Квартира

Воздух внутри был пропитан сыростью. Ступени глухо отзывались под его тяжёлыми шагами. Он поднимался медленно, не спеша, сознательно откладывал тот момент, когда придётся увидеть то, что ждёт наверху.

Второй этаж. Три двери. Одна распахнута настежь, и из проёма, прижав ладони ко рту, выбежал Сергей. Он промчался вниз по лестничному маршу, едва не сбив Николая с ног. Стажёр замер внизу, тяжело дыша, лицо его было бледным, а глаза расширенными от потрясения. Николай на секунду задержал на нём взгляд, потом медленно перевёл его обратно, к распахнутой двери.

На пороге квартиры стояла Елена, словно вырезанная из тёмного стекла фигура: строгая, собранная, неподвижная. Ей было сорок пять, но возраст не старил её, он отчеканил в её облике ту особенную, зрелую красоту, которая держится на внутренней силе. Русые волосы до плеч лежали аккуратными волнами - не уложенными, а послушными, будто сами знали, как лучше обрамлять её лицо. Чёткие скулы, маленький аккуратный нос, голубые глаза, смотревшие твёрдо, без дрожи.

На ней было короткое тёмно-синее пальто. Линия талии подчёркнута тонким поясом, воротник слегка приподнят. Чёрная юбка до колена подчёркивала стройность ног, но не допускала ни намёка на легкомыслие. Её стиль, как и она сама, был точным, выверенным, без лишних деталей. Ни брошей, ни колец, ни браслетов, только серебряные часы на левом запястье. В ней чувствовалась та редкая женственность, которая не нуждается в украшениях.

- Стажёр-то слабоват оказался, - начал Николай, когда их взгляды встретились. Голос его звучал спокойно, почти буднично, но в этой будничности пряталась усталость.

- И это не удивительно, - ответила Елена ровно, почти бесстрастно. Но Николай знал её слишком давно. Он слышал в этом ровном голосе едва уловимые нотки изнеможения - те, что появляются, когда человек держится на одной только воле. - Если бы я поела, то со мной произошло бы то же самое… В общем, скоро ты и сам всё увидишь.

- Ладно, Елена, скажи честно, зачем я здесь?

Она вздохнула тихо, коротко, как человек, который слишком долго держал дыхание, будто сама пауза между вдохом и выдохом успела стать невыносимой. После небольшой паузы она подбирала слова с особой тщательностью, не чтобы смягчить их, а чтобы они не прозвучали как просьба, а остались твёрдым, не подлежащим обсуждению приказом. В этом было всё её умение держать дистанцию даже с теми, кого знала годами. Не унижать доверием там, где требовалась субординация, и не прятать ответственность за вежливыми формулировками.

- Это дело я поручаю тебе, - произнесла она, и в голосе теперь не осталось и тени усталости, только сталь, отполированная годами решений, за которые приходилось отвечать. - Не потому, что у меня нет других вариантов, а потому, что здесь нужен именно ты.

Николай чуть склонил голову, взвешивая не слова, а саму тяжесть этого поручения.

- Ты лучший в отделе, - продолжила Елена, глядя ему прямо в глаза, без пафоса, как констатируют факт, такой же неоспоримый, как время на часах или температура воздуха. - Единственный, кто способен разобраться в этом. Здесь нужна не просто формальность, не просто отчёт для начальства. Здесь… - она на мгновение запнулась, - здесь что-то другое.

Её голос дрогнул на последнем слове. Совсем чуть-чуть, почти неуловимо, но Николай уловил. Он знал. Когда Елена начинает говорить так, с этой напряжённой интонацией, будто каждое слово приходится выталкивать из себя по капле, дело действительно серьёзное. Не рядовое. Не то, которое можно закрыть парой допросов и аккуратной папкой с документами.

Он медленно провёл рукой по лицу, чувствуя, как усталость накатывает тяжёлой, вязкой волной, тянет вниз, к земле, к тишине, к пустоте, где не нужно ничего решать.

