Тишина громче крика. Книга 2. Дорога на север

Ярослав Комиссаров

Тишина громче крика. Книга 2. Дорога на север

Глава 1 Рана

Алексей вёл катер по середине реки. Вода была чёрной, как смола, и отражала небо, затянутое тучами. Мотор «Калины» не просто гудел — он вгрызался в тишину, как ржавый нож в натянутую кожу. Вибрация передавалась через штурвал прямо в кости, отдаваясь в зубах. Ему казалось, что этот звук слышно за километры, что он — маяк.

Он не слышал ничего вокруг. Ни тихого плача Лизы, ни всхлипов Кати — только собственные мысли, которые ходили по кругу, как собака, которую привязали и забыли. На корме Оля возилась с Игорем. Леша не оборачивался — боялся увидеть то, после чего уже нельзя будет делать вид, что всё образуется. Но запах он чувствовал отчётливо. Сладковатый, медный дух старой крови и тошнотворная вонь гниющей плоти от бинтов на руке друга. Игорь горел. Жар от его тела иссушал воздух в тесной рубке, делая его густым и липким.

За кормой остался город, превратившись в серое пятно. Впереди темнела вода, уходящая в Рыбинское водохранилище. Леша не хотел соваться туда ночью. Места он не знал, а Игорь с простреленной рукой — не штурман.

— Оля! — позвал он, не оборачиваясь. — Подойди.

Она подошла, встала рядом. Леша мельком глянул на её руки — пальцы в крови, запёкшейся под ногтями.

— Как он?

— Держится пока, — голос сел, будто она час кричала, хотя она молчала всю дорогу. — Температура высоченная, дали жаропонижающее, но это как мёртвому припарки. Ему нужен врач. Настоящий.

— Знаю.

Он смотрел на воду. Берега сжимались, начинался проход между островами.

— Нужно вставать на ночь, — сказал Леша. — Дальше не пойдём.

Оля молча кивнула.

Подошла Катя. Лицо серое, глаза сухие и какие-то дикие.

— Леша, скажи прямо. Что делать? Я не хочу его терять.

Она прижалась к нему, и Леша почувствовал, как она дрожит. Мелко, часто, будто озноб бьёт.

— Будем искать место, — ответил он. Ладонь нащупала лопатки — острые, как у подростка, хотя Катя всегда была плотной. — Если Игорь переживёт эту ночь, всё будет хорошо.

Врал он или нет, Леша и сам не знал.

Катер сбавил ход. Проплывали посёлки — чёрные, без единого огонька, словно вымершие муравейники. Леша уже хотел причаливать, когда с носа катера позвала Лиза.

— Пап! Папа, смотри!

Она стояла у бортика, прижимая к глазам бинокль. Пальцы дрожали. Леша подошёл, положил руку на плечо дочери. Худенькое, напряжённое.

— Что там, стрекоза?

— Там свет! — Лиза ткнула пальцем в темноту. — Вон там, далеко, я видела!

Леша взял бинокль. Сначала ничего, только чернота и ветки. Потом поймал: слабый, желтоватый огонёк, дрожащий среди деревьев. Живой, трепетный огонь.

— Лампа, — сказал он тихо.

— Значит, там люди, — сказала Оля.

— Что будем делать? — Оля сжала его руку так, что побелели костяшки.

— Надо проверить. Нам всё равно останавливаться.

Катя шагнула вперёд, встала между ним и бортом.

— Не надо, — голос сорвался на шёпот. — Давай просто проплывём. Найдём другое место. Я не хочу снова наткнуться на такого, как этот участковый.

— А если там помогут? — Леша посмотрел на Катю. — Если это шанс? Я хотя бы проверю.

Голос дрогнул. Катя молчала.

Леша заглушил мотор. Тишина ударила по ушам, заставляя сердце пропустить удар. Катер по инерции скользнул к берегу, шурша днищем по гальке. Звук показался грохотом обвала.

— Сидите тихо, — одними губами произнёс он. — Ни звука.

---

Алексей спустился в воду. Весенняя вода обожгла холодом, отрезав дыхание, полезла под штаны, сжала икры ледяными пальцами. Холод на секунду отрезвил, сбил навязчивый звон в ушах. Он прижал к груди арбалет и нож. Нож от воды потяжелел, оттягивал ремень.

Свет горел метрах в двадцати от берега, освещал крыльцо и часть стены. Дом стоял одиноко, с трёх сторон облепленный лесом. Со стороны реки висели сети — рыбацкие, с поплавками из пенопласта. Забор из жердей и веток — от зверя, не от людей.

