знакомства они действительно казались мне привлекательными. Я ловил их взгляды, любовался улыбками, наслаждался тем, как они смеются над моими шутками. В эти мгновения я чувствовал себя живым, настоящим, словно наконец-то играл свою роль правильно. Именно так и должен выглядеть человек, у которого всё под контролем.

Но стоило нам переступить порог квартиры и провести ночь вместе, всё менялось. Сначала едва заметно. Я ловил себя на том, что слушаю их вполуха, киваю машинально, жду, когда закончится этот спектакль. Потом перемены становились отчётливее. Их голоса начинали казаться назойливыми, смех - фальшивым, прикосновения - лишними, почти раздражающими.

Однажды, когда девушка собиралась уходить, я заметил, что тень на стене не повторила её движения. Она осталась на месте. Буквально на секунду, а потом медленно, нехотя, догнала хозяйку. Я вздрогнул и потёр глаза, пытаясь прогнать это видение. Девушка ничего не заметила. Она как раз говорила, что хочет ещё раз увидеться, но её голос доносился будто издалека, сквозь плотный слой тишины, который здесь всегда был чуть гуще, чем где-либо ещё.

Утром становилось ещё хуже. Бывало, они ещё спали, а я уже сидел на кухне и смотрел в окно, не видя ничего, кроме серой полосы рассвета. В голове крутилась одна и та же мысль. Они не должны быть здесь. Я не должен больше никого сюда приводить. Квартира сжималась вокруг нас, воздух становился гуще, а стены - ближе. Я чувствовал это каждый раз. Пространство словно отвергало их присутствие. Мне казалось, что даже старые обои чуть слышно шуршат: «Уходи. Уходи. Уходи».

Иногда девушки уходили сами, надеясь, что у нас будет продолжение. Иногда замечали мой игнор и молча собирали вещи. А бывало и так, что я просто выгонял их, если они своим поведением показывали, что не хотят уходить. При этом я не испытывал вины. Только облегчение, когда за ними закрывалась дверь.

После их ухода я подходил к закрытому отделению серванта, открывал его и с тихим, почти благодарным вздохом убеждался, что завёрнутые страницы лежат на своём месте, что их никто не увидел, никто не трогал. Наступала тишина. Покой. И было такое ощущение, что сама квартира вздыхала вместе со мной, сбрасывая с себя чужое, ненужное присутствие.

Оставаясь один, я понимал, что не был таким раньше. Я не хотел, чтобы так происходило. Зачем я так поступал? Что на меня нашло? Тогда я не понимал этого, просто отталкивал эти мысли, не давая им оформиться. Но сейчас, оглядываясь назад, возможно, я наконец понял.

Она хотела только одного. И чем дольше я оставался в ней, тем сильнее она меняла меня.

Я начал замечать и другие странности. Иногда я слышал шёпот за спиной: «Правильно. Так и надо. Ты один. Ты в безопасности». Он звучал не снаружи, а прямо в голове, мягкий, вкрадчивый, убеждающий. В зеркале я всё чаще замечал круги под глазами. Это была не просто усталость. Внутри меня разрасталась пустота, которую я безуспешно пытался заполнить этими встречами, этой суетой, этим искусственным ощущением жизни.

Мама всё чаще замечала перемены в моём поведении и пыталась поговорить со мной. Иногда я просто молчал, уставившись в одну точку, а порой мы срывались на ссоры. Я отвечал ей резко, почти грубо, выплёскивая раздражение, которое копилось во мне слоями. А она оставалась спокойной. Старалась сгладить углы, говорила ласково, нежно. Пыталась утихомирить не сына, а разбушевавшуюся стихию. Я этого не понимал, встречал её заботу с агрессией, воспринимал любую попытку помочь как вторжение, как давление.

После таких разговоров я уходил в квартиру. Там было спокойно и комфортно. Я оставался один, и никто меня не трогал. Но даже в этой тишине я не чувствовал себя в безопасности. Сидя в старом кресле, я всё отчётливее ощущал, что за мной наблюдают. Не глазами, а скорее, чужим, тяжёлым сознанием, которое пропитывало углы комнаты. Оно ждало. Терпеливо, без суеты, и знало, что время работает на него. И чем дальше, тем яснее это становилось.

Так продолжалось до тех пор, пока я не познакомился с Катей. Если бы не она, моя жизнь закончилась бы намного быстрее.

