Испытания Рыжего Льва

Глава десятая. Находясь с наружи быть взаперти

Сначала была только тишина. Густая, ватная, обволакивающая. В ней не было ни звуков кареты, ни встревоженного голоса доктора, ни биения собственного сердца. Только пустота. Бескрайнее, молочно-белое пространство, в котором не существовало ни верха, ни низа, ни права, ни лева.

Майя не чувствовала своего тела. Она словно парила в невесомости, бестелесный дух в мире без красок и форм. Это не было сном. Сны всегда что-то показывают. А здесь... здесь не было ничего. Лишь бесконечная белизна и оглушающая тишина.

Но потом... что-то изменилось. Где-то в глубине этой белизны зажглась крошечная точка. Не свет, а лишь намёк на него. Перламутровый отблеск, похожий на внутреннюю сторону морской раковины. Он был таким нежным, таким манящим.

Точка дрогнула и покатилась вперёд, оставляя за собой тончайший, мерцающий след. Словно кто-то невидимый рассыпал нить жемчуга в пустоте. Инстинктивно, не думая, Майя «последовала» за ним. Она не шла и не летела — она просто перемещалась вслед за этим мягким светом.

Жемчужная нить петляла в пустоте, пока не привела её к чему-то... твёрдому. К двери.

Она была массивной, из тёмного полированного дерева, совсем не похожей на белое ничто вокруг. Майя узнала её мгновенно. Это была дверь в кабинет её отца, Альдри Разумовского. Тяжёлая ручка в виде головы льва, царапины у нижнего косяка — она помнила их с детства. Но здесь, в пустоте, эта дверь казалась порталом в другой мир.

Перламутровый свет собрался в сияющий шар прямо перед ней, словно приглашая коснуться холодного дерева. Майя, не колеблясь, протянула руку и толкнула дверь.

Она не издала ни звука, открываясь в темноту, которая пахла старым деревом, скипидаром и трубочным табаком. Как только Майя перешагнула порог, её босые ноги, на которых не было туфель, коснулись пола. Под нею раздался знакомый, успокаивающий хруст старого паркета. Она была в кабинете отца.

В камине тихо потрескивал огонь, бросая на стены причудливые тени. В центре комнаты, залитый светом единственной лампы, стоял мольберт. Её отец, сэр Альдри Разумовский, стоял к ней спиной. Его седые волосы были всклокочены, а рука с кистью порхала над холстом. Он был полностью поглощён работой.

Майя подошла ближе, заглядывая через его плечо. На холсте была изображена величественная Сент-Шапель, но не такая, какой она была в реальности. Собор был расколот пополам, словно от удара гигантского молота, и сквозь разлом виднелось не небо, а бушующее, багровое пламя. В раскатах грома над шпилем кружили чёрные птицы.

— Papa всегда вкладывал глубокий смысл в свои картины... — прошептала Майя, наблюдая за его работой. — До сих пор я теряюсь в них...

Её размышления прервал оглушительный топот маленьких ножек. В кабинет, заливаясь звонким смехом, влетела маленькая девочка — Это была она сама в детстве. Не заметив мольберта, она со всего размаху врезалась в него.

ТРЕСК!

Девочка упала на пол, а мольберт пошатнулся. Краски на палитре смешались в грязное пятно и упали на край холста, безнадежно испортив работу отца.

Маленькая Майя испуганно замерла, глядя на учинённый разгром. Но сэр Альдри не рассердился. Он медленно опустил кисть, обернулся и, увидев дочь, лишь усмехнулся. В его глазах не было гнева — только безграничная нежность. Он легко подхватил девочку на руки, спасая её от падающего мольберта. Картина была безвозвратно испорчена.

— Сэр Альдри! — раздался строгий голос от двери.

В кабинет вошла домработница в безупречно белом переднике. Её губы были поджаты в тоную линию. Она окинула взглядом погром и упирающуюся девочку на руках хозяина.

— Сколько раз я должна повторять? — произнесла она тоном, не терпящим возражений.

— Не отвлекайте сэра Альдри. Он работает над важным заказом.

Она подошла и решительно забрала девочку из рук отца.

— Пойдёмте, юная леди. Вам пора пить чай и учиться манерам.