- Почему я? - спросил он, уже не пытаясь скрыть изнеможение в голосе. - У нас есть достойные следователи, которые справятся. Можно поручить это дело молодым - пусть набираются опыта.

- Потому что это не рядовой случай, - она чуть наклонила голову, словно хотела заглянуть глубже, туда, где прятались его возражения, и не дать им укорениться. - Ты сам должен это увидеть. После поймёшь.

Она замолчала, давая ему время осмыслить сказанное, не подталкивая, не торопя. Просто позволяя тишине сделать ту работу, которую не могли сделать слова. В глубине души он не хотел браться за это дело. Не хотел снова погружаться в чужую боль, в чужие тайны, в этот бесконечный лабиринт подозрений, улик и недоговорённостей. Сейчас ему хотелось только одного, вернуться домой, налить себе стакан, сесть в темноте и позволить тишине поглотить всё, что накопилось внутри.

Он знал. Елена просто так просить не станет. Если она обращается к нему, значит, это не пустяковое дело, не очередная рутина. И отказать ей он не мог. Слишком многое их связывало.

Николай посмотрел на распахнутую дверь, за которой пряталась очередная чужая трагедия. Потом снова на Елену. И, наконец, коротко кивнул. Не потому, что хотел, а потому, что должен был.

- Ладно, - произнёс он наконец, и в этом коротком слове прозвучало не столько согласие, сколько смирение перед неизбежным. - Я согласен. Давай осмотрим тут всё.

- Спасибо, - ответила она, и благодарность в её взгляде была не показной, а настоящей, той, что появляется, когда понимаешь, что человек делает не то, что обязан, а то, на что у других просто не хватит сил. - Да, всё остальное обсудим завтра утром у меня в кабинете. Время уже позднее, надо хоть немного поспать.

Они направились внутрь квартиры. Не успел Николай переступить порог, как Елена остановила его.

- На, держи, - она протянула ему жвачку. - Тебе пора завязывать. Запах перегара просто ужасный.

Он чуть усмехнулся устало, без обиды:

- Ты же всё сама знаешь… Спасибо.

Николай взял жвачку, сунул в рот пластинку, и мятная горечь на мгновение вытеснила всё остальное. Он переступил порог, и старый деревянный пол скрипнул под его весом.

Коридор был узким, лишённым даже намёка на уют. Ни шкафа, ни полки, ни даже простой вешалки для одежды, только зеркало в простой раме, висевшее напротив входной двери. Обои в тёмных тонах, с едва заметным узором, который можно было разглядеть лишь при внимательном взгляде. Николай сразу отметил странность. Обои были поклеены недавно, но только со стороны зеркала. С остальных стен их содрали до голого бетона. Кто-то начал ремонт и резко бросил, или, напротив, намеренно обнажил сырую основу квартиры.

На полу, в некоторых местах лак полностью сошёл с деревянных досок, обнажив тусклую, потёртую древесину. Матовые участки, изрезанные царапинами и выбоинами, напоминали старые шрамы, будто пол помнил каждый тяжёлый шаг, каждый упавший предмет. Щели у стены, где скопились пыль и мелкий мусор, служили не просто следами небрежения, они словно нарочно заменяли отсутствующие плинтуса, подчёркивая, что здесь никто не стремился скрыть изъяны, не пытался навести порядок, не хотел сделать пространство своим.

Всё вокруг выглядело не просто неухоженным, оно казалось намеренно лишённым человеческого тепла. Кто-то сознательно вытравил из квартиры любые признаки жизни. Даже воздух здесь был другим. Пустота не была случайной, она выглядела продуманной, холодной, почти враждебной, как пространство, которое не желает принимать никого внутрь.

