Тихие знаки

Wise Owl

Тихие знаки

Пролог

Каждый город, доживший до седых волн, рождает свои мифы. Говорят, в давние времена река Нева пела так громко, что её было слышно в пригородах. Говорят, брусчатка Невского помнила шаг каждого, кто по ней прошёл, и в тишине ночи могла повторить эту поступь – пугая сторожа или пьяного поэта. Говорят, в шпилях жили ветры-повесы, воровавшие у девушек вздохи, а в гранитных львах дремала память самого камня.

Но это было давно. Мифы устаревают. Город взрослел, обрастал сталью и стеклом, и старые голоса один за другим смолкали, заглушённые гулом метро и воем сирен. Магия не умерла – она испугалась. Она спряталась. Она стала тихой.

Она стала трещиной в витрине, складывающейся в узор, похожий на руну «не замечай». Она стала эхом во дворе-колодце, повторяющим забытый детский стишок. Она стала тенью, которая, если её не видеть боковым зрением, иногда шла не за своим человеком. Она стала дефектом плёнки, глюком навигатора, странной находкой в кармане старого пальто.

И появились те, кто это замечал. Не герои с мечами, а чудаки. Наблюдатели. Слухачи. Девочка, слышавшая в гудке теплохода ноту «ля» такой чистоты, что у неё слезились глаза. Мальчик, видевший, как голубиная стая на рассвете выстраивается в идеальный, невозможный треугольник на пять секунд, а потом рассыпается. Старик, чьи часы шли точно только в одном дворике. Их считали мечтателями, странными, «не от мира сего». Они и правда были не от этого мира. Они были от его изнанки.

А на самой изнанке, в пространстве между забытой датой и стёртой надписью, уже шевелилось нечто другое. Не миф, а его антипод. Не память, а её отсутствие, обретшее форму и голод. Оно не спешило. Оно ждало, когда последний звонкий мост замолчит, когда последний хранитель шёпота ослепнет. Оно пожирало тишину, оставшуюся после забытых мелодий, и называло это прогрессом.

И вот уже был почти забыт район Семи Ветров, где флюгера пели хором. Вот уже начал затихать, сбиваясь с ритма, район Каменистых островов – последний, где мостовые ещё помнили цокот конских копыт, а стены хранили тепло печных труб.

Никто не объявлял войну. Войны за тишину не объявляют. Их просто однажды замечают – по внезапной пустоте в знакомом месте, по чувству, будто из кармана памяти выпала какая-то мелкая, но важная вещица. И тогда остаётся только одно: попытаться расслышать последний шёпот и разглядеть последнюю тень, прежде чем они исчезнут навсегда.

Потому что если смолкнут все шёпоты – воцарится не тишина, а немота. И если развеются все тени – останется не свет, а ослепительная, беспросветная пустота.

Глава 1. Аномалия на Мосту Поцелуев

Камера в телефоне Льва была его щитом и его исповедью. Мир через объектив был проще: можно было поймать кадр, рассмотреть его, и только потом решать, что с ним делать. А еще через камеру все эти… странности казались почти нормальными. Почти.

Сегодняшний «глюк» висел над Мостом Поцелуев. Вернее, не над, а под. Лев прислонился к холодному гранитному парапету, нацелив объектив на гуляющие парочки внизу, на набережной. Солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные, удивительно чёткие тени. И вот они, эти тени, вели себя неправильно.

Пара остановилась, обнялась. Тени слились в одно пятно. Стандартно. Но вот парень что-то сказал, девушка засмеялась и слегка отстранилась. И их тени… их тени этого не сделали. Они задержались в объятии на лишнюю секунду. А потом – Лев едва не выронил телефон – тень парня наклонилась и словно коснулась тени девушки. Беззвучный, плавный, абсолютно самостоятельный поцелуй в щёку. Настоящие люди уже шли дальше, а их чёрные двойники на асфальте медленно, нехотя расцеплялись.

