Сын Зари. Наследие

— Чтобы предотвратить этот неизбежный взрыв и успокоить её мечущуюся душу, я действовал без слов. Подавшись вперёд, я нежно, но до умопомрачения глубоко поцеловал её в губы, вкладывая в этот жест всю ту непривычную, пугающую меня самого теплоту, что проснулась в моей груди. Камилла на секунду замерла, ошеломлённая этой внезапной лаской.

Прежде чем она успела опомниться и оттолкнуть меня, я разорвал поцелуй и шагнул назад. Магия принца Ада послушно отозвалась на мысленный приказ, и моё тело беззвучно растворилось в стерильной пустоте белого полотна, оставив девушку в абсолютной безопасности моего тайного измерения.

Секунда — и я снова стоял посреди мрачного, пахнущего серой и застарелым страхом коридора Судебного ведомства. Судья вернулся на своё рабочее место, но прежним он уже не будет никогда.

Глава 7. Судья

Души грешников нескончаемой серой вереницей мелькали передо мной: безжалостные убийцы, трусливые воры, вероломные предатели… Скука смертная. Кого-то из них я обыденно отправлял в общие лабиринты страданий — на вечные симуляции вроде того огромного швейного цеха для эгоистичных кутюрье. Но были и те, кто за свои выдающиеся злодеяния удостаивался чести получить персональное, единоличное пекло.

Именно такого мертвеца конвойные стражи Преисподней только что притащили к подножию моего судейского трона.

— Джозеф Грин, подданный Великобритании, тридцать восемь лет, — бесстрастно зачитал я выписку из дела.

«Что ж, достаточно молодой мужчина», — мысленно резюмировал я, бросив холодный взгляд сверху вниз на трясущуюся от первородного ужаса фигуру со смехотворной козлиной бородой.

Причина прибытия в Ад: создатель деструктивной неорелигиозной секты. Этот человек годами одурманивал разум отчаявшихся смертных, провозгласив себя земным мессией и новым живым Богом. Он хладнокровно выкачивал колоссальные деньги из карманов доверчивых прихожан, обещая им взамен мгновенное прощение любых грехов и гарантированное спасение. Его преступление — это идеальный, абсолютный паразитизм на человеческой вере. Создание фальшивой реальности и мошенничество планетарного масштаба, до краёв подпитанное слепой гордыней. Грин украл у людей самое драгоценное, что у них было — их свободную волю, подменив образ Творца своим собственным эго.

Поскольку идеальная система моего Отца всегда наказывает грешника абсолютным выгоранием его же собственного порока, возмездие для Джозефа Грина должно быть безупречно просчитано. Наказание, призванное навсегда лишить его остатков разума. С деталями его преступлений я ознакомился ещё до того, как увидел подсудимого воочию, а теперь, глядя на его трусливое ничтожество, лишь окончательно убедился в верности своего решения.

Я медленно поднялся, и мой строгий, усиленный системной магией голос громом разнёсся по стеклянной сфере суда, заставив вибрировать прозрачные стены:

— Симуляция «Абсолютный Мессия». Таков мой окончательный приговор для Джозефа Грина. Привести в исполнение немедленно.

В ту же секунду Грин провалился не в сырую, тёмную темницу, как ожидал его трусливый разум, а в колоссальный, ослепительно белый, стерильный зал, больше напоминающий футуристический техно-храм. Архитектура этого места подавляла: безупречные глянцевые стены уходили в бесконечность, а сверху лился слепящий неоновый свет, лишающий пространство каких-либо теней. Суть наказания была изящной в своей жестокости. Грин оказался заперт в пустом, замкнутом пространстве, где миллионы цифровых проекций его бывших последователей будут непрерывно, эон за эоном, возносить ему молитвы.

Фаза 1: Информационный голод и фальшивая паства.

Грин обнаружил себя стоящим на головокружительно высоком золотом пьедестале. До самого горизонта, насколько хватало взгляда, перед ним простирался океан коленопреклонённых безликих фигур. Миллионы манекенов смотрели на него со слепым страхом, благоговением и обожанием, протягивая истощённые руки и беззвучно умоляя о спасении.

В первое мгновение эго лжепророка восторжествовало. На его губах заиграла самодовольная улыбка — адская система как будто преподнесла ему на блюдечке именно то, чего он так жадно вожделел на Земле. Сначала его гордыня ликовала, но он и понятия не имел, что симуляция вскоре начнёт требовать от него невозможного — совершать истинные, божественные чудеса, исцелять и спасать.