Маленькая Майя протянула ручки к отцу, но домработница уже уносила её прочь из кабинета. Альдри лишь грустно улыбнулся им вслед и посмотрел на испорченный холст.

— Papa... — прошептала взрослая Майя, и в её голосе прозвучала глубокая, щемящая скорбь. Она потянулась к нему, желая утешить, но её рука прошла сквозь образ, не встретив преграды.

Но Альдри, казалось, не замечал её. Он медленно опустился на колени перед испорченным холстом. В его глазах не было отчаяния — лишь спокойная сосредоточенность художника, для которого каждая ошибка — лишь новая возможность. Он схватил чистую кисть.

Майя замерла, наблюдая. Её отец начал работать. Он не пытался закрасить урон. Вместо этого он начал добавлять новые мазки, смешивая краски прямо на холсте. И тут Майя увидела это. На смазанных пятнах, где детская беготня перемешала палитру, стены Сент-Шапель начали... срастаться. Трещина затягивалась, словно живая плоть. Камни, ещё мгновение назад расколотые и мёртвые, теперь светились изнутри, сливаясь в единое, гармоничное целое.

Это была магия. Магия её отца, способного из хаоса и разрушения создать новую, ещё более совершенную красоту. Он работал с улыбкой на губах и чувством такта в каждом движении, словно дирижёр, управляющий оркестром красок.

Перламутровый свет, который привёл её сюда, теперь собирался вокруг фигуры отца, окутывая его сияющим коконом.

Майя сделала шаг вперёд, решившись наконец коснуться его плеча.

В тот же миг восстановленный собор на картине треснул вновь, но теперь трещина была ещё глубже, ещё страшнее. По холсту побежала паутина разломов, и изображение рассыпалось на тысячи осколков.

Всё вокруг начало терять фокус: кабинет отца, огонь в камине, сам Альдри — всё расплывалось, превращаясь в акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью.

Перламутровый свет дрогнул, отрываясь от исчезающего образа отца, и снова собрался в сияющий шар перед Майей. Он пульсировал, настойчиво зовя за собой, и покатился прочь из исчезающего кабинета, ведя её к новой двери.

Это была массивная дверь, украшенная сложными коваными рельефами, изображавшими сцены из библейских притч. Она была холодна на ощупь. Как только Майя толкнула её, на неё обрушилась какофония звуков: гул сотен голосов, тихий плач и, перекрывая всё, скорбная мелодия траурного оркестра. Дверь вела в Нотр-Дам-де-Пари.

Она стояла в центральном нефе собора. Воздух был густым от запаха ладана и влажной прохлады камня. Через витражные окна пробивались тусклые лучи солнца, окрашивая пелену дыма в мистические цвета. Повсюду были люди в чёрном, их головы склонены в безмолвной молитве.

Пройдя по залу Нотр-Дама, её взор упал на угол у одной из колонн. Там, сжавшись в комок, стояла маленькая девочка — она сама. Около неё на коленях стоял papa, Альдри Разумовский. Он не молился. Он просто крепко обнимал дочь, гладя её по волосам, пытаясь защитить от всепоглощающего горя. Его собственное лицо было бледным и застывшим, но он был скалой для своей дочери.

Звук траурного оркестра сгущал сознание, давил на виски, превращая реальность в вязкий кошмар. Майя перевела взгляд на подиум перед алтарём. Там стоял закрытый гроб из тёмного полированного дерева, украшенный белыми лилиями.

«Mama...» — мысль была тихой и острой, как осколок стекла.

«Я так и не попрощалась с тобой по-настоящему. Всё было как в тумане... эти люди, их фальшивое сочувствие... Я помню только холод. Холод камня и твою руку, papa. Ты был единственным, что осталось реальным в этом мире теней».

Она смотрела на маленькую себя и чувствовала ту же пустоту, что и тогда. Горе было не просто эмоцией, оно было физической болью, дырой в груди.

«Почему ты ушла? — беззвучно кричала её взрослая сущность. — Почему оставила нас одних? Papa так и не оправился... он просто спрятался в своих картинах. А я... я осталась одна с этой пустотой».

Маленькая Майя в её воспоминании подняла заплаканное лицо к отцу. Альдри лишь крепче прижал её к себе.