Леша выбрался на берег, присел в кустах и замер.

Тишина. Такая, что уши закладывает. Только вода за спиной плещет и где-то далеко треснула ветка. Или показалось?

Ни ночных птиц, ни ветра. Только далёкий плеск воды и собственное сердцебиение в ушах.

Леша ждал. Минута, две, пять. Свет горел ровно, не мигая. Никто не выходил, никто не двигался за окнами. В доме будто никого не было.

Он уже собрался встать, когда ветер потянул со стороны дома и принёс запах. Рыба. Типа. И ещё что-то сладковато-приторное, отчего желудок неприятно сжался. Леша не мог понять, что это, но пальцы сами сжались на рукоятке ножа, спина покрылась холодным потом.

Он выждал ещё. Ничего.

Ладно.

Леша поднялся и, стараясь не наступать на сухие ветки, двинулся к крыльцу. Под ногами хлюпало, мокрая одежда липла к телу, с волос на лицо стекала вода. Он вытер глаза рукавом и поставил ногу на первую ступеньку. Дерево скрипнуло.

— Можешь убрать нож.

Голос из-за двери. Хриплый, низкий, спокойный.

Леша замер. Кровь отхлынула от лица. Сердце ухнуло вниз и забилось часто-часто, отдавая пульсом в кончиках пальцев, сжимающих нож. Он попробовал сглотнуть — в горле пересохло, язык прилип к небу.

— Я тут один, — продолжал голос. — Если с миром — заходи, поговорим. Если нет — уходи. У меня ружьё, и оно смотрит на дверь.

Леша стоял, не в силах пошевелиться.

— Я... — Голос сорвался. Леша откашлялся. — Я с миром.

Он убрал нож в чехол, толкнул дверь.

В лицо ударило тепло. Пахло печкой, ухой и табаком — терпко, по-домашнему, до рези в глазах. Леша шагнул через порог и замер, не закрывая дверь.

Комната была одна. Печь в углу, стол посередине, занавешенное окно, на стене — старые ходики с облупившейся краской. Под ними, на гвозде, висело ружьё. Второе.

Дед сидел за столом. В руках у него была двустволка, направленная чуть вниз, но Леша видел: дернись он — ствол поднимется раньше, чем он сделает шаг. Дед смотрел спокойно. Глаза светлые, выцветшие, но цепкие. Слишком ясные для этого мира. Изо рта, спрятанного за густыми усами, торчала трубка, над ней лениво вился дымок.

— Осмотрелся? — Дед усмехнулся одними глазами. — Садись давай, пока ноги не устали.

Леша выдохнул, прошёл к столу и сел на табурет. Тот жалобно скрипнул.

— Тихон Владимирович, — старик выпустил дым и переложил трубку в руку. Ружьё поставил к ноге, стволом в пол.

— Алексей.

— Я видел вас с берега, Леша. — Тихон прищурился. — Ты с бабами и двумя девчонками. Где они?

Леша молчал, глядя старику в глаза. Тот выдержал взгляд.

— Ты же не думаешь, что я собираюсь вам навредить? — В голосе усмешка. — Если б хотел — ты бы до крыльца не дошёл. Я вас за полчаса услышал. Мотор в этой тишине — как гром средь бела дня.

Леша кивнул.

— Они на катере. У меня друг раненый. Ему помощь нужна.

— Рана? — переспросил Тихон. — Какая? Укус? Царапина? Или пуля?

Алексей замялся на секунду.

— Пуля, — ответил он.

Тихон кивнул, поднимаясь. Движение было плавным, змеиным. Ни скрипа костей, ни кряхтения. Он встал, и Леша вдруг понял, что не знает, сколько ему на самом деле лет.

— Пулю я вытащу, — сказал старик. — А вот если зараза... — он не договорил. — Пошли за твоим другом.

---

Игоря занесли в дом вчетвером. Леша, Тихон и женщины — тащили на руках. Игорь был горячий, потный и тяжёлый, как мешок с мокрым песком. Голова моталась, с губ срывался тихий стон.

Тихон кивнул на стол у противоположной стены.

— Кладите сюда. Осторожно.

Когда Игоря уложили, Тихон склонился над ним, отодрал присохшую к ране рубашку. Леша увидел: отверстие небольшое, аккуратное, но вокруг — чернота, расползающаяся под кожей.

— Давно? — спросил Тихон, не оборачиваясь.

— С утра.