Но это была лишь приманка. В следующую же секунду активировался заложенный мной системный алгоритм. Миллионы голосов прихожан одновременно, безжалостным цифровым потоком, ворвались прямо в его черепную коробку. В ушах Грина больше ничего не звучало — хор гремел внутри его собственного мозга. Терабайты чужой, нефильтрованной боли, животного страха и отчаяния ежесекундно бомбардировали его сознание. Паства больше не молила — она яростно требовала. Голоса перебивали друг друга, сплетаясь в оглушительный гул: они требовали простить им кровавые убийства, мгновенно исцелить гниющие болезни, воскресить истлевших мертвецов и даровать несметные богатства. Мозг Грина плавился от этой невыносимой ментальной перегрузки.

Оглушённый, он попытался задействовать привычную иллюзию всемогущества. Лихорадочно, как на своих земных проповедях, Грин принялся делать широкие пассы руками, выкрикивая благословения и пытаясь «отпустить» им грехи или сотворить фальшивое чудо. Но в Аду его эго было абсолютным нулём. Система послушно позволяла ему размахивать руками, но пространство оставалось недвижимым. Ничего не происходило. Ни одного чуда. Миллионная толпа внизу начала стремительно разочаровываться. На глазах Грина всеобщее обожание сменилось глухим, зловещим, а затем и яростным ропотом, перерастающим в чистую ненависть обманутых людей.

Фаза 2: Налог на веру (Обратная алчность).

Поскольку на Земле Джозеф сколотил своё состояние на фальшивых обещаниях, продавая воздух в обмен на реальное золото, адская система ввела для него персональный «Налог на веру».

Каждый раз, когда разочарованная, беснующаяся толпа у подножия пьедестала выкрикивала в его адрес оглушительное: «Прости!», системный код запускал необратимую реакцию. С ментального тела Джозефа с корнем, сдирая слои души, вырывался квант его собственной жизненной энергии. Эта сила мгновенно материализовалась прямо в воздухе в виде тяжёлых, раскалённых добела золотых монет. С металлическим звоном они дождём сыпались к его ногам.

Золото, ради которого он лгал всю жизнь, стало его палачом. Монеты пылали первородным адским огнём. Нагреваясь всё сильнее, они начали с шипением прожигать металл его золотого пьедестала. Раскалённого золота становилось всё больше — оно прибывало с каждым выкриком беснующейся паствы, прибывало лавиной, пока бушующий золотой поток не покрыл всё его тело до самого горла. Грин захлёбывался от дикой, неописуемой боли. Тяжёлый драгоценный металл насквозь выжигал его плоть, сплавляясь с костями и высасывая остатки сил. Он истошно умолял толпу замолчать, закрывал уши руками, но симуляция была запрограммирована безупречно. Прихожане кричали всё громче, требуя от своего ложного Бога новых и новых чудес, которых у него никогда не было.

Я устало опустился обратно на трон. Секретарь уже готовил к подаче следующую бархатную папку, но все мои мысли, вопреки профессиональному долгу, упрямо возвращались к беглой самоубийце, запертой на белом полотне моего тайного мира.

Глава 8. Лавка Князя Похоти

Изнуряющие суды наконец закончились. Сбросив с плеч тяжёлую чёрную мантию дьявольского судьи, я намеревался как можно скорее вернуться к Камилле. Внутри всё сильнее разгоралась тревога: я откровенно переживал, что она заперта там совсем одна, в этой звенящей стерильной пустоте белого полотна, дезориентированная и напуганная. Я до сих пор не находил логического ответа на вопрос, зачем вообще стал возиться с этой смертной девчонкой. Но отрицать очевидное было глупо — она прочно, намертво зацепила моё ледяное сердце.

Во мне проснулся какой-то чуждый, постыдный романтический скулёж. Да, моя обсидиановая душа именно скулила, а не пела. Мне было чертовски некомфортно выходить из привычных, выверенных веками рамок своей жизни, ломать устои и предавать собственные взгляды. Я всегда жил так, как надо системе, а не как мне вздумается. Впрочем, «вздумается» мне никогда ничего и не могло — мой разум всегда оставался безупречно строг, математически точен и подчинён сухой логике Отца.

Но раз уж я преступил непреклонный закон Люцифера, я был обязан довести это дело до конца. Только вот до какого? Что именно я должен был сделать? Помочь Камилле? Но в чём конкретно заключается эта помощь? Не жениться же мне на ней, в самом-то деле… Ха-ха-ха. Ну и бредни. Издевательский смешок судьи прозвучал в пустоте кабинета фальшиво и глухо.

Я силой отбросил пустые, ходящие по кругу размышления, резко расправил свои мощные, иссиня-чёрные крылья и рванул вверх, направляясь в один потаённый, скрытый от лишних глаз закуток в глубинах Преисподней.