Николай медленно повернул направо. В стене была встроена кладовая. Маленький, тесный закуток, скрытый за деревянной дверью. Белая краска давно потеряла свежесть и в некоторых местах облупилась, обнажая серую, сухую древесину. Он надел силиконовые перчатки, подошёл к двери, дёрнул шпингалет и дверь открылась сама, чуть скрипнув.

Внутри была пустота. На полу лежал тонкий слой пыли, ровный, нетронутый, без следов обуви, без намёка на то, что здесь вообще жили. Николай достал фонарик, провёл лучом по углам, по стенам, по полу - ничего. Ни вещей, ни коробок, ни улик, только голые стены. Он закрыл дверь, отступил назад и снова услышал этот противный, скрипучий стон половиц.

Николай стоял в проходе. Впереди была комната. Всего несколько шагов, но сейчас они казались длиннее, чем весь его путь сюда. Он сделал шаг вперёд и замер. Внутри всё сопротивлялось. Не разум, не воля, а само тело, каждая клетка шептала: «Не заходи». Холод пробежал по спине, волосы на руках встали дыбом. Страх, глухой и необъяснимый, начал одолевать его.

«Почему? - пронеслось в голове. - За столько лет службы я видел всё. Почему сейчас?»

Он никогда не дрожал перед трупами, не отшатывался от крови, не закрывал глаза перед самой жестокой правдой. Но сейчас всё было иначе. Что-то в этой квартире, в самом воздухе казалось неправильным, словно тишина здесь была не отсутствием звука, а чем-то живым, внимательным, почти хищным.

Николай закрыл глаза. Глубокий вдох. Выдох. Он собрал волю в кулак, заставил мышцы слушаться, заставил себя сделать этот последний шаг и оказался в комнате.

Взгляд сразу упал на старую пружинистую кровать с голым матрасом. И на нём - тело.

И его накрыло с головой. Не страх - ужас. Чистый, ледяной, парализующий. Такой, что мир вокруг съёжился до одной точки. Он смотрит на то, чего не должно быть. Тошнота подкатила к горлу. Пахло пылью, старой мебелью, сыростью, но не смертью. Ужас рождался не из запаха, а из самого вида тела. В нём было что-то неестественное. Эта картина нарушала не только законы жизни, но и законы самой реальности. Это не было похоже ни на убийство, ни на самоубийство. Это выглядело как нечто другое, чуждое, неправильное.

Николай стоял как вкопанный. Его мозг лихорадочно искал объяснение, цеплялся за привычные категории, пытался вписать увиденное в знакомые рамки, но они не подходили. Глаза не могли оторваться от сцены перед ним. За спиной шуршали шаги полицейских, дождь монотонно стучал за окном, но всё это стало далёким, незначительным, почти нереальным. Оставались только комната, тело и этот ледяной ужас, который проникал под кожу и сковывал движения.

Николай с трудом оторвал взгляд от тела и медленно повернулся. Перед ним развернулась картина болезненной и удручающей незавершённости. Словно здесь начали создавать уют, но потом внезапно бросили. Само пространство воспротивилось любым попыткам сделать его домом.

Обои, как и в коридоре, были наклеены лишь с одной стороны, там, где стояла кровать. На противоположной стене проступала голая штукатурка, холодная и равнодушная. К ней примыкал старый обеденный раскладной стол из дерева. Простой, тяжёлый, сохранивший в себе тяжесть всех молчаливых ужинов, которых здесь так и не случилось. На нём лежали три тонкие зелёные тетради, и больше ничего. Пустота была не просто отсутствием вещей. Она была демонстративной, почти агрессивной.

Сбоку от стола стояло такое же старое, потёртое от времени раскладное кресло, зелёное, в клетку, с деревянными подлокотниками, которые когда-то были гладкими, а теперь хранили на себе следы бесчисленных прикосновений и всё равно не делали это место обжитым.

У Николая было одно желание: быстрее всё осмотреть и уйти как можно дальше отсюда, оставить эту квартиру позади, словно дурной сон, который рассеивается с первым лучом света.