В один из дней - я точно помню, это был ноябрь, я снова поругался с мамой. Разговор начался с её тихого беспокойства обо мне, с осторожных вопросов, а закончился моими криками и упрёками.

- Ты совсем перестал быть собой, я тебя не узнаю! - сказала она, и в её голосе прозвучала такая боль, что на миг мне стало стыдно. Но стыд тут же сменился раздражением.

- А может, я только сейчас становлюсь собой? - бросил я в ответ и вышел из дома, громко хлопнув дверью.

Я хотел сразу пойти в квартиру, спрятаться в привычном полумраке, но сначала решил пройтись. Хотелось остудить голову, прогнать этот колючий жар внутри. Сколько я бродил по улицам, не могу сказать. Ветер пронизывал до костей, снег залеплял глаза, а руки, хоть и были спрятаны в карманах куртки, никак не могли согреться. В какой-то момент я понял, что совсем замёрз, и решил зайти в кофейню неподалёку.

Внутри было уютно. Пахло кофе и свежими булочками, а главное, здесь было тепло, настоящее, живое тепло, которое медленно возвращало чувствительность к пальцам. Я подошёл к барной стойке и взял меню, надеясь, что горячий напиток поможет собраться с мыслями. Но, глядя на меню, я не мог выбрать. Половину названий видел впервые. Обычно я пил просто чёрный кофе без всяких добавок. Мне не нужны были изыски, мне нужно было тепло.

- Здравствуйте, выбрали напиток? - голос был женский, нежный и приятный, будто специально созданный, чтобы растопить этот ноябрьский холод.

Я опустил меню и увидел её. Она стояла за стойкой и улыбалась мне. Длинные рыжие волосы были собраны в хвост, а голубые глаза смотрели спокойно, без спешки. Она действительно хотела узнать, чего я хочу. И в этот момент я потерял дар речи. Забыл, зачем пришёл сюда, забыл, что ещё минуту назад меня трясло от холода. И не потому, что в помещении было тепло, а от одного её взгляда, в котором не было ни осуждения, ни тревоги.

Увидев моё затянувшееся молчание, она снова задала свой вопрос и на этот раз чуть мягче:

- Выбрали напиток?

Речь ко мне так и не вернулась. Я стоял, словно прикованный к месту, и просто смотрел на неё. Можно даже сказать, что я жадно ловил каждую деталь. Лёгкий изгиб улыбки, искорку в голубых глазах, небрежно выбившуюся из хвоста прядь рыжих волос. Позже она призналась, что в тот момент увидела перед собой влюблённого дурака, которого нужно было вывести из оцепенения. Не придумав ничего лучше, она пощёлкала пальцами прямо перед моим лицом:

- Молодой человек?

Это сработало. Щелчки вернули меня в реальность.

- Да… да, - неуверенно пробормотал я, выдавливая из себя хоть какие-то слова.

- Да, выбрали? Или да, вам помочь с выбором?

- Да, - снова вырвалось это нелепое «да», и я поспешно поправился. - То есть… помогите с выбором, если можно.

- Конечно, - она чуть наклонила голову и принялась показывать пальцем на позиции в меню, коротко и понятно объясняя, что есть что. Я не запоминал ни названий, ни описаний, да и, честно говоря, почти не слышал её слов. Просто продолжал смотреть на неё, ловя ритм её движений, интонации, едва уловимые паузы между фразами.

Наконец она подняла на меня взгляд и спросила:

- Что из перечисленного вам понравилось?

И тут, что-то внутри меня сорвалось с цепи, и вырвалось само собой:

- Вы.

Откуда это взялось? Почему я это сказал? Наверное, потому, что в ту секунду мой мозг был занят только ею, а всё остальное - вся эта тяжесть, холод, пустота последних месяцев - просто перестало существовать.

- Ой, - она покраснела и на мгновение отвела взгляд. Было видно, что мой ответ её смутил. Но от этого её улыбка стала только прекраснее. Тёплой, искренней, без капли притворства.

- А вы смешной, - сказала она, и в её голосе не было насмешки. Только лёгкая, добрая усмешка.

- Бывает, - пробормотал я, всё ещё не в силах оторвать от неё взгляд.

- Я имела в виду кофе. Какой из вариантов вам больше всего понравился?

- А какой ваш любимый?

- Моккачино.

- Тогда я буду его.

- Какой объём желаете?