— Давно, — повторил старик. И добавил, уже громче: — Оля, мне помощь нужна. В углу бутылка. Самогон, семьдесят градусов. Налей в миску и тащи сюда. И чайник поставь. Катя, займись девочками. Не давай им смотреть.

Он перевёл взгляд на Алексея.

— Леша. Будешь держать Игоря.

— А вы точно справитесь? — голос прозвучал жалко.

— Не попробуем — не узнаем, — пожал плечами Тихон. — И давай на «ты».

Оля метнулась выполнять. Тихон открыл старую кожаную сумку из угла — Леша увидел ржавый нож для разделки рыбы, толстую иглу, грубые нитки. И кусачки.

— Ветеринаром был, — сказал Тихон. — Лошадей лечил, коров. Бывало, и на сердце оперировал. Лошади правда. Но тут анатомия похожая.

Он плеснул в кружку самогона, сделал глоток и протянул Леше.

— Я не пью.

— Это не тебе. Ему.

Леша взял кружку, приподнял голову Игоря. Глаза друга закатились, веки дрожали. Игорь был тяжёлым, вялым.

— Давай, Игорь. Давай, родной. Выпей.

Он поднёс кружку к губам. Игорь не открывал рот, и Леша разжал ему челюсть пальцами — жёстко, до хруста. Влил самогон. Холодная, обжигающая жидкость хлынула в горло. Игорь дернулся, закашлялся, но не открыл глаза.

— Хватит, — сказал Тихон. — Дальше я сам. Держите его крепко. Очнётся — будет кричать.

Катя вцепилась в ноги Игоря, Оля — в здоровое плечо. Алексей встал у изголовья, прижимая раненую руку друга к столу.

Тихон не стал тратить время. Плеснул самогоном прямо на рваную рану.

Игорь взвыл. Это был не человеческий крик, а звериный вопль боли. Тело выгнулось дугой, мышцы напряглись так, что казалось, кости треснут.

— Держи! — рявкнул Тихон, не меняясь в лице.

Он работал быстро, жёстко. Разрез был грубым. Тихон шарил пальцами в мясе, выискивая пулю. Звук чавканья и хруста смешивался с тяжёлым дыханием и всхлипами женщин. Пахло кровью, самогоном и рыбой. Медный, тошнотворный запах свежей крови смешался с въевшимся в дерево духом тины. У Леши свело желудок.

Алексей смотрел на лицо старика. Тихон не морщился. Работал как мясник на бойне — эффективно и без эмоций. В глазах только сосредоточенность хищника.

Лиза сидела на кровати в углу, но Леша видел краем глаза: она смотрит. Не отрываясь смотрит, как старик копается в руке Игоря, как алая кровь заливает стол, как Тихон вытаскивает что-то щипцами и кидает в миску с металлическим звоном.

— Вот она, — пробормотал он, выковыривая что-то грязное, окровавленное. — Кусок грязи и ржавчины. Хорошо, что не в сустав.

Игорь уже не кричал, только тихо скулил, и его била мелкая дрожь. Леша чувствовал, как тело друга ходуном ходит под ладонями. Тело помнило боль даже без головы.

— Готово, — сказал Тихон.

Леша открыл глаза. Старик зашивал рану грубыми стежками, затягивая нить так, что кожа стягивалась в уродливый бугор. Быстро, крупными стежками.

— Антибиотики дал, какие были. Обезболивающее. — Этого мало. Нужны нормальные лекарства, иначе заражение.

Катя шагнула вперёд. Лицо белое, глаза провалились.

— Он... он выживет?

— От потери крови — должен, — Тихон набивал трубку, глядя куда-то в сторону. — А от заражения — как повезёт. Теперь от вас зависит. Эту ночь продержится.

Катя всхлипнула, прижала ладони к лицу.

— Спасибо, — сказал Леша. — Спасибо вам.

Тихон подошёл к печи, чиркнул спичкой, раскурил трубку.

— Я рад, что хоть кому-то помог, — сказал он сквозь дым. — В этом мире это редкость. Обычно мы только забираем.

---

Была уже глубокая ночь. Оля, Катя и девочки спали на широкой кровати в углу, сбившись в кучу. Игорь лежал на столе, дышал ровно, жар отпустил. Леша сидел напротив старика и смотрел, как тот курит.

— Откуда свет? — спросил Леша, кивнув на лампу.

— Аккумулятор. На берегу панели стоят, солнечные. Днём заряжают, ночью пользуюсь.