Он подошёл к столу, взял тетради. Каждая была пронумерована в левом верхнем углу, аккуратным, мелким почерком выведены цифры: 1, 2, 3. В них могло скрываться объяснение, ключ ко всему, но сейчас у него не было сил даже открыть первую страницу. Он положил тетради обратно, точно на то же место, будто боялся нарушить этот странный, мёртвый порядок.

Николай подошёл к балконной двери медленно, каждое движение давалось с усилием и вгляделся в мутное стекло. На минуту ему показалось, что в отражении стоит не он, а кто-то чужой, тёмный силуэт, сливающийся с комнатой. Балкон был не застеклён, лишь ржавые перила без наружной обшивки тянулись вдоль края. Ржавчина покрыла металл, разъедая его изнутри, превращая прочные прутья в хрупкие, обманчиво твёрдые нити. Одно неосторожное движение, и они могли хрустнуть, обломиться и утянуть за собой. Плита балкона была изношена. По поверхности разбежались тонкие паутинки разломов, словно трещины во льду, готовые в любой момент разойтись шире. Выходить на балкон не было ни смысла, ни безопасно. Он был пуст. Ни мебели, ни вещей, ни следов пребывания человека. Только ветер, гуляющий между прутьями, и ощущение, что сюда давно никто не выходил.

Николай подошёл к серванту. Изо всех сил он старался не смотреть в сторону кровати, не позволять взгляду снова, зацепиться за то, что лежало на матрасе. Сервант, как и вся мебель в квартире, был старым, скорее всего, ещё советских времён, тяжёлый, основательный, созданный на века. За стеклянными дверцами было пусто. Он отодвинул одну створку, простучал каждый угол. Двойной стенки не было, никаких тайников, никаких скрытых отделений. Присев, он открыл нижние деревянные дверцы - пусто. В выдвижных ящиках он тоже ничего не обнаружил. Оставалось лишь одно отделение, закрытое на ключ. Он потянул за ручку. Дверца не поддалась.

- Кто-нибудь находил ключ? - обратился он к полицейским, стоявшим в комнате.

- Никак нет, товарищ майор, - ответил один из них, чуть помедлив.

- Понятно, - Николай кивнул, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без раздражения. - Если найдёте ключ, откройте это отделение. Если там что-то есть, положите к уликам.

- Так точно! - откликнулся полицейский, и в этом коротком ответе прозвучала готовность хоть чем-то быть полезным.

Осталось самое сложное, высокий деревянный двустворчатый шкаф, стоявший прямо рядом с кроватью. Николай сделал несколько быстрых шагов, нарочно почесав висок. Он распахнул одну дверцу, прикрыв собой труп от бокового зрения, затем вторую. Внутри было то же самое, что и везде, ничего. Пустые полки, ни одежды, ни коробок, ни старых газет. Создавалось впечатление, что тут никто не жил, а труп, лежавший на кровати, кто-то принёс сюда специально, чтобы оставить в этом стерильном, лишённом жизни пространстве.

Не закрыв за собой дверцы шкафа, он вышел из комнаты. В коридоре он на мгновение замер, повернул голову в сторону кухни.

- Есть что-нибудь? - спросил он у полицейских.

- Никак нет, товарищ майор. Мы уже тут всё обыскали. Сейчас по третьему разу проходим - и ничего, пусто.

«Что за чушь?», мысленно выдохнул он. Эта пустота, эта стерильность, эти три зелёные тетради, словно насмешка над расследованием, это всё сводило с толку. Николаю было невыносимо находиться в этой квартире. Каждый угол давил на него, каждый предмет кричал о чём-то, чего он не мог понять. Быстрым шагом он вышел в подъезд.

На лестничной клетке стояла Елена.

- Ну что? Осмотрелся? - спросила она, встретив его взглядом, в котором читалось не только ожидание, но и понимание, что внутри ему пришлось столкнуться не просто с уликами, а с чем-то тяжёлым.