Образ начал дрожать. Лица людей расплывались, колонны собора таяли, как воск. Перламутровый свет снова ожил, собираясь в шар. Он покатился прочь от алтаря, к выходу из собора, уводя Майю от этого болезненного воспоминания к следующей двери.

Образ начал дрожать. Лица людей расплывались, колонны собора таяли, как воск. Перламутровый свет снова ожил, собираясь в шар. Он покатился прочь от алтаря, к выходу из собора, уводя Майю от этого болезненного воспоминания к следующей двери.

Она оказалась в знакомом холле. Перед ней возвышалась главная дверь особняка Разумовских — массивная, из тёмного дуба, с фамильным гербом. Именно эта дверь должна была быть следующей. Жемчужный свет послушно кружил над её ручкой, словно указывая путь.

Но взор Майи упал на другую дверь. Она находилась параллельно, в тени колонны, и её почти не было видно. Эта дверь была простой, без всякого орнамента, словно служебная. Её поверхность была грубой, кое-где обрызганной засохшими красками разных цветов, а по краям виднелись тёмные следы, будто от огня.

— Что там? — беззвучно спросила Майя, обращаясь не то к себе, не то к свету.

Светлячок дрогнул. Он оторвался от дубовой двери и, мигнув несколько раз, опустился к ручке той, другой двери. Он пульсировал всё ярче и настойчивее, словно умоляя её выбрать именно этот путь.

Майя последовала за ним. Перламутровый свет закрутился вокруг неё, следуя по пятам и мигая всё ярче и ярче, окончательно развеивая сомнения. Дойдя до двери, Майя почувствовала едкий запах табака и гари, пробивающийся сквозь щели.

Она коснулась холодной ручки. В тот же миг перламутровый свет вокруг неё начал меняться, его белое сияние налилось тревожными рыжими и багровыми оттенками, напоминая отблески пламени.

Открывая дверь, Майя ужаснулась. Перед ней предстала мастерская отца, охваченная огнём. Едкий запах табака и гари не давал вздохнуть, забиваясь в лёгкие и вызывая кашель. В центре кабинета стоял отец. Его силуэт был чётко виден на фоне бушующего пламени.

Он не кричал и не пытался спастись. Он просто стоял перед огромным холстом и махал своей кистью. Но кисть горела. И вместо красок на холст летел огонь. Огненные капли падали с щетины на пол, поджигая всё вокруг. Особенно страшно было видеть, что вокруг него стояли картины её матери. Портреты, пейзажи — всё, что он хранил как святыню, теперь было объято пламенем.

Взгляд papa был пустым, устремлённым в никуда. По его щекам, смешиваясь с сажей, стекали слёзы. Он не плакал. Слёзы просто катились по его густой щетине, пока он резкими, механическими взмахами кисти уничтожал и свою работу, и память о ней.

Перламутровый свет, проникший в этот ад, искрился и переливался разными цветами, отражаясь в языках пламени и создавая жуткую, сюрреалистическую картину.

Майя начала делать шаги в сторону отца.

— Papa?.. Что случилось?.. — её голос дрожал. Она не видела привычного для неё человека. Перед ней стоял кто-то чужой, сломленный и опустошённый. Это был не её отец, а лишь его тень.

Но как только она сделала ещё один шаг, перламутровый свет уплотнился, превращаясь в невидимую стену, и мягко, но настойчиво оттолкнул её обратно к выходу.

Не сдержавшись, Майя кинулась вперёд с отчаянным криком, желая обнять papa, защитить его от этого безумия. Но стоило ей только дотронуться до его плеча...

Всё вокруг — огонь, дым, горящие картины — резко превратилось в пыль. Пепел осыпался вниз, оставляя после себя звенящую пустоту. Остался только один холст.

Майя сидя перед ним наблюдала. На месте росписи отца она разглядела строки, написанные знакомым почерком:

«Моя душа спит в тени старых садов, где вековые деревья шепчут секреты прошлого...»

Извне, пробиваясь сквозь пелену подсознания, раздался далёкий, но чёткий голос доктора Демальта:

— Наконец-то! Она приходит в себя!

Майя резко выдохнула и закрыла заплаканные глаза. Тьма подсознания отступила, уступая место тусклому свету реальности.

