Шёлковые оковы. Наследник Манфреди

– Понял, – коротко ответил Алессандро. В приказе не было веры в чудо. Было лишь желание закрыть потенциальную брешь в обороне. Но для него, Алессандро, это был новый, официальный мандат. Теперь его миссия искупления стала служебным заданием.

– И, Алессандро… – Винс снова уставился в бумаги, его голос стал тише. – Если окажется, что он просто блефует… подготовь всё для точечного удара. Место, где он чувствует себя в наибольшей безопасности. Я хочу лично объяснить ему разницу между рычагом и гильотиной.

Алессандро кивнул и вышел. В кабинете снова воцарилась тишина. Винс откинулся на спинку кресла. Угроза Каскиля висела в воздухе, как запах озона перед грозой. Он был почти уверен, что это блеф. Почти. Но эта крошечная, ядовитая частица «а что если» уже делала своё дело. Она заставляла его думать. И в мире Винченцо Манфреди мысль, однажды запущенная, уже не останавливалась, пока не находила своего подтверждения или не стирала с лица земли своего источника.

Глава 7. Похищение

Лавка «Пергамент» затихла, погрузившись в предвечернюю дрему. Пылинки, поднятые за день, медленно танцевали в последних лучах солнца, пробивавшихся сквозь пыльное окно. Леонидос сидел на своём скрипучем стуле за прилавком, пальцы нервно перебирали чётки из слоновой кости. Слепота обостряла слух, и каждый скрип за пределами лавки, каждый отдалённый гул мотора заставлял его сердце сжиматься.

Он ждал.

Ждал, когда дверь откроется и он услышит лёгкие, осторожные шаги Лейлы. Она должна была вернуться за своей курткой и последней зарплатой. Старик настаивал, чтобы она взяла все деньги и исчезла. Ненадолго. Навсегда. Неважно. Лишь бы жива была.

Предупреждение, которое он смог ей передать утром, было скомканным, прерывистым от страха. «Уходи, Лейла. Ты в опасности. Большой. Не возвращайся сюда. Возьми деньги и беги куда глаза глядят». Она слушала молча, её дыхание стало частым-частым, но вопросов не задала. Только кивнула, хотя он и не видел этого кивка, почувствовал лёгкое движение воздуха. Она ушла, пообещав вернуться вечером.

Это было ошибкой. Ему следовало заставить её уйти тогда же, сразу, не оглядываясь.

Тени сгущались. Леонидос знал этот город, знал его подноготную. Тот вид «покупателей» – холодная вежливость, прикрывающая хищный интерес, – он узнавал. Это не были местные бандиты или любопытные полицейские. Это были охотники. Профессионалы. И они уже уловили запах крови.

Он молился своим древнегреческим богам и христианским святым – всем подряд, – чтобы девушка проявила хоть каплю эгоизма, хоть тень самосохранения и не пришла.

Но Лейла пришла.

Дверь лавки тихо скрипнула. Он узнал её шаги – лёгкие, почти неслышные, будто она всё ещё боялась оставить след в этом мире.

– Леонидос? – её голос был тихим, хрипловатым от усталости или страха.

– Я здесь, дитя моё, – он поднялся, протянув руку. – Почему ты вернулась? Я же говорил…

– Мне нужны деньги, – перебила она, и в её тоне была не просьба, а констатация жёсткого факта. – И мои вещи. Я уезжаю. Сегодня ночью. На автобус в Измир.

В её голосе он услышал нечто новое – стальную решимость, заглушающую дрожь. Что-то изменилось за этот день. Возможно, та самая клиника. Возможно, окончательный разговор с отцом, о котором она пробормотала утром сквозь слёзы. Теперь она была загнана в угол, и загнанный зверь опасен, но и уязвим.

– Хорошо, хорошо, – заторопился он, на ощупь открывая ящик кассы. Он вынул всю наличность – жалкую пачку потрёпанных лир и несколько купюр покрупнее, которые откладывал на лекарства. – Держи. Всё. И в задней комнате, твой пакет… я собрал.

Он двинулся к занавеске, ведущей в подсобку, но Айлин остановила его.