«Бинго», – мысленно прошептал Лев, затаив дыхание. Он сделал серию снимков. На пятом кадре аномалия уже рассеялась, тени двигались синхронно с хозяевами. Но первые четыре… первые четыре были чистой магией. Или шизофренией. Он уже не решал.

Он так увлёкся, разглядывая экран, что не услышал нарастающий рёв двигателя. Резкий гудок, визг тормозов и крик прохожей врезались в сознание одновременно. Лев инстинктивно отпрыгнул назад, ударившись спиной о парапет. Чёрный внедорожник пронесся в сантиметрах от него, обдав ветром и бранью водителя.

– Эй, осторожней! С неба свалился? – крикнула пожилая женщина с собачкой, одёргивая поводок.

Сердце колотилось где-то в горле. Лев кивнул, не в силах вымолвить слова. Он сделал шаг, и его взгляд упал на камень парапета, на который он только что оперся. Там, среди тысяч других царапин и признаний в вечной любви, была выведена не краской, а чем-то острым, давно и старательно, надпись на граните:

«ИЩИ ТОГО, КТО СЛЫШИТ ТИШИНУ»

Он провёл пальцем по буквам. Холодный, шершавый камень. Не галлюцинация. Он снова посмотрел на экран телефона, на замершие в поцелуе тени. Кольцо в голове сомкнулось: видение на снимке и таинственная надпись. Это было послание. Или ловушка.

– Красиво, да?

Лев вздрогнул. Рядом, прислонившись к парапету, стоял парень лет двадцати пяти в потрёпанной кожанке, с гитарным чехлом за спиной. Он ухмылялся, глядя на ту же парочку внизу.

– Что красиво? – глупо спросил Лев, зажимая телефон в потной ладони.

– Легенда же. Мост Поцелуев. – Парень достал сигарету. – Говорят, если здесь признаться в любви, и это правда – вас навеки склеит. А если соврёшь… – он сделал таинственную паузу, прикуривая. – Тени всё видят. И могут рассказать. Не словами, ну, ты понял. Всё развалится. Они, – кивок в сторону пары, – вроде как только что познакомились. Рискнули. Интересно, правду говорил он ей или нет?

Лев почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел на свой телефон. «Тени всё видят».

– Бред какой-то, – пробормотал он, больше для себя.

– Самый что ни на есть городской бред, – легко согласился музыкант. – Но без этого скучно. Мир стал какой-то… слишком правильный. Никакой магии. – Он взглянул на Льва оценивающе. – А ты что, тени фотографируешь? Необычный ракурс.

Лев резко сунул телефон в карман. «Он видел?»

– Просто… свет интересный, – выдавил он.

– Свет, – парень усмехнулся, выпуская дым колечком. – Ну да, свет. Ладно, удачи тебе с твоим… светом. И смотри под ноги, а то следующий водила может не затормозить.

Он толкнулся от парапета и зашагал прочь, напевая что-то под нос.

Лев остался один с гулом в ушах и холодом в груди. Он ещё раз посмотрел на надпись. «ИЩИ ТОГО, КТО СЛЫШИТ ТИШИНУ».

«Слышит тишину». Что это вообще значит? Тишину не слышат, её… чувствуют отсутствием звука.

Сумерки сгущались. Фонари ещё не зажглись, и мир погружался в сизую, неопределённую мглу. Тени исчезли, растворились в общей темноте. Но Лев знал – они никуда не делись. Они просто ждали. Как и тот, кто «слышит тишину». Кто бы это ни был.

Он достал телефон, открыл галерею. Четыре кадра. Четыре неоспоримых доказательства того, что мир сломан. И одно древнее послание на камне, которое вдруг показалось единственным указанием, куда идти.