Я на секунду задумался, а потом, не удержавшись, добавил с улыбкой:

- Сделайте такой, насколько сильно я вам понравился.

Она рассмеялась, искренне, легко, будто этот смех был создан специально, чтобы растопить тот лёд, который сковывал меня всё последнее время. Звук её смеха проник глубоко внутрь и оттаяло то, что замерзало неделями, месяцами.

- Если честно, такой объём ещё не придумали, - ответила она, слегка прищурившись.

От этих слов улыбка сама расползлась у меня до ушей. Наверняка со стороны я выглядел как полный идиот. Но впервые за долгое время мне было всё равно.

Когда она принесла мой заказ, я наконец смог собраться с мыслями.

- Спасибо. И… извините, если вам показалось, что я вёл себя как дурак. Обычно я другой.

- Ничего, - она слегка пожала плечами, и в этом жесте было столько непринуждённости, что напряжение окончательно растаяло. - Если честно, мне это даже понравилось.

Я сделал глоток. Кофе оказался невероятно вкусным. Сладким, горячим, с лёгкой шоколадной ноткой. И впервые за эти месяцы я почувствовал хоть что-то настоящее. Не искусственное веселье клуба, не вязкий, обманчивый покой квартиры, а нечто живое и тёплое. Такое, к чему хочется тянуться.

- Вячеслав, - я назвал своё имя, словно протягивал ей маленький, но важный кусочек себя.

- Катя, - улыбнулась она в ответ. - Буду рада знакомству.

И в тот момент я поймал себя на мысли, что не хочу уходить. Хочу остаться здесь, в этой тёплой кофейне, рядом с этой девушкой, которая одним своим присутствием заставила меня на мгновение проснуться и напомнила, что ещё есть жизнь, свет и тепло.

Я просидел в кофейне до самого закрытия, болтая с Катей обо всём на свете. С каждым новым словом я удивлялся всё сильнее. У нас оказалось поразительно много общего. Мы читали одних и тех же авторов, слушали одну и ту же музыку, любили одни и те же книги и даже спорили о тех же сюжетных поворотах. В этом огромном, равнодушном мире найти человека, который отзывается на те же вещи, что и ты, - редкость. И мне в этом плане невероятно повезло.

Она взглянула на часы и тихо вздохнула:

- Моя смена закончилась, пора закрываться.

Мне не хотелось уходить. Совсем. И по её чуть замедленным движениям, по тому, как она тянула время, я видел, что ей этого тоже не хотелось. Мы попрощались, и я вышел на улицу. Холод тут же окутал меня, резко напомнив о реальности. Снег перестал идти, но ветер усилился, пробираясь под куртку, царапая кожу ледяными пальцами.

Я не ушёл. Стоял у входа, глядя на светящиеся окна кофейни, и ждал. Через некоторое время вышла Катя. Она застегнула пуховик, поправила шапку и, заметив меня, улыбнулась:

- Всё ещё здесь?

- Да, - я шагнул к ней, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало от неловкой, но приятной надежды. - Подумал, может, провожу тебя до дома? Уже темно, а со мной будет безопаснее.

- Хорошо, я не буду против твоей компании. Я живу недалеко.

Мы пошли по заснеженной улице. Снег хрустел под ногами, фонари рассыпали по тротуару жёлтые пятна света, а мир вокруг сжался до этой узкой дорожки и её шагов. Для меня сейчас главным было то, что она идёт рядом, слушает меня, иногда смеётся, и от этого смеха внутри становилось теплее. Она зажигала маленькие уютные огоньки в самых тёмных углах души.

Мы дошли до её дома, прошли через тёмную арку, подошли к подъезду. Здесь свет фонаря ложился неровно, подчёркивая румянец на её щеках и заставляя глаза блестеть чуть ярче.

- Знаешь, - сказала она вдруг, нарушив лёгкую паузу, - ты первый человек за долгое время, с кем мне так легко общаться. Не нужно ничего придумывать, не казаться кем-то другим. Просто говорить и быть собой.

Я замер на секунду, вглядываясь в её лицо. Щёки раскраснелись от холода, ресницы чуть припудрил иней, а глаза в свете фонаря казались особенно живыми и бесконечно прекрасными.

- Я рад, - тихо ответил я, чувствуя, как в груди, тихо и осторожно расправляется, как давно сжатая пружина, которая понемногу отпускает напряжение. - Очень рад.

