Тихие знаки

Не через диктофон. Напрямую.

Слабый. Точно детский плач, пропущенный через слой воды и камня. Не звук ушами, а вибрация в самой кости, в зубах.

…помоги…

Яся замерла, не дыша. Это было внутри колодца.

…не могу найти…

Голос был девчачий, тонкий, полный такой щемящей тоски, что у Яси сжалось сердце. Она наклонилась над решёткой, вглядываясь в чёрную глубину. Пахло сыростью и мхом.

– Кто там? – тихо позвала она, чувствуя себя полной дурой.

В ответ – лишь усилившаяся вибрация, похожая на рыдания. И чётче, яснее:

…сережку… мою сережку… украли… без неё я не могу… уйти…

Легенда всплыла в памяти сама собой. Бабушка одной из её однокурсниц, коренная жительница островов, любила рассказывать страшилки. Про девушку Анечку, дочь водовоза, которая уронила в колодец жемчужную серёжку – подарок возлюбленного – и так расстроилась, что упала вслед за ней и утонула. С тех пор её дух стережёт «Карту Шёпотов» – тайную схему всех подземных ключей и родников района. А серёжка – ключ к этой карте.

Яся раньше думала, это просто байка. Теперь, с холодом, ползущим по спине, она думала иначе.

– Где она? Серёжка? – спросила она, уже тише, почти шёпотом, будто боялась спугнуть.

Волна отчаяния ударила снизу, такая сильная, что у Яси закружилась голова.

…Он… Беззвучный… в тёплой темноте… где пар… и светящиеся червячки… он спит… но стережёт…

Картина возникла в воображении сама: затопленные подвалы, пар, тусклое свечение. Старая баня? На островах их было несколько, но заброшенная и затопленная одна – «Баня на Зелёном», у самого края района.

– Я попробую, – сказала Яся в решётку, не зная, обещает она или просто констатирует факт. – Но как мне её забрать?

Тишина. Потом, еле уловимо, словно дуновение:

…спой… ему… колыбельную… самую тихую… он голоден до звуков… но сон любит больше…

И всё. Вибрация стихла. Остался лишь обычный, печальный гул спящего места. Яся отодвинулась от колодца, дрожащими руками выключила диктофон. Задание от призрака. Прекрасно.

«Беззвучный». Это то же самое, о чём говорил Шишок? Слуга Архивариуса? Он охраняет серёжку в затопленной бане. Нужно пойти туда и… спеть ему колыбельную.

Мысли путались. Это было безумием. Опасным, безрассудным безумием.

Она собрала вещи и пошла прочь, не глядя по сторонам. Ноги сами понесли её к консерватории, к единственному месту, где она сейчас могла найти хоть какую-то опору.

В пустом классе после занятий она застала Георгия Леонидовича. Он разбирал почту, ворча себе под нос.

– Опять? – спросил он, не глядя, когда она остановилась на пороге.

– Я слышала голос. В колодце на Серебряной, – выпалила Яся.

Он медленно положил конверт, поднял на неё взгляд.

– И?

Она рассказала. Всё. Про серёжку, про карту, про баню и Беззвучного. Про колыбельную.

Шишок слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал, постукивая пальцами по столу. Звук был чёткий, сухой, как метроном.

– «Баня на Зелёном», – наконец произнёс он. – Там давно не ступала нога. Говорят, грунтовые воды поднялись, затопили нижний ярус. И… да. Это место силы. Отрицательной. Там может быть ловушка. – Он посмотрел на неё. – Ты решилась?

– А что, если я не пойду? – спросила Яся, уже зная ответ.

– Тогда голос в колодце будет звать ещё сто лет. А Карта Шёпотов так и останется легендой. Район потеряет шанс. – Он помолчал. – Но иди не одна. Один в таких местах – пир для того, кто питается тишиной. Он выпьет все твои звуки, и ты станешь пустым местом.