Глава одиннадцатая. Тень Парижа

Сон был вязким, как смола, и пах гарью. Вильям снова был там, в горящем особняке Форенгенто. Жар лизнул лицо, а в ушах стоял оглушительный треск пожираемого огнём дерева и собственный отчаянный крик. Он бежал по коридору, но дым застилал глаза, а единственная мысль билась в голове раскалённым железом: «Жюли!».

Он проснулся рывком, сев на кушетке в своём кабинете. Сердце колотилось где-то в горле, а глаза были широко распахнуты и встревожены, словно у загнанного зверя. Несколько секунд он просто сидел, бессмысленно глядя на сероватый утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи, и пытаясь отделить реальность от липких остатков кошмара.

Постепенно ритм сердца замедлялся. Кабинет обрёл чёткие очертания. Запах гари сменился привычным ароматом пыли, старых книг и холодного кофе, оставшегося со вчерашнего вечера. Реальность возвращалась, принося с собой боль от событий прошедшей ночи.

Вильям медленно поднялся. Тело ныло, словно после драки. Он подошёл к окну, открыл его и закурил, впуская в лёгкие едкий табачный дым вместо чистого воздуха. Мысли были отрывистыми и колючими. Нападение. Человек в маске с клювом. Лезвие стилета у её горла...

«Если бы я выстрелил на секунду раньше...»

Нет. Это всего лишь бред.

Он отвернулся от окна и подошёл к столу. Действия помогали. Всегда помогали. Он включил спиртовку и поставил на неё медную турку с водой — механический, доведённый до автоматизма ритуал. Пока вода нагревалась, он достал из ящика стола чистый бумажный конверт. Аккуратным, убористым почерком он начал складывать в него всё, что имело отношение к делу: фотографии с места кражи в Лувре, записи допросов, визитную карточку Ирины Арман, заметки о «Золотом Льве».

Запах свежесваренного кофе окончательно вернул его в реальность. Вильям налил себе чашку — чёрный и горький, как его мысли. Он сделал глоток и снова закурил, глядя на конверт. Это было всё, что он мог предъявить Дюрану. Факты. Улики. Холодная логика.

Но образ бледной Майи на диване не отпускал.

Он затушил сигарету и продолжил сборы, методично и бесстрастно упаковывая прошлое в бумажную тюрьму.

Его взгляд упал на стопку листов, лежавшую отдельно от остальных улик. Это были не просто документы, а изъятые наброски творчества Майи — страницы, исписанные её нервным, летящим почерком, с зарисовками чаши в Лувре на полях. Он не собирался брать их с собой, но что-то заставило его перелистать страницы. Его глаза безошибочно выхватили абзац, который он перечитал уже десятки раз.

«...Я была очарована этой великолепной чашей, украшенной океаном…».

Вильям отложил листы и потёр переносицу. Творчество Майи. Оно всегда было слишком... проницательным. Она описывала чашу с такой точностью, словно видела её не один раз. Словно она была связана с ней. Или с делом «Золотого Льва» гораздо сильнее, чем хотела показать.

Он провёл внутренний монолог, холодный и резкий, как скальпель:«Это не улики. Это домыслы. Фантазии писательницы, которая слишком увлеклась собственным сюжетом. Комиссару Дюрану нужны факты, а не анализ прозы. Если я принесу это, он лишь посмеётся надо мной, а её слова будут использованы против неё же».

Решение было принято. Он собрал распечатки в отдельную стопку и убрал их вглубь верхнего ящика стола, подальше от глаз. Они останутся здесь.

Закончив с бумагами, он перешёл к своему внешнему виду. Вчерашний фрак, элегантный и строгий, теперь был лишь грязной тряпкой. Он висел на спинке стула, рукав был жёстким от засохшей крови — её крови. Вильям посмотрел на него с холодным презрением.

— Ещё один символ неудачи, — пробормотал он.

Он снял домашнюю рубашку и надел привычную одежду: тёмные брюки, белую рубашку с высоким воротом и жилет. Поверх этого он накинул своё неизменное тёмно-серое шерстяное пальто. Взгляд упал на трость с серебряным набалдашником, стоявшую в углу. Он взял её в руку — это было не столько необходимостью, сколько частью его образа, привычным весом, дающим уверенность.

Последний раз взглянув на окровавленный фрак, он развернулся и твёрдым шагом направился к выходу, навстречу неизбежному отчёту перед комиссаром.