Вокруг нас повисла тишина, которую нарушало только завывание ветра да редкий шум далёких машин. Эта тишина не давила. Она была почти ласковой, словно давала нам ещё несколько секунд, чтобы запомнить друг друга именно такими.

- Спасибо, что проводил, - нарушила тишину Катя, и в её голосе прозвучала мягкая благодарность, без спешки, без желания поскорее сбежать. - Мне было очень приятно.

- Мне тоже, - я помедлил, собираясь с духом. - Может, повторим? Как-нибудь?

Она ничего не ответила. Только улыбнулась и подошла ближе. А потом легко, почти невесомо поцеловала меня в щёку. И в этом жесте было больше, чем в любом «да». В нём была искренность, лёгкость и обещание чего-то хорошего.

Затем она вошла в подъезд и скрылась за дверью. Я постоял ещё минуту, вдыхая морозный воздух, чувствуя на щеке то едва уловимое прикосновение, которое, казалось, согревало сильнее любого огня. Потом я пошёл обратно. Но не в квартиру, где меня ждала тишина и тяжёлые тени. Не туда, где пространство ждало, когда я снова стану его частью.

Впервые за долгое время я чувствовал себя настоящим. Не марионеткой обстоятельств, не заложником чужих ожиданий и уж точно не пленником квартиры. Я был живым человеком. С желаниями, чувствами, надеждами. И внутри, под слоем усталости и отчуждения, снова начинала прорастать вера в то, что впереди может быть светлое будущее.

Ходить в кофейню я стал часто. Только в те дни, когда была смена Кати. Я приходил туда после работы, устраивался за одним и тем же столиком у окна и оставался до самого закрытия. Этот вечер нужно было прожить целиком, не упустив ни минуты. А потом провожал её до дома, слушая, как хрустит под ногами подмёрзший снег, и ловя каждый её смешок, каждый случайный взгляд. Когда наши выходные совпадали, мы проводили вместе целый день. Без спешки, без оглядки на часы, просто наслаждаясь тем, что можем быть рядом.

Катя рассказала, что переехала в этот город недавно. Сначала нашла квартиру, потом устроилась на работу. Теперь мне стало понятно, почему я не встретил её раньше. Она была совсем другой. Не такой, как те девушки из клуба, чьи лица сливались в одну размытую череду. С Катей всё было иначе. Она не требовала от меня быть кем-то, не ждала эффектных жестов или громких слов. Рядом с ней я мог быть собой. Иногда молчаливым, погружённым в свои мысли, иногда взволнованным из-за пустяка, а порой болтливым, когда слова лились сами собой. И она принимала это. Слушала, кивала, задавала вопросы, и в её внимании не было ни скуки, ни притворства. Я был ей интересен. По-настоящему.

Спустя время я решил познакомить её с мамой. Они сразу нашли общий язык. Между ними с первой минуты протянулась какая-то тихая, тёплая нить. Даже мама, которая всё ещё поглядывала на меня с осторожной тревогой, однажды сказала:

- Ты стал другим, сынок. В хорошем смысле этого слова. Она делает твою жизнь лучше.

- Знаю, мама, - ответил я, и в этих словах не было ни капли преувеличения. - Катя - это лучшее, что произошло в моей жизни за последнее время.

В основном мы просто гуляли, никуда не торопясь. Шли по улицам, сворачивали в тихие переулки, заходили в маленькие магазинчики, чтобы просто посмотреть на витрины. Ценили каждый момент, проведённый вместе, и мы знали, что такие мгновения хрупки, и их нужно беречь.

Когда на улице становилось слишком холодно, мы шли к Кате. В её съёмной квартире пахло корицей и ванилью. Она любила печь, и этот запах будто обволакивал, прогоняя любой холод не только снаружи, но и внутри. Мы смотрели фильмы, укутавшись в один большой плед, или играли в настольные игры, которые она коллекционировала с какой-то почти детской увлечённостью. В эти вечера мир за окнами переставал существовать, оставляя нам только тепло, смех и тихий уют.

Про квартиру я не вспоминал всё это время. Совсем. Не думал о ней, не говорил о ней Кате. Я просто боялся, что всё повторится. Боялся снова попасть под её влияние, вернуться в тот вязкий покой старого кресла, в ту странную зависимость от стен, которые дышали со мной в унисон, шептали, манили остаться. Я вырвался оттуда и больше не хотел возвращаться.