Лев выпрямился, вдохнул прохладный, пахнущий рекой воздух. Страх отступал, сменяясь странным, щекочущим нервы возбуждением. Он не просто видел глюки. Он видел сигналы. А раз есть сигналы, значит, должен быть и тот, кто их отправляет. Или кто-то, кто может их расшифровать.

«Ладно, – мысленно сказал он городу, мосту, теням и невидимому собеседнику в кожанке. – Поиграем».

Он стёр последний дурацкий снимок с голубем, переименовал папку с «Аномалии_разное» в «Код_1», и твёрдыми шагами двинулся прочь с моста, в наступающую ночь. Поиски только что начались.

Глава 2. Молчание Скрипучей Лестницы (Яся)

Ухо – странный инструмент. Оно не может закрыться, как веко. Оно всегда на приёме. Для Яси это было и благословением, и проклятием.

Она шла по коридору консерватории, зажав между ухом и плечом скрипку в футляре, пытаясь удержать растрёпанную папку с нотами. Из-за двери доносились торопливые гаммы фортепиано, чей-то вокал брал высокую «до», мимо промчалась флейтистка, звеня медальоном на шее. Обычный какофоничный вторник. Но под всем этим, как басовая партия под суетливыми скрипками, звучал Город. И здесь, в старом здании, он звучал особенно ярко.

Сквозь шум шагов она слышала тихое, довольное потрескивание паркета под ковром – ему было почти двести лет, и оно помнило вальсы. Лёгкий звон хрустальной люстры в фойе – тонкий, как удар по камертону. И главное – Лестница.

«Скрипучая», «Поющая» – у неё было много имён. Деревянная, изогнутая лестница на третий этаж, у которой каждая ступенька под весом человека издавала свой собственный, отполированный временем звук. Не просто скрип, а целая гамма: от низкого стонущего «соль» первой ступени до высокой, почти птичьей «ля» десятой. Пройти по ней было всё равно что сыграть короткую, случайную мелодию. Яся знала их все наизусть. Мелодию спешки (отрывистые стаккато), мелодию задумчивости (медленные, тягучие интервалы), мелодию влюблённости (лёгкие, прыгающие трели). Лестница была барометром настроения всего здания.

Сегодня, как всегда, поставив ногу на первую проступь, она настроилась на знакомый, уютный звуковой пейзаж. Готовилась услышать свой личный звукоряд: соль-до-ля-ми…

Первый шаг. Вместо тёплого, древесного гула – глухой, безжизненный стук. Как будто по пустому ящику.

Яся замерла. Папка с нотами выскользнула из рук, листы разлетелись по ступеням. Она не обратила внимания. Второй шаг, осторожный. Тот же мёртвый, плоский звук. Третий. Четвёртый. Безмолвие.

Не тишина. Тишина – это когда ничего нет. А здесь было ничто. Звуковая чёрная дыра. Лестница не просто замолчала – она умерла. Её голос вырвали.

По спине побежал ледяной пот. Яся прислонилась к резной балюстраде, чувствуя, как под ладонью дерево, обычно отдающее едва уловимым, вибрирующим гудением, было холодным и немым, как пластик.

– Эй, Ясь, что стоишь? Опоздаешь на сольфеджио! – Мимо, грохочая ботинками по немым ступеням, пробежал Саня, саксофонист. Для него ничего не изменилось.

– Ты… ты не слышишь? – хрипло выдохнула Яся.

– Что? – он уже был на полпролёта, обернулся. – Слышу, что ты как привидение. Собирай свои ноты, а то Шишкин разорвёт!

Он скрылся за поворотом. Его шаги, такие громкие и реальные, тоже не оставляли в воздухе никакого эха, никакого звукового шлейфа. Они просто обрывались.

Собравшись с духом, Яся почти побежала наверх, по этой странной, безголосой лестнице. Каждый шаг отдавался в висках глухим ударом. В ушах звенела настоящая тишина – та, что громче любого грома.