Путь до комиссариата на набережной Орфевр был недолгим, но погода словно решила усугубить его мрачное настроение. Небо над Парижем затянуло низкими, свинцовыми тучами, готовыми в любой момент разразиться холодным дождём. Город казался серым и безжизненным, отражая хаос, царивший в мыслях детектива.

Вильям шёл, опираясь на трость, его тёмное шерстяное пальто развивалось на ветру. Он не замечал красоты города, его взгляд был устремлён под ноги. Он прокручивал в голове вчерашние события, выстраивая логическую цепочку, которая никак не хотела складываться в цельную картину.

Внезапно его внимание привлёк нарастающий гул голосов. За несколько кварталов до моста Сен-Мишель собралась внушительная толпа. Люди сгрудились вокруг уличного фонаря, на котором, словно на трибуне, стоял мужчина в потрёпанном пальто и цилиндре. Это был газетчик, размахивающий свежим выпуском «Парижского вестника».

— Сенсация! — его надтреснутый голос срывался на фальцет, но был полон восторженного безумия.

— Кровавый финал бала у графа! Читайте все! Только в «Вестнике»!

Он ловко спрыгнул на землю и начал прорываться сквозь толпу, размахивая газетами.

— Кража века! «Уединение в саду Версаля» похищено прямо из-под носа у элиты!

— Покушение на убийство! Знаменитая писательница при смерти!

— Граф Дем-Алье на волоске от гибели! Его едва не зарезали в собственном доме!

— Разгром парижского искусства! Безумец в маске устроил побоище!

Вильям остановился на краю толпы, наблюдая за этой сценой с холодным презрением. Он достал сигарету, закурил и выпустил струю дыма, которая смешалась с сырым городским воздухом.

— Разгром искусства... — тихо произнёс он себе под нос, его голос был лишён всяких эмоций. — Единственное искусство, которое здесь пострадало — это искусство выдумывать сенсации на пустом месте.

Для него это был не разгром искусства, а очередной фарс. Люди жаждали крови и драмы, и пресса с радостью им это предоставляла, раздувая каждый слух до масштабов национальной трагедии. Он видел смерть и настоящее горе. Эта паника казалась ему дешёвым спектаклем.

Докурив, он бросил окурок на мокрую брусчатку, раздавил его носком ботинка и, не обращая больше внимания на кричащего газетчика и жадную до сплетен толпу, продолжил свой путь к комиссариату.

Подойдя к главному входу внушительного здания на набережной Орфевр, он увидел у подножия широкой каменной лестницы знакомую фигуру. Дина Стирели. Вопреки своему обычному ледяному спокойствию, она выглядела растерянной. Сильный порыв ветра вырвал из её рук стопку аккуратно сложенных бумаг, и теперь они разлетались по мокрым ступеням, словно стая испуганных белых птиц.

Вильям остановился в нескольких шагах от неё. Он не чувствовал жалости или желания помочь, лишь холодное наблюдение за чужой неловкостью.

— Позвольте помочь, мадемуазель, — его голос прозвучал сухо и формально, без тени участия.

Дина резко обернулась на звук его голоса. От неожиданности и испуга её собственные очки, сползшие на кончик носа, сорвались и упали на каменные ступени. Стекло треснуло. Увидев Вильяма так близко, она побледнела ещё сильнее, хотя это казалось невозможным. Её дыхание сбилось.

— Месье... Вильям... — её голос был прерывистым, почти шёпотом. — Большое вам спасибо... но это всё же моя работа...

Она наклонилась, чтобы поднять сломанные очки и разлетевшиеся листы отчётов. Её руки слегка дрожали.

Вильям лишь сурово цыкнул, выражая своё отношение к её бессмысленной гордости в такой ситуации. Нагнувшись молча, он начал методично собирать бумаги с мокрых ступеней, не говоря больше ни слова. Дина замерла на секунду, глядя на его склонённую тёмную фигуру, а затем, надев треснувшие очки, неловко присоединилась к нему.

Когда последний лист был возвращён в стопку, Вильям молча передал ей бумаги. Махнул рукой в её сторону — жест, который можно было трактовать как «не стоит благодарности» — и, развернувшись, направился к массивным дверям комиссариата.

Он уже взялся за ручку тяжёлой входной двери, когда её голос резко окликнул его.