- Осмотрелся и… - он хотел рассказать, какой страх сковал его при виде тела, как холод пробирал до костей, как сама квартира казалась живой и враждебной. Но не стал. Не сейчас. Вместо этого он выдохнул, сбрасывая с плеч невидимый груз. - Это какой-то бред. В квартире нет никаких вещей, никакой одежды, никаких признаков, что тут жили. Только три зелёные тетради на столе и больше ничего. Пусто. Как будто кто-то специально вычистил всё, чтобы мы ничего не нашли. Или чтобы мы нашли только это.

- А труп? Ты его осмотрел? - спросила Елена, не сводя с него внимательного взгляда.

- Труп как труп, - соврал он, и собственная ложь царапнула изнутри. При одной мысли о теле на кровати. Ужас снова накатил ледяной волной, сковывая дыхание. - Ничего особенного.

- Ну да, - Елена не поверила ни единому слову. Она слишком хорошо его знала. - Есть какие-нибудь мысли на этот счёт?

- На данный момент сложно сказать, - он провёл ладонями по лицу, стирая усталость, но на самом деле хотел лишь одного, поскорее уйти отсюда, оставить эту квартиру, этот подъезд, эту ночь позади. - Ничего в голову не лезет. Просто нужно отдохнуть и подумать на свежую голову.

- Понимаю, - тихо сказала она, подошла и положила руку ему на плечо. - Теперь ты понимаешь, почему я могу доверить это дело только тебе?

Он посмотрел ей прямо в глаза. Хотел возразить, сказать, что сейчас он ни на что не годится, что лучше пусть этим займётся другой, тот, у кого нервы ещё не натянуты до предела. Но слова застряли в горле. Вместо этого он просто коротко кивнул без лишних объяснений.

- Езжай домой, отдохни. Утром всё обсудим более детально.

- Ты права, - согласился он и уже собрался уходить, но вдруг остановился. - Тебе стажёр сейчас ещё нужен?

- Да вроде нет, а что?

- Ничего, - ответил он, не вдаваясь в подробности, и начал спускаться по лестнице.

На улице, под козырьком подъезда, прислонившись к стене, стоял Сергей. Увидев Николая, он тут же выпрямился, стараясь выглядеть собранным, но в его движениях всё ещё чувствовалась неловкость. Он пытался спрятать стыд за строгой выправкой.

- Товарищ майор, я… Это моё первое дело, и я… Не знаю, как так вышло. Просто этот труп, он… Он… - Сергей запнулся, не в силах подобрать слова, которые не звучали бы как оправдание.

- Да ладно, успокойся, - Николай постарался говорить ровно, без осуждения. Ему и самому не хотелось сейчас слышать про труп, но он понимал, каково это, столкнуться с чем-то подобным впервые. - Со всеми бывает.

Стажёр опустил голову, и в этом движении было столько стыда и растерянности, что Николаю захотелось его отвлечь, дать хоть немного опоры.

- У тебя фонарик есть?

- Есть! - Сергей тут же встрепенулся, словно хватался за возможность сделать правильно. - В машине.

- Хорошо. Возьми его и сходи за дом. Найди третий балкон от края дома и прочеши местность под ним. Только не задерживайся. Дождь на улице нешуточный.

Сергей немедленно бросился выполнять поручение, и в его поспешности читалось не только желание угодить, но и потребность доказать себе, что он всё-таки способен быть полезным.

Ночную тьму разрезали проблесковые маячки на двух полицейских машинах . Они ритмично вспыхивали, отбрасывая блики на мокрый асфальт. Дождь тихо стучал по козырьку, и в этой тишине было что-то гнетущее, словно город затаил дыхание.