Кабинет сольфеджио. Вечный запах пыли, старой бумаги и тревоги. За роялем – Георгий Леонидович, или попросту «Шишок», человек, казалось бы, целиком состоящий из острых углов и раздражения. Но Яся видела, вернее, слышала другое: его окружало слабое, но упрямое звуковое поле – ровный, как струна, гул концентрации.

– Ярослава, вы почти опоздали. Садитесь. Диктант. – Его голос, скрипучий и сухой, сегодня звучал как-то… плоско. Без привычного металлического обертона.

Она кивнула, сгорбившись за партой. Мелодию, которую он играл, она ловила на автомате, рука сама выводила ноты. Но её внутренний слух был прикован к немой лестнице за стеной. Это было как потерять часть себя. Как оглохнуть на одно ухо.

После урока, когда все ринулись к выходу, она задержалась.

– Георгий Леонидович?

Старик не поднимал головы от тетрадей, водя красной ручкой, как скальпелем.

– М-м?

– Лестница… на третий этаж. Она всегда скрипела. А сегодня… нет.

Рука с ручкой замерла. Очень медленно Георгий Леонидович поднял на неё глаза. За толстыми стёклами очков они были похожи на два серых, глубоких озера. В них не было раздражения. Была настороженность. И усталость.

– Что ты говоришь? – спросил он тихо, хотя в классе, кроме них, никого не было.

– Она не скрипит. Звук… пропал. Он не просто исчез. Его стёрли.

Он отложил ручку, снял очки и потер переносицу. Долгий, тяжёлый вздох.

– Садись, Ярослава.

Она послушно опустилась на стул перед роялем.

– Ты всегда была… очень слуховым ребёнком, – начал он, глядя куда-то мимо неё. – Слышишь то, чего другие не замечают. Интонацию, обертон, фальшь на полтона. Это дар. – Он помолчал. – И огромная ответственность. Потому что ты становишься мишенью.

– Мишенью? Для кого? – прошептала Яся.

Георгий Леонидович пододвинулся ближе, и его голос стал тихим, но от этого не менее чётким.

– Город жив, пока в нём есть звуки. Не просто шум. А звуки-память. Звуки-душа. Скрип той лестницы… это голос. Очень старый, очень тихий. И есть кое-кто, кто такие голоса коллекционирует. Или, вернее, архивирует. Упаковывает в безмолвие.

– Кто? – сердце Яси колотилось где-то в горле.

Старик снова вздохнул, огляделся и наклонился так близко, что она почувствовала запах старой книги и мятного леденца.

– Мы называем его Архивариус. Он не злой. Он… голодный. Он питается забвением. И он просыпается, когда тихих голосов становится слишком много. Он начинает с самых слабых. С тех, кого никто, кроме таких, как ты, не услышит.

Он положил свою сухую, узловатую руку на её ладонь. Его прикосновение было тёплым и странно успокаивающим.

– Лестница – только начало, Ясенька. Он идёт за самыми тихими голосами. И если ты его слышала… значит, он может начать слышать тебя. Будь осторожна. И… учись слушать не только музыку. Слушай тишину. Иногда в ней есть предупреждения.

Он отпустил её руку и снова надел очки, превращаясь обратно в ворчливого Шишка.

– А теперь иди. И не выдумывай глупостей. Лестницу, наверное, просто смазали.

Но его взгляд, который он бросил ей вслед, говорил обратное.

Яся вышла в коридор. Суматоха стихла. Она подошла к лестнице и осторожно ступила на первую ступеньку. Мёртвый стук.

Архивариус.Он забрал голос лестницы. Кто следующий?

Она прижала к груди скрипку в футляре – свой собственный, громкий, послушный голос. И вдруг ясно осознала, что этот инструмент может стать не только способом самовыражения, но и оружием. Или щитом.

«Ладно, – подумала она, спускаясь по беззвучным ступеням. – Послушаем, что у тебя на уме, голодный».