– С кем идти? – с горькой усмешкой спросила Яся. – Саня-саксофонист? Он будет орать джаз, пока мы не утонем.

– Не с ним, – отрезал Шишок. Он порылся в ящике стола и достал потрёпанную визитку. На ней не было имени, только адрес: «Нотная лавка, пер. Аргомакский, 5». – Пойди сюда. Спроси Часовщика. Скажи, что от меня. Там бывают… подходящие люди.

Яся взяла визитку. Бумага была шершавой, старой.

– А что мне петь? Ему? Беззвучному?

Георгий Леонидович встал, подошёл к роялю. Не садясь, он взял один-единственный аккорд – ля-минор, тихо, педалью. Звук получился необычайно глубоким, уходящим вниз, как в ту самую колодезную глубь.

– Не пой. Прошепчи. Самое простое. Ту мелодию, которую ты слышишь, когда абсолютно одна и тебе не страшно. Ту, что звучит у тебя в голове вместо мыслей. У каждого она своя. Это и есть самая сильная колыбельная – колыбельная для самой себя. Если ты сможешь поделиться ею… может, и его усыпишь.

Он закрыл крышку рояля с тихим стуком.

– И возьми с собой не скрипку. Что-нибудь… металлическое. Колокольчик. Камертон. Чтобы, если что, могла создать резкий, чистый звук. Разорвать тишину.

Яся кивнула, сжав визитку в кулаке. Страх был. Но под ним – настойчивое, звенящее любопытство. И ответственность. Голос доверился ей.

Через час она стояла перед «Нотной лавкой». Окно было заставлено пыльными футлярами и стопками старых партитур. Над дверью висел колокольчик. Она позвонила и вошла.

Внутри пахло пылью, деревом и лаком. За прилавком сидел худой мужчина в жилетке и с лупой в руке, что-то рассматривая. Он поднял голову.

– Закрыто, – сказал он безразлично.

– Меня прислал Георгий Леонидович. Шишок, – выдавила Яся. – Мне нужен Часовщик.

Взгляд мужчины изменился. Стал пристальным, оценивающим. Он отложил лупу.

– Шишок, говоришь? – Он покачал головой. – Значит, дело серьёзное. Я и есть Часовщик. Зови дядей Стёпой. Что случилось?

Она снова рассказала. Кратко. Про колодец, серёжку, баню.

Часовщик слушал, потирая переносицу.

– Беззвучный в старой бане… Логично. Там всегда был сильный звуковой резонанс от пара и воды. Идеальная ловушка для такого типа. Колыбельная… – Он хмыкнул. – Оригинально. Но один я с тобой не пойду. Мне мои часы дороги. – Он обернулся и крикнул вглубь лавки: – Лёха! Выходи, есть работёнка!

Из-за стеллажа появился парень. Лет двадцати пяти, в потрёпанной кожанке и с гитарным чехлом за спиной.

– Опять ты, – сказал он, увидев Ясю, и ухмыльнулся. – Уже с тени на призраков перешла?

Яся смутилась.

– Вы знакомы? – удивился Часовщик.

– Мимоходом, – отозвался Лёха. – В чём дело?

Часовщик вкратце объяснил.

– Баня? Затопленный подвал? Беззвучный? – Лёха присвистнул. – Звучит как название плохого альбома. Но скучно не будет. Я в деле. – Он взглянул на Ясю. – А ты не струсишь? Там темно и мокро.

– Нет, – твёрдо сказала Яся, хотя внутри всё сжалось. – Мне нужно.

– Ну, раз надо, значит надо, – Лёха пожал плечами. – Когда идём?

– Сейчас, – сказала Яся. Ждать было невыносимо. Каждая минута отсрочки казалась предательством того тихого голоса из колодца.

Через полчаса они стояли перед заколоченной дверью «Бани на Зелёном». Дом был низкий, приземистый, весь в диком винограде. Окна первого этажа были наглухо забиты фанерой.

Лёха ловко выдернул несколько гвоздей ломиком, который принёс с собой.