Николай достал из пачки сигарету и закурил. Но даже горький дым не мог заглушить те эмоции, что сжимали грудь. Он сделал глубокий, медленный вдох, и понял, что это не помогает. Оглядевшись, он заметил, что скорая уже уехала, а зеваки из соседних подъездов разошлись по домам. В машине с запущенным двигателем сидел полицейский, который раньше стоял у подъезда. Сквозь запотевшее стекло виднелся его силуэт. Он сидел, прижав ладони к приборной панели.

Николай курил, выпуская дым вверх, туда, где терялись в темноте края козырька. С каждой затяжкой он пытался вытолкнуть из головы образ комнаты, тела, этой неестественной пустоты. Но не получалось. Он уже начал волноваться за стажёра, слишком долго его нет. И как только эта мысль пронеслась в голове, Сергей вбежал под козырёк, насквозь промокший.

- Обыскал, товарищ майор, - голос звучал чуть увереннее, чем раньше, будто сам факт выполненного задания вернул ему частичку спокойствия.

- Нашёл что-нибудь? - спросил Николай, бросая окурок на асфальт и тут же придавливая его носком ботинка.

- Никак нет. Только кусты, деревья и трава. Больше ничего.

- Понятно, - кивнул он. - Ладно, хватит на сегодня. Отвезёшь домой?

- Конечно, товарищ майор!

Они сели в машину. Сергей сразу же запустил двигатель и поставил обогрев на полную мощность. Воздух с рёвом хлынул из дефлекторов, пытаясь разогнать сырость и холод.

- Включи музыку погромче, - попросил Николай. Ему хотелось заглушить собственные мысли, которые крутились вокруг одного и того же, как загнанный в угол зверь.

- Рок-радио подойдёт?

- Как раз то, что нужно.

Громкие, тяжёлые аккорды ворвались в салон, заполняя его, вытесняя всё лишнее. Николай откинулся на сиденье и закрыл глаза, позволяя звуку бить по нервам, стирать грани между реальностью и тем, что продолжало мелькать перед внутренним взором.

Не успел он переступить порог своей квартиры, как последние остатки самоконтроля рассыпались в прах. Тишина родного жилища, которая раньше дарила покой, теперь казалась зловещей. Стены не просто впитывали его тревогу, а отражали её, умножая в десятки раз.

Не глядя в сторону вешалки, он попытался повесить куртку на крючок, но промахнулся. Куртка с тихим шуршанием упала на пол, но ему было всё равно. Каждый шаг отдавался гулом в висках, пока он шёл на кухню. Быстрыми, почти резкими движениями он достал бутылку, налил стакан до краёв и выпил залпом.

Он выдохнул сквозь сжатые зубы, ожидая, что привычное жжение принесёт хоть какое-то облегчение. Но его не было. Пустота внутри оставалась такой же холодной и бездонной. Он хотел налить ещё, но бутылка была уже пуста. С глухим стуком он поставил её обратно на стол.

Достал сигарету. Пламя зажигалки дрогнуло в его пальцах. Он курил, не чувствуя вкуса, не замечая, как сигарета догорела до фильтра.

Не раздеваясь, он побрёл к дивану, лёг и закрыл глаза, отчаянно пытаясь заставить себя уснуть. Но стоило ему погрузиться в полутьму, как перед ним снова возникло оно, лицо трупа, смотрящее прямо ему в глаза. Холодный, мёртвый взгляд, в котором не было ничего человеческого, но который, казалось, видел его насквозь.

Страх накатил с новой силой, тяжёлый, липкий, парализующий. Николай резко поднялся, снова пошёл на кухню и закурил ещё одну сигарету, будто дым мог стать той самой преградой, которая удержит кошмар по ту сторону реальности.

Глава 2

Осенняя пасмурная погода за окном нарочно не давала солнечным лучам прорезаться сквозь плотную серую пелену неба. Холодный свет ложился на пол неровными пятнами, подчёркивая, что ночь уже позади, но день так и не решился стать по-настоящему светлым.