И впервые за долгое время она настроилась не на звуки вокруг, а на пустоту между ними. И эта пустота оказалась на удивление… многоговорящей.

Глава 3. Курьер в лабиринте

Курьерская работа – лучший способ изучить город и окончательно убедиться, что он сошёл с ума. Лев крутил педали своего велосипеда, лавируя между ухабами на проспекте. В рюкзаке за спиной лежала посылка: книга в старом кожаном переплёте для некоего господина Д. в районе Каменистые острова.

Адрес был тот ещё. Переулки, которые на карте напоминали рассыпавшиеся спагетти. Здесь навигаторы сходили с ума, а время текло иначе – медленнее, гуще, как патока.

Лев свернул с шумной улицы в арку, отмеченную на карте как короткий путь. Воздух сразу изменился: стало прохладнее, пахло влажным камнем и старой сиренью. Он бросил взгляд на телефон, прикреплённый к рулю. Синяя линия маршрута уверенно вела его вперёд.

А потом моргнула. И исчезла.

«Ну вот, началось», – вздохнул Лев, не особо удивившись. Он нажал «обновить». Карта зависла, показывая пустой серый квадрат с надписью «Нет сигнала». Через три секунды приложение перезагрузилось, показывая его точку… посреди реки.

«Отлично. Просто отлично».

Он поехал дальше, по памяти. Знакомый двор-колодец с облезлым балконом наверху, где всегда сушился ковёр. Лев свернул туда, чтобы выйти на нужную улицу.

И замер.

Двор был другим.

Тот же асфальт, те же четыре стены окон, но… ковра на балконе не было. А на стене напротив, где обычно была реклама стирального порошка, красовалось гигантское граффити. Не просто рисунок, а существо. Что-то среднее между лисой и ящером, выписанное серебристой и чёрной краской. Оно сидело, свернувшись клубком, но голова была поднята. И глаза. Глаза были сделаны из вставленных в стену осколков зеркала. Они не просто блестели – они ловили слабый дневной свет и, казалось, провожали Льва, когда он медленно въехал во двор.

Мурашки забегали по коже. Это был не «глюк» в привычном смысле. Это было намеренное искажение пространства.

– Эй, парень, ты куда? – грубый голос заставил его вздрогнуть.

Из подъезда вышел мужчина лет пятидесяти в замасленной телогрейке, с сигаретой в зубах. Лицо обычное, уставшее.

– Я… к Фонтанному переулку, – сказал Лев, сбивчиво показывая куда-то в сторону.

– Какому ещё Фонтанному? – мужик хмыкнул. – Его лет двадцать как не существует. Ты, наверное, новому Короткому нужен? Он теперь Фонтанным зовётся, для пафоса. – Он указал пальцем с жёлтым ногтем в противоположную от нужного Льву сторону. – Туда. И между домами №10 и 12 проход. Только осторожней, там бабки скамейки перегородили, на велике не проедешь.

Лев кивнул, чувствуя себя идиотом. Может, он просто ошибся двором? Но нет, он помнил этот ковёр. Помнил точно.

– Спасибо, – пробормотал он и направился к указанному проходу.

Проход оказался низкой кирпичной аркой. Лев спешился и повёл велосипед рядом. На секунду ему показалось, что стены арки слегка сдвинулись, стали уже. Он резко обернулся. Мужчина в телогрейке уже скрылся в подъезде. А граффити-зверь на стене… теперь смотрел прямо на него. И в его зеркальных глазах отражалось не небо, а какая-то странная, лишённая цвета пустота.

«Не смотри. Просто не смотри», – приказал себе Лев и шагнул в арку.

То, что оказалось с другой стороны, не было Коротким переулком. Это был тупичок. Узкая полоска асфальта, упирающаяся в глухую, без окон и дверей, стену из тёмного кирпича. На стене – ещё одно граффити. Не зверь. Руна. Та самая, что он видел на мосту, только крупнее, и вокруг неё, как трещины, расходились чёрные потёки.