– Профессионал, – усмехнулся он на её взгляд. – Иногда нужно тихо проникнуть в подвал на репетицию.

Дверь со скрипом поддалась. Внутри пахло плесенью, сыростью и холодным камнем. В слабом свете из открытой двери Яся увидела большой зал с обвалившейся штукатуркой. В дальнем углу зиял провал – лестница, уходящая вниз, в чёрную воду, которая отражала скупой дневной свет.

– Вот и наш бассейн, – мрачно пошутил Лёха, включая мощный фонарь. Луч выхватил из темноты кафельную стену, обросшую чем-то слизким. Вода была неподвижной, маслянисто-чёрной.

И тут Яся услышала. Не голос. Другое. Почти неслышный, но оттого ещё более жуткий звук поглощения. Как будто само пространство впитывало любой шум, не давая ему родиться эхом. Тишина здесь была неестественной, тяжёлой, как свинцовый колпак. Её собственное дыхание казалось невыносимо громким.

– Чёрт, – тихо выругался Лёха. Его шёпот прозвучал приглушённо и тут же умер, не отозвавшись. – Здесь действительно тихо. Слишком тихо.

Яся кивнула, не в силах говорить. Она вытащила из кармана маленький латунный камертон и колокольчик, который взяла в лавке у Часовщика.

Лёха осветил воду. Глубина была метра полтора. На дне, среди обломков плитки, что-то тускло блеснуло. Серёжка? Но между ними и этим местом, прямо под поверхностью воды, висело… нечто.

Это была бледная, размытая тень. Человеческая, но без черт. Как будто кто-то вырезал фигуру из самого воздуха, оставив после себя пустоту в форме человека. Вокруг неё вода была абсолютно неподвижна, и свет фонаря не отражался, а словно вяз в этой пустоте.

Беззвучный.

Он спал? Или просто ждал?

Яся сделала шаг к воде. Лёха схватил её за локоть.

– Ты чего? – прошептал он, и в его голосе впервые прозвучала тревога.

– Нужно спеть, – также шёпотом ответила она. – Колыбельную.

Она закрыла глаза, отсекая мрак, сырость, страх. Вспомнила совет Шишка. Ту мелодию, что звучит в голове, когда тихо и не страшно. У неё это была не мелодия, а скорее… звуковой узор. Переливчатый, как свет на воде, тихий, как дыхание спящего. Она никогда не пыталась его озвучить.

Сначала просто про себя. Потом губы сами начали шевелиться. Не пение. Шёпот. Едва слышный поток бессмысленных, плавных слогов, повторяющих тот внутренний узор.

Ла-а-а-ли… ло-ом… си-и-ла-а-ан…

Звук её шёпота, обычно такой нежный, здесь тут же впитывался тяжёлой тишиной. Но она чувствовала, как вибрация идёт от неё, расходится по воде. Беззвучная фигура под водой дрогнула. Словно потянулась на звук, как растение к свету.

Яся продолжала, вкладывая в шёпот всё, что могла: тепло, покой, сон. Она представляла, как эти звуки, как мягкие нити, опутывают спящего, убаюкивают его.

Фигура зашевелилась медленнее. Контуры её стали ещё более размытыми, неопределёнными. Казалось, она растворяется в воде.

– Сейчас, – прошептал Лёха. Он уже снял ботинки и закатал джинсы. – Как только он рассосётся, я ныряю.

Яся кивнула, не прерывая своего странного напева. Голос начинал саднить от непривычного шёпота.

Беззвучный стал почти невидим. Лёха, не дожидаясь, осторожно вошёл в ледяную воду, сморщился и, сделав глубокий вдох, нырнул.

Тишина сжалась, стала напряжённой. Яся видела, как пузыри воздуха поднимаются к поверхности там, где он скрылся. Прошла секунда. Две. Десять.

Паника снова подступила. Что, если он не выплывет? Что, если Беззвучный проснётся?