Леша кивнул.

— А почему ты здесь? — спросил он. — Один.

Тихон долго молчал, глядя на дым.

— Когда всё началось, я в городе был. Жена и сын с семьёй — в отпуске, в санатории на юге. Сначала связь была, они в аэропорт ехали. А потом... — Он замолчал, сглотнул. Кадык дернулся под седой щетиной. — Потом всё.

Он докурил, выбил трубку о край стола.

— Я не знаю, что с ними. Не смог помочь. — Он поднял глаза на Лешу. — Так пусть хоть вам помогу. А здесь я потому, что это наша дача. Если они живы, придут сюда.

Он отвернулся к окну. За стеклом была чернота, и только свет лампы дрожал на стекле жёлтым пятном.

Леша молчал. Если Игорь умрёт и обратится, этот старик, который так ждёт свою семью, убьёт их всех.

— Ладно, — сказал Тихон, поднимаясь. — Ты ложись у печки, там тепло. Я в кресле. Утром подумаем, где вам лекарства искать.

Леша кивнул. Лёг на пол, подстелив куртку. Спать не хотелось, но тело ломило. Он слушал дыхание Игоря — хриплое, прерывистое. Слушал, как за стеной шумит лес. И слушал, как в кресле, в метре от него, ровно и тяжело дышит старик.

Больше всего Алексея пугало не это.

Тихон не спросил, куда они плывут. Не спросил, есть ли у них оружие. Не спросил, почему они так напуганы.

И этот свет на крыльце... Леша вдруг понял, что это не маяк надежды. Это приманка.

Алексей закрыл глаза. Где-то далеко, на той стороне реки, треснула ветка.

Или показалось.

Глава 2. Больница

Утро встретило их серым небом и тишиной, которая успела стать привычной. Леша сидел у печки, прислонившись спиной к теплой стене, и смотрел на Игоря. Друг лежал на столе, дышал тяжело, с хрипом. Лицо серое, губы обветренные, потные волосы прилипли ко лбу.

Оля спала на кровати, обняв Лизу и Машу. Девочки прижимались к ней с двух сторон, как котята. Лизе четыре, Маше семь — они ещё не понимали до конца, что происходит, но уже научились не шуметь и не задавать лишних вопросов.

Катя сидела рядом с Игорем, положив голову на его здоровую руку. Она не спала — просто сидела с открытыми глазами и смотрела в одну точку.

Тихон возился у печки, раздувал угли. От него пахло табаком и той особенной чистотой, которая бывает у людей, привыкших жить одними, но следить за собой.

— Надо поговорить, — сказал он негромко, кивнув Леше на дверь.

Они вышли на крыльцо. Утро было прохладным, от реки тянуло сыростью. Лампа на крыльце давно погасла — Тихон выключил её на рассвете.

— Я смотрел рану, — сказал Тихон, доставая трубку. — Плохо дело. Не чернеет, слава богу, не заражение. Но гной пошёл. Температура за сорок. Если за сутки не дать ему нормальных антибиотиков — умрёт.

Леша молчал. Он уже знал, что последует дальше.

— Есть место, — Тихон раскурил трубку, выпустил дым. — В Рыбинске. Левый берег. Больница судорабочих. Старинный комплекс, ещё купцы строили.

— Больница? В городе?

— На окраине. На Бурлацкой улице, прямо на берегу. Там и главный корпус, и хирургия, и даже часовня. До девяностых работала, потом закрылась. — Он затянулся. — Но аптечные склады могли остаться. В таких местах всегда был запас на случай эпидемий.

Леша насторожился:

— Откуда ты знаешь?

Тихон помолчал. Смотрел куда-то в сторону реки, будто видел там что-то, невидимое Леше.

— Дочка моя, Света, там медсестрой работала. В последние годы, перед самым концом. Я её туда устроил через знакомых. — Он сглотнул. Кадык дернулся под седой щетиной. — Когда всё началось, она сказала: «Папа, мы заперлись в подвале, тут врачи, лекарства, мы продержимся». А потом связь оборвалась.

— И ты хочешь её найти.

— Хочу узнать. Жива ли. Или... — он не договорил.

Леша посмотрел на реку. Вода была серая, спокойная.

— Когда идём?

— Сейчас. — Тихон выбил трубку. — Но пойдём вдвоём. Женщин и детей брать нельзя. Игорь — обуза. Если не вернёмся за сутки — пусть уходят. Оля справится.

Леша кивнул.