Воздух здесь был абсолютно неподвижен и тих. Не слышно было ни машин, ни голосов, ни даже птиц. Тишина была плотной, физически ощутимой. И в этой тишине Лев услышал… скрежет.

Он медленно обернулся. Арка, через которую он вошёл, исчезла. На её месте была такая же кирпичная стена.

Сердце упало куда-то в ботинки. Паника, холодная и липкая, полезла в горло. Он в ловушке.

– Это защита, – сказал он вслух, чтобы заглушить страх. Голос прозвучал приглушённо, будто ватным. – Фантомный Лабиринт. Ты не хочешь, чтобы я прошёл дальше.

Он подошёл к стене с руной, прикоснулся к кирпичу. Камень был холодным и… слегка вибрирующим, как натянутая струна. Он вытащил телефон. Камера. Может, через неё…

Он навёл объектив на руну. На экране она не была статичной. Чёрные потёки медленно, почти незаметно, ползли по стене, меняя рисунок. Это была динамичная, живая структура. Ловушка с обратным отсчётом.

«Нужен ключ. Не физический. Знаковый».

Его взгляд упал на кожаную обёртку посылки в его рюкзаке. Книга. Старая книга для таинственного господина Д. Может… Это не просто доставка? Это пропуск?

Он снял рюкзак, достал книгу. Тяжёлый том в потёртой коричневой коже без каких-либо опознавательных знаков. Он поднёс её к стене с руной, почти касаясь переплётом камня.

Ничего.

Отчаяние начало закипать внутри. Он огляделся. Тупик. Три глухие стены. И тишина, которая теперь казалась враждебной, давящей.

И тут он вспомнил надпись с моста. «Ищи того, кто слышит тишину».

Может, нужно не бороться с тишиной, а… прислушаться к ней? К тому, что она прячет?

Лев зажмурился, отбросив панику. Он отложил книгу и телефон, прислонился спиной к стене. Он заставил себя не видеть, а чувствовать. Не глазами, а той самой странной частью восприятия, что ловила «сбои».

Сначала ничего. Потом… едва уловимая вибрация под ногами. Не от машин. Ритмичная, прерывистая. Стук? Нет. Стук сердца. Огромного, каменного, медленного. Района. Оно билось слабо, с перебоями.

И в этом ритме был сбой. Разрыв. Прямо перед ним, где должна быть арка. Там, где пространство было «сшито» неправильно, наспех.

Лев открыл глаза. Он не видел дыры. Но он знал, где она. Он взял велосипед и книгу, сделал три шага вперёд, к месту, где по его внутренней «карте» была прореха в реальности. И, не раздумывая, шагнул вперёд, прямо на гладкую, на первый взгляд, стену.

Ощущение было странным – будто пролез сквозь холодную, плотную водяную завесу. Давление в ушах, мгновенная темнота. И он вывалился обратно в тот же самый двор-колодец. Ковёр снова висел на балконе. Граффити-зверь на стене был снова просто рисунком, бездыханным и плоским.

Лев стоял, переводя дух, дрожащими руками упираясь в руль велосипеда. Из того же подъезда вышла женщина с двумя таксами.

– Ой, милок, нездоровится? – озабоченно спросила она. – Лицо белое.

– Всё… всё в порядке, – выдавил Лев. – Скажите, а Фонтанный переулок… он существует?

– Как же, родный, – удивилась она. – Вон, за этим домом. Видишь, вывеска синяя?

Он увидел. Самую обычную уличную вывеску. Его навигатор на телефоне ожил и показывал верный маршрут.

Лев побрёл к выходу, чувствуя себя выжатым. Он снова обернулся на граффити. Осколки-глаза тускло отражали серое небо. Но на секунду ему показалось, что в одном из них мелькнуло не его собственное отражение, а чьё-то другое. Присутствие. Наблюдающее. И возможно, даже немного удовлетворённое.