И тут Лёха вынырнул, фыркая и отплёвываясь. В поднятой руке он сжимал маленький, тусклый предмет.

– Нашёл! – выдохнул он, выбираясь на сушу. – Чёрт, там холодно как в склепе!

Яся оборвала свой шёпот. Взглянула на воду. Пустота, где был Беззвучный, медленно заполнялась обычной темнотой. Но ощущение давящей тишины ослабло. Теперь это была просто тишина заброшенного места.

Она взяла из его дрожащей руки серёжку. Простая серебряная петля с одной потускневшей жемчужиной. Казалось невероятным, что из-за этой безделицы сто лет тосковал дух.

– Спасибо, – тихо сказала она Лёхе.

– Не за что, – отозвался он, отжимая штанину. – Но в следующий раз, если позовёшь в кино или на концерт, будет приятнее.

Они выбрались на улицу. Свет дня, даже серый, показался ослепительным. Обычные звуки города – гул, голоса, лай собаки – прозвучали как торжествующий хор.

– И что теперь? – спросил Лёха, надевая ботинок. – Отнесёшь этой барышне в колодец?

– Да, – сказала Яся, сжимая серёжку в кулаке. Она чувствовала её слабую, едва уловимую вибрацию – отзвук воды, тоски и обещания. – Теперь она покажет путь.

Она смотрела на старую баню, и ей вдруг стало ясно: она только что спела колыбельную существу из кошмаров. И это сработало. Магия была не в громких заклинаниях, а в правильном шёпоте, поданном в нужное время. И в том, чтобы не бояться замочить ноги.

Лёха взвалил гитару на плечо.

– Ну, раз всё хорошо кончилось, я пойду. У меня репетиция. – Он сделал пару шагов и обернулся. – Эй, Ясь. Ты крутая. Если что – знаешь, где меня искать. В «Нотной лавке» или на Мосту Поцелуев. Я там часто тусуюсь.

Он ушёл, насвистывая какую-то блюзовую мелодию. Его свист звонко разносился по тихому переулку, не встречая сопротивления.

Яся ещё раз взглянула на жемчужину. Она была ключом. От Карты. От следующего шага.

«Прислушайся к музыке, – сказал ей сегодня утром голос из колодца. – Даже самой тихой».

Она прислушалась. И тишина начала раскрывать свои секреты.

Глава 5. Знак на Стене

Ощущение было таким же, как в Фантомном Лабиринте: внутренний компас сходил с ума. Лев стоял посреди обычного, ничем не примечательного двора в Каменистых островах и чувствовал, как у него под кожей зудит. Здесь был мощный сбой. Очень мощный. Не мимолётный, как поцелуй теней, а постоянный, как незаживающая рана в реальности.

Он медленно поворачивался на месте, снимая на телефон всё подряд: ржавые качели, облупленную штукатурку, кота на заборе. Ничего. Но зуд усиливался, когда он смотрел на глухую торцевую стену пятиэтажки. Стена была покрыта граффити – небрежными тэгами и унылым портретом какого-то рэпера. И прямо посередине, поверх всего этого, кто-то вывел краской не цветной, а странной, матово-серой, один-единственный символ.

Руна.Та самая, что он видел в тупике Лабиринта. Только здесь она была живой.

Она не меняла цвет. Она… пульсировала. Не светом, а самим своим присутствием. Взгляд соскальзывал с неё, но периферийное зрение ловило мерцание, будто символ дышал. Лев поднял камеру, навёл. На экране руна была статичной, но вокруг неё, как корона, плясали цифровые артефакты, полосы и помехи. Сама камера не могла это обработать.

«Резонанс», – промелькнуло в голове. Слово пришло само, из ниоткуда.

Он сделал шаг ближе, забыв об осторожности. И тут увидел её.

У стены, прямо под пульсирующей руной, стояла девушка. Лет его, наверное. Темные волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. За спиной – футляр, похожий на чехол от скрипки или альта. И она… прижалась ухом к граффити, закрыв глаза. Её лицо было сосредоточенным, почти болезненным, будто она прислушивалась к чему-то очень тихому и очень важному.