Там мой дядюшка Асмодей сугубо для души открыл небольшую ювелирную лавку. Ведь Асмодей правил не только похотью — он ведал первородной, безумной роскошью. В этой мастерской Князь Тьмы лично создавал уникальные ювелирные шедевры. Подобных творений невозможно было отыскать во всей обитаемой Вселенной. Я был уверен: даже в заносчивых чертогах Рая светлые ангелы при всём своём старании не смогли бы сотворить нечто более искусное и прекрасное.

Сама лавка Асмодея была произведением готического искусства. Снаружи её фасад был вырезан из монолитного тёмно-пурпурного порфира, а массивные двери отлиты из тяжёлого, матового чёрного золота — редчайшего сплава, который добывали на самых нижних, раскалённых кругах Ада. Витрины защищали стёкла из дымчатого обсидиана, сквозь которые тускло, соблазнительно переливались грани выставленных сокровищ.

Дядюшка, к моей удаче, оказался на месте. Облачённый в безупречный камзол из винного бархата с расстёгнутым воротом, он вальяжно подпирал косяк двери и встретил меня прямо у входа.

— Аарон, мальчик мой! — его глубокий, обволакивающий голос, способный соблазнить саму бездну, разнёсся над тихой улочкой. — Ты нечастый гость в моих скромных чертогах. Я несказанно рад тебе!

— Дядя Асмо, — я приземлился, шумно сложив крылья за спиной, и постарался вернуть лицу судейскую бесстрастность. — На этот раз я пришёл сюда целенаправленно. Мне нужна твоя помощь. Помоги выбрать одно из твоих лучших украшений. В подарок…

Асмодей замер. На его порочно-красивом лице медленно расплылась проницательная ухмылка, а в янтарных глазах сверкнул лукавый огонёк.

— Так-так-так, я всё понял! — Князь Роскоши заговорщически подмигнул мне. — Та загадочная демонесса, с которой ты так неистово и страстно кружился на отцовском балу… Она всё-таки заслужила мою самую искусную цацку?

Я почувствовал, как краска приливает к моим скулам.

— А откуда ты…

— Мой дорогой мальчик, — Асмодей заливисто, искренне рассмеялся, похлопав меня по плечу ладонью, унизанной перстнями. — Неужели ты думал, что я за эоны своего существования не замечу, что мой маленький племянник Аарон наконец-то вырос? И, кстати говоря, по уши влюбился?

От его слов моё сердце непривычно, болезненно ёкнуло и пропустило тяжёлый удар. Влюбился? Я? Судья Ада влюбился в подсудимую грешницу-самоубийцу? От этой мысли внутри всё похолодело.

— Ни слова больше, Аарон. Не надо рассказывать мне дежурные басни о том, что это запоздалый подарок для Астарты. Я всё прекрасно понял по твоему взгляду, — дядюшка снисходительно улыбнулся и элегантным жестом распахнул передо мной тяжёлую дверь из чёрного золота. — Проходи.

И мы прошли внутрь его ювелирного святилища.

Интерьер лавки ошеломлял своей изысканной, тёмной эстетикой. Стены были затянуты шёлком цвета запёкшейся крови, а вдоль них выстроились витрины из проклятой платины — металла, который не поддавался обычному огню, но плавился лишь от жара чистой страсти. На бархатных подушечках покоились сокровища: тончайшие ожерелья из лунного и звёздного серебра, которое Асмодей лично контрабандой добывал из межзвёздных просторов, филигранные браслеты, инкрустированные каплями живой застывшей магмы, и кольца, которые оплетали редкие, меняющие цвет александриты и кровавые рубины. Каждое изделие дышало едва уловимой, манящей демонической магией.

Мой взгляд мгновенно зацепился за одно-единственное украшение, затмившее собой всё остальное вычурное великолепие лавки. Это был изящный кулон на невесомой витой цепочке из чернёного звёздного серебра.

Центром композиции служил потрясающий, крупный изумруд редчайшей огранки «бриолет». Камень имел безупречную форму капли и обладал столь чистым, пронзительным внутренним сиянием, что казался живым источником первозданного света. Эту драгоценную каплю со всех сторон ювелирно, с помощью тончайшей серебряной филиграни, обнимали изогнутые, гибкие веточки плакучей ивы, покрытые благородной тёмной патиной.

Я замер перед витриной, не в силах отвести глаз, и подумал про себя: «Я до сих пор не знаю, от какого невыносимого земного горя так сильно иссушилась и сломалась душа Камиллы. Я не знаю, какая тьма заставила её оборвать собственную жизнь. Но если в её новой, посмертной реальности на её ресницах когда-нибудь и появится слеза… пускай она будет только такой. Ювелирной, драгоценной, светящейся изумрудным теплом — под стать её невероятным зелёным глазам».