Господин Д. оказался седым, сухоньким старичком в квартире, забитой книгами и странными механизмами.

– Вовремя, – сказал он, принимая посылку. Его пальцы с возраcтными пятнами провели по кожаному переплёту. Он взглянул на Льва не в упор, а будто сквозь него. – Заблудился, путник?

– Немного, – честно признался Лев.

Старик кивнул, и в уголке его глаза дрогнула что-то вроде понимания. – Лабиринт проверяет тех, кто может его видеть. Ты прошёл. Значит, ты свой. – Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался. – Совет, юноша. Кто ищет того, кто слышит тишину… тому стоит прислушаться к музыке. Даже самой тихой. Особенно – тихой.

Дверь закрылась. Лев остался на лестничной клетке, слыша, как где-то сверху плачет ребёнок, а с улицы доносится гул трамвая. Обычный шум. Живой шум. После гробовой тишины тупика он звучал как симфония.

Он спустился на улицу, сел на велосипед. В голове гудело от пережитого. Лабиринт. Защита. Голос района. И совет: «прислушаться к музыке».

Он вытащил телефон и открыл папку «Код_1». Рядом с фото теней он создал новую: «Код_2: Лабиринт». И записал голосовое сообщение самому себе, пока не забыл:

«Он не просто искажает пространство. Он искажает его для избранных. Для тех, кто может видеть сбои. Он проверяет. А ещё… у района есть сердцебиение. И оно слабое. И кто-то ещё здесь есть. Кто-то, кто наблюдает».

Он убрал телефон, сделал глубокий вдох. Страх сменился жгучим, незнакомым любопытством. Он был не просто свидетелем. Он стал участником. Игра только начиналась, и правила писал не он. Но теперь он знал, что игра существует. И это меняло всё.

Глава 4. Голос в колодце (Яся)

Утро было серое, сырое и идеально тихое. Или нет, не тихое. После вчерашнего разговора с Шишком Яся поняла: настоящей тишины не бывает. Бывает заглушенный звук. Бывает звук, спрятанный так глубоко, что его принимают за отсутствие. Сегодня она охотилась именно на такой.

Скрипка в футляре за спиной оттягивала плечи, но это был привычный, почти успокаивающий вес. В руках она несла диктофон – старый, но надёжный «Сони», купленного на блошином рынке. Плёнка была лучше цифры, она ловила больше… отзвуков. Не только вибрацию воздуха, но и память материала. Так ей казалось.

Её целью был фонтан-колодец на Серебряной площади в самом сердце Каменистых островов. Не работающий фонтан, а заброшенный: круглая гранитная чаша, в центре которой зияла чёрная, решётчатая дыра уходящего вниз колодца. Говорили, когда-то там бил настоящий ключ, но его заковали в трубы, и он ушёл глубже, оставив после себя лишь сырость да легенду.

Яся присела на холодный бордюр чаши. Площадь вокруг пустовала. Парочка спешащих на работу, бабушка с авоськой. Никто не обращал внимания на девочку со скрипкой. Она включила диктофон, поставила его на камень и закрыла глаза, настраиваясь.

Сначала шумы. Гул удалённой трассы – низкое, монотонное бормотание. Шёпот ветра в кронах старых лип по периметру площади – шелестящий, зелёный звук. Собственное дыхание. Потом глубже. Скрип гранита под ней, его древний, спокойный гул. И… да. Само место. Его звуковой отпечаток.

Он был печальным. Медленным. Мелодия забытого источника, который томится под землёй, не в силах пробиться наверх. Тягучие, минорные аккорды, растянутые во времени. Яся мысленно прокручивала их, пытаясь уловить структуру. Это и был «последний вздох» – не смерть, а вечная дремота.

Она открыла глаза, чтобы проверить уровень записи. Стрелка дергалась в такт ветру. И в этот момент она это услышала.