Лев застыл. Он привык быть единственным странным в своих исследованиях. Видеть кого-то ещё, кто явно взаимодействовал с аномалией, было шоком. Его мозг лихорадочно работал: «Она видит это? Или она просто музыкант, ищущий акустику? Нет, при чём тут тогда стена?»

Он осторожно кашлянул.

Девушка не шелохнулась. Как будто не услышала. Или проигнорировала.

– Эм… – начал Лев. – Всё в порядке?

На этот раз она вздрогнула и резко отстранилась от стены, повернувшись к нему. Глаза – большие, серо-зелёные – были широко раскрыты, в них читалась не испуганная, а острая, анализирующая настороженность. Как у учёного, которого оторвали от открытия.

– Что? – её голос был низковатым, немного хрипловатым от напряжения.

– Я… – Лев запнулся, указывая на стену. – Ты это… видишь?

Она медленно перевела взгляд с него на руну и обратно. Её лицо ничего не выражало.

– Вижу? – она произнесла слово так, будто проверяла его на вкус. – Нет. Я это слышу.

Лев почувствовал, как у него ёкнуло внутри. Не «это просто граффити» или «отстань». А «слышу».

– Слышишь? – переспросил он, не веря. – Что ты можешь слышать от стены?

– Она гудит, – коротко ответила девушка. Её взгляд снова стал оценивающим. – Низко. На ноте «ре-бемоль». Но это не просто звук. Это… призыв. Или сигнал бедствия. Ты разве не чувствуешь?

Лев посмотрел на пульсирующую руну. Чувствовал ли он? Да. Зуд, давление, визуальную рябь. Но звук? Ничего.

– Я чувствую другое, – сказал он честно, решаясь на риск. – Я это вижу. Она мерцает. Как будто мигает. Но не для всех.

Молчание повисло между ними, густое и значимое. Девушка изучала его так пристально, что ему стало не по себе.

– Покажи, – наконец сказала она.

– Что?

– Что ты видишь. На телефоне. Ты же снимал.

Лев, колеблясь, достал телефон, нашёл последнее фото. Руна на экране была окружена сонмом цифровых червей – артефактами сжатия, которых там быть не должно. Он протянул ей.

Она взяла телефон, и её брови поползли вверх. Она не стала спрашивать про фотошоп. Она просто кивнула, как будто что-то подтвердила.

– Значит, так, – прошептала она. – Два чувства. Одно явление.

– Какое явление? – быстро спросил Лев, чувствуя, как нарастает возбуждение. Он не один.

– Не знаю, как это назвать, – она вернула телефон. – Но оно повсюду. И оно… угасает. А кое-где его вырезают. Словно скальпелем.

Лев вспомнил леденящую тишину тупика, немую лестницу, о которой она вряд ли знала.

– Тихая охота, – неожиданно для себя сказал он.

Девушка резко посмотрела на него.

– Что?

– Так я это называю. Кто-то охотится за… этим. За аномалиями. За глюками. Или за тем, что их создаёт. И делает всё тихо. Чтобы никто не заметил.

Он увидел, как в её глазах вспыхивает понимание, а потом – тень страха.

– Да, – выдохнула она. – Охота. И мы, получается… свидетели. Или следующая дичь.

Они стояли друг напротив друга, и впервые за долгое время Лев чувствовал не одиночество, а странное товарищество по несчастью. Или по призванию.

– Меня Лев зовут, – сказал он.

– Яся.

– Ты часто такое находишь? – спросил он, кивая на стену.

– Чаще, чем хотелось бы. Или реже, – она пожала плечами. – Ты первый, кого я встретила, кто… кто тоже в теме.

– Я тоже, – признался Лев. Он хотел спросить про её «слух», про скрипку, но что-то удержало. Вместо этого он указал на руну. – Что будем делать с этим?