---

Сборы были быстрыми. Оля молча собрала рюкзак: вода, сухари, нож, фонарик. Когда Леша застёгивал лямки, она подошла и положила руку ему на грудь.

— Вернись, — сказала тихо.

— Вернусь.

Катя даже не подошла — сидела у Игоря и смотрела на него так, будто могла удержать взглядом.

Маша и Лиза проснулись. Лиза, младшая, подбежала к отцу:

— Папа, ты куда?

— Я скоро, стрекоза. Ты тут за мамой смотри.

— Хорошо. — Она чмокнула его в щёку и убежала к Маше.

Тихон уже ждал на крыльце.

— Пошли.

---

Катер шёл по Волге час с небольшим. Тихон стоял у штурвала, Леша смотрел на берега. Город появился неожиданно — сначала отдельные дома на высоком берегу, потом больше, плотнее. Рыбинск встретил их тишиной и пустыми окнами.

Тихон свернул к левому берегу, сбавил ход. Показался мыс, заросший старыми липами, а за ними — деревянные здания. Главный корпус с надписью «Больница» под треугольным фронтоном, рядом — часовенка с крестами на резном декоре, дальше — два бревенчатых строения. В глубине участка — корпус красного кирпича.

— Хирургический, — сказал Тихон. — Аптека должна быть в главном.

Они причалили. Тишина здесь была плотной, давящей. Только ветер шумел в липах да где-то далеко хлопала выбитая створка.

Тихон повёл их тропой через заросли. Окна первого этажа заколочены, но кое-где доски выломаны — тёмные провалы зияли, как пустые глазницы. Стёкла на втором этаже выбиты, ветер шевелил тюль за рамами.

В нос ударил запах сырой древесины, плесени и ещё чего-то сладковато-тошнотворного.

— Здесь, — Тихон показал на главный корпус.

---

Внутри пахло старой больницей — хлорка, лекарства, и тот самый приторный запах. Коридоры пусты. На полу — разбросанные истории болезней, шприцы, перевёрнутая каталка. В углу валялась сломанная капельница.

Они прошли по коридору. Справа и слева — двери палат, некоторые открыты, некоторые заперты. Из одной тянуло такой вонью, что Леша зажал нос рукавом. Тихон даже не поморщился.

— Аптека на втором, — одними губами сказал он. — Лестница в конце.

Они дошли до лестницы, начали подниматься. Ступени были бетонные, но каждая норовила скрипнуть. На втором этаже было светлее — окна не заколочены, солнце пробивалось сквозь грязные стёкла.

Коридор второго этажа пуст. Только какое-то тряпьё посередине да разбросанные бумаги. Леша поднял одну — рецепты, счёт за лекарства, датированный 2019 годом.

— Сюда, — Тихон показал на дверь с табличкой «Аптека».

Дверь заперта. Тихон достал нож, попробовал поддеть замок — бесполезно.

— Ключ у заведующей, — сказал он. — Кабинет на первом. Жди здесь.

Леша хотел возразить, но старик уже исчез в темноте лестницы.

---

Леша ждал. Минута, две, пять. Тишина давила на уши. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап.

Потом он услышал это.

Шаги. Снизу. Мерные, тяжёлые. Не Тихон — тот ступал легко.

Леша выключил фонарь, прижался к стене. Шаги приближались. Шарк-шаг. Шарк-шаг.

Из проёма лестницы показалась фигура.

Человек в белом халате. Мужчина, лысый, с застывшим выражением ужаса на лице — рот открыт в беззвучном крике, застывшем навсегда.

Он шёл, не глядя по сторонам. Губы его двигались — беззвучно, судорожно, повторяя одно и то же движение. Складывались в слова, которые он уже никогда не сможет произнести.

Откройте. Доктор. Лекарство. — читалось по этим мёртвым губам.

Но в коридоре было тихо. Абсолютно тихо. Только шарканье подошв по кафелю.

Леша затаил дыхание. Фигура прошла мимо, даже не повернув головы. Запах от неё шёл приторно-сладкий, трупный. Она двигалась — шарк-шаг, шарк-шаг.

Когда фигура скрылась за поворотом, Леша выдохнул. Сердце колотилось в горле.

Тихон появился через пять минут. В руках — связка ключей.

— Видел? — спросил он.

— Видел.

— Заведующий аптекой. — Тихон кивнул в сторону, куда ушла фигура. — Застрял. Если не трогать — не опасен. — Он протянул ключи. — Пошли.