— Ни слова больше, я всё понял! — с искренним триумфом вскрикнул Асмодей.

Он ловко извлёк из-за витрины серебряный кулон и аккуратно уложил его в миниатюрную шкатулку, искусно вырезанную из ценного дерева и покрытую глянцевым чёрным лаком. Внутри неё покоилась мягкая подушечка из благородного алого бархата, на которой изумрудная капля вспыхнула с новой, ещё более гипнотической силой.

— Спасибо тебе, дорогой дядюшка, — негромко произнёс я, бережно принимая драгоценный футляр.

— Аарон, послушай меня, — внезапно перебил меня Асмодей. Его весёлый, вкрадчивый тон мгновенно испарился. Голос Князя Похоти стал непривычно сухим, глубоким и пугающе серьёзным. — Когда-то очень давно твой Отец прошёл через персональные круги ада, выдержал страшные испытания и буквально с боем отвоевал свою любовь. Твою Маму. Я бы искренне не хотел, чтобы ты повторял его опасный, полный боли путь… Но я слишком хорошо тебя знаю. И я знаю, что твоя избранница — далеко не демонесса.

Я резко дёрнулся, готовый яростно отрицать очевидное, но Асмодей властно вскинул руку:

— Постой, дай мне договорить. Не пытайся оправдываться передо мной. Если ради неё тебе понадобится бороться — борись без страха. Понадобится умереть — умри, но не сдавайся. Нужно будет пойти напролом против воли самого Отца — иди и круши его правила! Ничто и никто во всей Вселенной не должен помешать тебе обрести и защитить свою любовь. Даже если эта любовь… к смертной девочке, которую ты тайком провёл на адский карнавал.

В янтарных глазах дяди на долю секунды блеснула чистая, почти отцовская гордость и теплота. Не дав мне вставить ни слова и не желая заставлять меня сгорать от стыда или подбирать фальшивые отговорки, Асмодей плавно отступил назад и буквально растворился в полумраке между переливающихся прилавков со своими проклятыми украшениями. Был Князь Тьмы — и нет его. Лишь едва уловимый шлейф аромата дорогого табака и мускуса напоминал о его присутствии.

Я остался один. Крепко сжав лаковую шкатулку, я расправил крылья. Моё сердце разрывалось от дикой смеси леденящего страха перед гневом Люцифера и абсолютно безумного, окрыляющего вдохновения. С этой первородной бурей в груди я сорвался с места и устремился обратно, в белую стерильную пустоту к Камилле.

Глава 9. Смерть

Наконец я вновь оказался в своём эфемерном пространстве-холсте. Пока я летел сюда, разум рисовал самые жуткие картины: я думал, Камилла мечется от страха, плачет или доведена до отчаяния затянувшимся одиночеством. Я был внутренне готов к очередному громкому скандалу или буре её кошачьего гнева.

Но реальность оказалась иной. Я застал её тихой, почти безжизненной птицей, сидящей прямо на ослепительно белом полу. Она медленно, заворожённо водила своей изящной фарфоровой ладонью по пустоте, словно пыталась наощупь отыскать невидимые границы этого безупречного холста. В этом движении было столько хрупкой грации, что у меня перехватило дыхание.

Увидев, как из воздуха материализуется мой силуэт, Камилла не вздрогнула. Она лишь устало, немного грустно улыбнулась. Я безмолвно шагнул ей навстречу, опустился на колени и сел рядом, наплевав на величие судейского статуса.

— Ты всё-таки пришёл… — её голос прозвучал как тихий выдох облегчения. — Значит, мне теперь не придётся сойти с ума в этих бесконечных белилах.

— Прости, что заставил ждать, — искренне произнёс я, и в моих интонациях проскользнула чуждая для принца Ада мягкость. — Сегодня были особенно тяжёлые, изнуряющие суды. Система не прощает задержек.

Камилла медленно повернула ко мне голову.

— А что будет дальше? — в её голосе задрожали надломленные нотки. — Где теперь моё истинное пристанище?

Она спросила это, и в её глазах-изумрудах, налившихся глубоким тёмно-зелёным оттенком, блеснули кристально чистые слезинки. Сердце в моей груди пропустило удар — я вспомнил о лаковой шкатулке с кулоном Асмодея, покоящейся в потайном кармане, но решил не прерывать момент.

— Для начала мне нужно разобраться, почему ты вообще попала в чертоги Преисподней, — я заглянул в самую глубину её пронзительного взгляда и аккуратно, стараясь не спугнуть, взял её за маленькую руку. — Расскажи мне свою историю. Без утайки.