– Ничего, – сказала Яся. – Это не источник. Это симптом. Как температура. Лечить надо причину. – Она посмотрела куда-то за его спину, и её лицо снова напряглось. – Нам надо уходить.

– Почему?

– Потому что когда я сосредотачиваюсь на таком сильном сигнале… я перестаю слышать всё остальное. В том числе – приближающуюся тишину.

Лев не понял, но инстинктивно обернулся. Двор был пуст. Солнце скрылось за домами, растянув длинные, уродливые тени от труб и пожарных лестниц. И эти тени… они были гуще, чем должны быть. Более чёрные. И они не просто лежали – они, казалось, слегка шевелились, набегая друг на друга, как масляные пятна.

– Тени, – пробормотал он. – Они сегодня активные.

– Это не просто тени, – тихо сказала Яся, уже беря его за локоть и оттягивая от стены. – Это отсутствие. Места, где звук и свет глохнут. Иди.

Её прикосновение было неожиданным, но твёрдым. Лев позволил ей повести себя к арке выхода. Он оглянулся на руну. В сгущающихся сумерках она пульсировала теперь явственнее, как тревожный маяк.

Когда они вышли на освещённую улицу, Яся отпустила его руку. Обычные вечерние звуки – музыка из кафе, смех, гул моторов – обрушились на них, как спасительный ливень после засухи.

– Спасибо, – сказал Лев, хотя не был уверен, за что.

– Не за что. Просто в следующий раз, когда пойдёшь на «охоту», не стой спиной к пустоте, – она поправила ремень футляра на плече. В её интонации не было упрёка, скорее усталая констатация факта.

– А как ты узнала? – не удержался он.

– У меня хороший слух, – она усмехнулась, и это было первое проявление чего-то, кроме настороженности. – И я уже однажды столкнулась с тем, что делает тишину. Не хочу повторения.

Она собралась уходить.

– Подожди, – сказал Лев, чувствуя, что если он её сейчас отпустит, то этот шанс, этот мостик в нормальность среди безумия, может исчезнуть навсегда. – Может… обменяемся контактами? Если что-то ещё найдём… странное. Чтобы не быть «одной дичью».

Яся смотрела на него, и он видел внутреннюю борьбу: осторожность против того же самого одиночества, которое глодало его.

– Дай свой номер, – наконец сказала она. – Я позвоню. Если что.

Он продиктовал. Она набрала на своём телефоне, но не стала звонить.

– Ладно, Лев. Будь осторожен. И… смотри не только глазами.

– А ты слушай не только ушами, – парировал он.

На её губах дрогнуло что-то вроде улыбки. Кивок – и она растворилась в вечернем потоке людей, шагая быстро и легко, как человек, который знает, куда идёт.

Лев остался стоять, ощущая на ладони призрачное тепло её прикосновения. В голове гудело от нового знания: он не один. Есть тот, кто слышит тишину. И она только что спасла его от чего-то, чего он даже не разглядел.

Он посмотрел на экран телефона. Рядом с папкой «Код_2: Лабиринт» он создал новую: «Код_3: Резонанс». И сохранил новый контакт: «Яся. Слышит тишину».

Мир всё ещё был полон сбоев. Но теперь, глядя на удлиняющиеся тени, Лев знал – где-то есть пара других ушей, которые тоже их слышат. И это меняло всё. Охота только начиналась, но теперь у дичи появился напарник.

Глава 6. Нейтральная территория

Сообщение от Льва пришло на следующий день, ближе к вечеру.

«Нашёл ещё один “симптом”. Руна на стене старого здания почты. Если интересно – можем посмотреть. И… может, ты знаешь место, где про это можно поговорить не на улице?»

Яся уставилась на экран, переваривая «нашедший симптом» и это осторожное «может, ты знаешь». Она знала. После вчерашнего ей было ясно: играть в одиночку с тенями и Беззвучными – самоубийство. Нужны союзники. И информация.