---

Аптека открылась со второго раза. Внутри темно, пахло пылью. Тихон быстро прошёл к шкафам, начал собирать антибиотики, обезболивающее.

— Хватит на неделю, — сказал он. — Если повезёт.

И тогда снизу донёсся звук. Скрежет. Будто металлом по стеклу.

Тихон замер.

— Это из подвала, — сказал он тихо.

— Там кто-то есть?

Тихон молчал. Лицо стало жёстче, старше. Он положил лекарства в рюкзак и направился к выходу.

— Ты куда? — Леша схватил его за руку.

— Там может быть моя дочь.

— Что?

Тихон обернулся. В глазах — такая тоска, что Леша отшатнулся.

— Света. Могла спрятаться в подвале. Там раньше был склад, убежище. Я должен проверить.

— Я с тобой.

— Нет. — Тихон покачал головой. — Это моё. Жди здесь. Если через час не вернусь — уходи. Лекарства у тебя.

Он ушёл.

---

Леша ждал. Десять минут. Двадцать. Полчаса.

Внизу было тихо.

Он не выдержал. Вышел в коридор, спустился на первый этаж, нашёл дверь в подвал. Она была приоткрыта.

Леша достал нож, шагнул вниз.

Подвал встретил сыростью и холодом. Стены каменные, старинной кладки, потолок низкий — приходилось пригибаться. Коридор уходил в темноту, по бокам — зарешеченные двери складских помещений. Из-за некоторых доносилось движение. Нечеловеческое.

Луч фонаря выхватывал из темноты решётки, ржавые стеллажи, ящики с надписями «Медикаменты». Воздух был спёртым, сырым — каждый вдох отдавался в груди холодом. Леша понял, что вспотел, хотя здесь было не жарко — просто липкий ужас выползал из каждой щели.

В конце коридора горел свет.

Леша приблизился. Это была последняя комната, с открытой дверью. Внутри горела керосиновая лампа, стояла на полу среди разбросанных коробок.

И в свете лампы он увидел их.

Тихон стоял на коленях. Перед ним, в углу комнаты, сидела она.

Девушка. Молодая, худая, в грязном белом халате, из-под которого виднелась бирка с именем «Света». Волосы спутаны, лицо бледное до синевы. Но глаза... глаза были чёрными. Без белков, без зрачков — просто чернота.

Руки — неестественно длинные, тонкие, как паучьи лапы, лежали на коленях. Она не дышала.

Но она слушала.

— Света, — голос Тихона был тихим, почти спокойным. — Прости. Я искал тебя.

Девушка не отвечала. Сидела неподвижно и смотрела на отца чёрными глазами.

Тихон протянул руку, чтобы коснуться её лица.

И тогда губы её растянулись.

Медленно, неестественно широко, обнажая пасть, полную мелких острых зубов. Это не было улыбкой — просто механическое движение мёртвых мышц, гримаса, застывшая на лице.

И одновременно с этим — звук.

Не смех. Не голос. Что-то другое — сухой, скрежещущий шорох, будто кто-то водил костью по стеклу. Звук шёл не из горла — мёртвая грудь не вздымалась. Он шёл откуда-то изнутри, из сведённых судорогой мышц, из трущихся друг о друга костных пластин, которые мутация привела в движение.

Леша понял: она не смеётся. Она имитирует. Повторяет то, что слышала при жизни, но мёртвое тело может выдавить из себя только этот скрежет.

— Света... — Тихон не отдёрнул руку.

Длинные пальцы схватили его запястье. Поднесли кисть к лицу. И снова этот звук — скрежет, сухой, как шелест костей.

— Иди, — не оборачиваясь, сказал Тихон. — Иди, Леша. Уходи.

— Я не оставлю...

— Это моя дочь. Я обещал её найти. — Тихон посмотрел через плечо. Глаза мокрые. — Я нашёл. Иди. Спаси друга.

Девушка потянула Тихона к себе. Он не сопротивлялся.

Леша сделал шаг назад. Потом ещё один.

Тихон посмотрел на него. Губы шевельнулись — беззвучно, одними движениями.

Спасибо.

Пальцы сомкнулись на его горле.

Без звука.

Леша побежал.

---

Он вылетел из подвала, промчался по коридору, скатился по крыльцу наружу. Солнце било в глаза, трава шелестела под ногами. Он бежал, не разбирая дороги, и только когда упал на колени у воды, понял, что не может отдышаться. Лёгкие рвали воздух, но насытиться не могли. Руки дрожали мелкой противной дрожью, какой не бывает от холода.