Вместе с приходом утра у Николая пропало чувство тревоги и страха. Оно растворилось так бесследно, словно его и не было вовсе. Но эта внезапная тишина внутри не успокаивала, а скорее настораживала, она казалась неестественной, будто просто отступила на шаг, выжидая момент, чтобы вернуться с новой силой.

Он лежал на диване и смотрел в потолок. Голова гудела и была тяжёлой, но не от алкоголя, а от изнуряющей усталости, въевшейся в кости. Остаток ночи ему так и не удалось поспать. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором тут же возникал образ мертвеца на кровати, неподвижного, неестественно застывшего, сотканного из самой тьмы комнаты. Он посмотрел на часы, 06:02 - пора вставать и собираться на работу.

Еле поднявшись с дивана, Николай побрёл в ванную. Холодная вода ударила по лицу резкой, почти болезненной свежестью, на мгновение проясняя мысли. Но этого было недостаточно. Одной ледяной струи было мало, чтобы смыть то, что осело на душе.

Он вскипятил чайник, сварил себе кофе. Напиток получился чересчур горьким, почти едким, но именно эта горечь подействовала лучше любого лекарства. Она возвращала ощущение реальности, заставляла чувствовать, что он всё ещё здесь, всё ещё жив. Он пил, машинально глядя в окно, и думал, что сегодня лучше было бы взять отгул, привести мысли в порядок, попытаться поспать и явиться завтра со свежей головой. Но эти рассуждения он тут же отбросил. Он не из тех, кто отлынивает из-за душевной тяжести. Для него долг был не просто словом, он был опорой, тем, что держало на ногах, когда всё остальное рушилось.

Николай вышел на улицу. Холодный осенний воздух, насыщенный влагой и запахом мокрой листвы, окончательно привёл мысли в порядок. Небо нависло низко, затянутое однородным серым полотном туч. После ночного дождя двор превратился в мозаику луж. Они заполнили каждую выбоину, каждое углубление, отражая тусклый свет утра и делая землю похожей на неровное зеркало. Ветер шевелил мокрые ветви деревьев, срывая последние листья. Он поднял ворот куртки и пошёл вперёд, вжимая голову в плечи, словно пытаясь укрыться от этого промозглого дня.

Здание следственного комитета находилось недалеко от дома. В обычной ситуации он добрался бы намного быстрее, выбрав короткий путь позади дома, узкую тропинку, протоптанную годами его собственных шагов. Но сегодня этот маршрут был недоступен. После дождя там образовалась непроходимая грязь, густая и липкая, цеплявшаяся за подошвы и замедлявшая каждый шаг. Пришлось идти по более чистой, но длинной дороге вдоль жилых домов. Тротуар здесь сохранился лучше, однако и он не был избавлен от последствий непогоды. Лужи встречались регулярно, вынуждая то и дело менять траекторию, обходя водяные ловушки. Он шагал, внимательно глядя под ноги, переступая с мокрого участка на сухой, прокладывая себе путь по невидимым островкам безопасности. Ветер то стихал, то вновь набирал силу, швыряя в лицо холодные капли и срывая с деревьев остатки листвы.

На перекрёстке он свернул направо, где асфальт наконец стал суше, и ускорил шаг. Впереди уже виднелись очертания серого здания следственного комитета. Оно выглядело так, словно время взяло над ним верх и теперь неторопливо доедало его по кусочкам. Двухэтажное, выкрашенное когда-то в сдержанный серый цвет, теперь казалось почти монохромным. Краска выцвела, потрескалась, местами облупилась, обнажая шершавую поверхность стен. Железный забор, огораживающий территорию, некогда белый, давно утратил первозданный вид. По металлу расползлись рыжие прожилки ржавчины, кое-где образовались глубокие очаги коррозии, как следы долгой, изнурительной болезни. За оградой виднелась стоянка для машин. Несколько автомобилей, включая служебные, стояли, припорошённые опавшими листьями, словно забытые посреди осени.