«19:00 у фонтана на Серебряной. Отведу тебя в одно место», – ответила она, не раздумывая.

Лев уже ждал, когда она подошла. В рюкзаке за спиной у него торчал штатив, он выглядел одновременно сосредоточенным и немного потерянным.

– Привет, – сказал он, и в его глазах мелькнуло облегчение, что она пришла.

– Привет. Показывай свою находку, – без предисловий сказала Яся. Ей нужно было понять, насколько он вообще может быть полезен.

Он повёл её к старому зданию почты, теперь занятому каким-то банком. На глухой боковой стене, в самом низу, почти у земли, была та же руна. Слабее, чем вчерашняя. Лев сфотографировал её на камеру, показал экран. Снова артефакты, снова мерцание в цифровом шуме.

– И что ты слышишь? – спросил он.

Яся присела, прислонила ладонь к холодному камню. Закрыла глаза. Звук был едва уловим, как биение сердца сквозь толщу подушки – глухое, аритмичное.

– Она умирает, – сказала она, поднимаясь. – Источник, который её питал, почти иссяк. Как будто… высосали.

Она увидела, как Лев побледнел.

– Высосали. Точно. Вчерашняя была сильнее. Та, что я видел неделю назад в другом месте – ещё сильнее. Они слабеют.

– Или их делают слабее, – поправила Яся. – Пойдём. Тебе нужно кое-что увидеть. И услышать.

Она повела его в сторону Аргомакского переулка. По пути они молчали, но это молчание было не неловким, а сосредоточенным. Они оба сканировали пространство: он глазами, она – слухом. Город звучал как обычно, но в этой симфонии Яся улавливала фальшивые ноты: участки приглушённого звука, как будто покрытые акустическим войлоком.

– Сюда, – она свернула в узкий, тёмный проход между домами. На двери с потёртой краской висел всё тот же колокольчик. Яся позвонила и вошла.

Лев последовал за ней, ошеломлённо оглядываясь. «Нотная лавка» в этот вечер была полна. И не клиентами.

За стойкой, как и в прошлый раз, сидел Часовщик, дядя Стёпа, и что-то ковырял отвёрткой в разобранном будильнике. У стеллажа с пыльными фолиантами стояла немолодая, но очень яркая женщина с седыми, коротко стриженными волосами и в фартуке, испачканном землёй, – флористка, тётя Галя. В углу, на табурете, сидела худенькая девочка лет двадцати с лихим ирокезом и разрисовывала баллончиком старый саквояж – это была Художница, Варя. И, прислонившись к прилавку с чашкой чая, был Лёха-музыкант.

Все они подняли глаза на вошедших. Варя оценивающе свистнула. Лёха ухмыльнулся.

– О, а вот и наша ищейка с идеальным слухом! – крикнул он. – И привела кого-то. Новенький?

– Это Лев, – коротко представила Яся. – Он тоже видит. Только по-другому.

Часовщик отложил отвёртку и протёр руки тряпкой.

– Видит? Что именно, юноша?

Лев, кажется, был ошеломлён этой странной компанией. Он нерешительно вытащил телефон, открыл галерею с фотографиями рун и артефактов, протянул Часовщику.

Тот внимательно посмотрел, затем передал телефон Варье. Та скривилась.

– Ух ты. Цифровой некромант. Камера ловит то, что глаз уже не фиксирует. Интересно.

– Он называет это «сбоями», – добавила Яся. – И говорит, что они повсюду, но становятся слабее. Как будто кто-то их «высасывает».

В лавке воцарилась тишина. Даже Лёха перестал ухмыляться.

– Высасывает, говоришь? – тихо проговорила Флористка, тётя Галя. Она подошла ближе, и от неё пахло мокрой землёй и геранью. – И ты это видишь, мальчик? Видишь, как краска мира тускнеет?

Лев кивнул, не в силах вымолвить слова. Казалось, он наконец-то оказался среди людей, которые его понимают, и от этого он онемел.