— Простите.

Вильям остановился. Медленно развернувшись вполоборота, он посмотрел на неё. Его лицо было непроницаемой маской.

— Тут не за что извиняться. У всех бывают такие моменты... — начал он свою привычную холодную фразу.

Но Дина перебила его. Она сделала шаг вперёд, стараясь говорить тихо, чтобы их не услышали патрульные у входа. Её голос дрожал, но в нём звучала твёрдая решимость.

— Это не за меня. А... — её голос на мгновение сорвался.

— За брата. Я слышала, что он наговорил вам вчера.

Вильям промолчал. Опустив голову, его плечи напряглись. Он развернулся, чтобы уйти, но Дина не останавливалась. Её следующий возглас заставил его застыть на месте.

— Мне очень жаль Жюли! И... что с вами произошло!

Слово «Жюли» ударило его, как физическая пощёчина. Он застыл в дверном проёме, спиной к ней, превратившись в каменное изваяние. В его душе вспыхнула острая, пронзительная боль, словно старая рана, которую он считал давно зарубцевавшейся, внезапно открылась.

Дина, увидев его реакцию, не отступила. Напротив, она медленно начала подниматься по ступеням, подходя ближе. Её шаги были неуверенными, но голос, когда она заговорила, обрёл неожиданную твёрдость.

— Я... я понимаю вас, — произнесла она тихо, но так, чтобы он услышал.

— И на сколько вам было вчера противно это слышать от него.

Вильям не двигался. Он стоял, склонив голову, и слушал. Слушал не слова, а интонацию. В ней не было насмешки Рудольфа, не было холодного любопытства светских львиц. Только искреннее сочувствие.

Он медленно развернулся. Его взгляд упал на её лицо, на треснувшие стёкла очков, которые искажали её глаза, делая их огромными и полными боли. В них он увидел не жалость, а отражение собственной раскалённой скорби.

— Это уже не важно, — тяжело произнёс он. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он проталкивал через горло камни.

Не дожидаясь ответа, он рывком открыл тяжёлую дверь комиссариата и шагнул внутрь. Тяжёлая дверь комиссариата захлопнулась за ним, и Вильям оказался в гулком холле, пропахшем сыростью, дешёвым табаком и казённой бюрократией. Патрульный у входа лишь мельком взглянул на него и кивнул в знак приветствия.

Не обращая внимания на снующих по коридорам полицейских, он направился к лестнице, ведущей на второй этаж, в кабинет комиссара. Каждый его шаг, усиленный эхом в пустом коридоре, отдавался глухим стуком трости о каменный пол. Он шёл прямо, не оглядываясь, но слова Дины всё ещё звучали у него в голове, смешиваясь с гулом собственных мыслей.

Дойдя до кабинета Дюрана, он, не утруждая себя стуком, просто толкнул массивную дубовую дверь. Она поддалась с лёгким скрипом.

Дюран стоял около своего огромного книжного шкафа, полки которого были до отказа забиты папками с делами прошлых лет, старыми картами и личными заметками. Услышав звук открывающейся двери, он развернулся, ощутив присутствие Вильяма ещё до того, как увидел его.

— Штиль, — его бас прозвучал глухо. В нём смешались усталость и плохо скрываемое беспокойство.

— Вы в порядке? Я имею в виду... после вчерашнего.

Вильям не стал подходить к столу. Он остался стоять в дверном проёме, его высокая фигура отбрасывала на пол длинную тень.— Я здесь, комиссар. И я готов работать.

Дюран медленно кивнул, словно ожидал именно такого ответа. Он указал на край своего стола, где лежала пустая папка для входящих документов.

— Хорошо. Оставьте все улики здесь. И присядьте.

Вильям сделал пару шагов и положил конверт на стол. Он не сел. Его взгляд был устремлён в окно, на серую ленту Сены за пеленой дождя. В кабинете повисла тяжёлая тишина.

Дюран вздохнул. Он опёрся обеими руками о столешницу, словно собираясь с силами для тяжёлого разговора. Его взгляд был прямым и тяжёлым.

— С этого момента вы отстранены от дела «Золотого Льва». И от любого другого, связанного с графом Дем-Алье и нападением на мадемуазель Разумовскую. Вам запрещено контактировать со свидетелями и приближаться к месту расследования.