– Я сама. Вы не двигайтесь.

Она быстро прошла мимо него, её пальцы на мгновение коснулись его морщинистой руки – холодные, как лёд. Он слышал, как она шаркает в темноте маленькой комнаты, как звякает ручка дешёвого чемодана. Она собиралась в спешке, дыша прерывисто.

И в этот момент тишину разрезал новый звук.

Не скрип двери. Глухой, приглушённый стук, будто что-то тяжёлое прислонили к стене снаружи. Затем – лёгкий скрежет металла о металл. Леонидос замер. Его слепые глаза широко раскрылись, уставившись в пустоту.

– Лейла, – прошептал он, и в его шёпоте была вся накопленная за долгую жизнь мудрость и страх. – Они здесь.

Айлин в дверном проёме задней комнаты замолчала. Сердце в груди забилось так сильно, что она почувствовала, как кровь стучит в висках. Она прислушалась. Ничего. Тишина. Слишком глубокая тишина. Даже уличный шум будто стих.

Она сделала шаг в сторону заднего выхода – узкой двери, ведущей в грязный переулок. Леонидос услышал это движение.

– Нет! – резко прошипел он. – Если они снаружи, то и там…

Его слова повисли в воздухе. И в этот момент передняя дверь лавки «Пергамент» распахнулась не со скрипом, а с глухим ударом, вырвавшим слабый замок из древесины.

В проёме, залитые багровым светом заката, стояли трое. Не те изящные «покупатели». Эти были иного склада. Одежда – тёмная, функциональная. Лица – закрытые балаклавами, прорезь для глаз. В руках у одного – компактный пистолет с глушителем, у двоих других – эластичные наручники и чёрный мешок.

Леонидос, движимый слепым, отчаянным инстинктом защиты, шагнул вперёд, раскинув руки, словно старая птица, пытающаяся закрыть птенца.

– Уходите! Здесь ничего нет! – крикнул он, и его голос, обычно тихий, прозвучал непривычно громко.

Человек с пистолетом даже не взглянул на него. Одним плавным, почти небрежным движением он нанёс старику удар прикладом в грудь. Леонидос захрипел и рухнул на пол, сбив с ног столик с мелкими безделушками. Звон разбитого стекла и фарфора заполнил лавку.

– Нет! – крикнула Айлин. Это был не крик страха, а крик ярости. Чистой, животной ярости. Она бросилась к старику, но двое других были уже рядом. Сильные руки схватили её с двух сторон.

Она сопротивлялась. Отчаянно, бешено, как кошка. Царапалась, кусалась, билась головой. Один из похитителей глухо выругался, когда её каблук пришёлся ему по голени. Другой попытался накинуть ей мешок на голову, но она вывернулась, и мешок скользнул по её плечу.

– Успокойся, сука! – прорычал у неё над ухом голос с лёгким восточноевропейским акцентом.

Удар. Короткий, жёсткий. Кулак в перчатке пришёлся ей в висок. Мир взорвался звёздами, затем поплыл, потемнел. Силы оставили её. Руки ослабли. В ушах зазвенело.

Последнее, что она увидела перед тем, как чёрная ткань мешка окончательно поглотила свет, – это лицо Леонидоса на полу. Он лежал на боку, его слепые глаза были широко открыты, и по его щеке текла тонкая струйка крови из разбитой губы. Его губы шевелились, беззвучно выговаривая что-то. Молитву. Её имя. Проклятие.

Затем наручники холодным кольцом сомкнулись на её запястьях за спиной. Её подняли. Она почувствовала, как её тело, обмякшее, проносят через лавку. Звон разбитого стекла под ногами похитителей. Запах пыли, старого дерева и чужого пота.

Её вынесли на улицу. Вечерний воздух ударил в лицо сквозь ткань мешка. Она услышала звук захлопывающейся двери минивэна, почувствовала, как её грубо вталкивают внутрь на холодный металлический пол. Двери захлопнулись. Мотор заработал с приглушённым урчанием.

Машина тронулась. Рывок. Плавный разгон.

Айлин лежала на полу, её голова раскалывалась от боли. Тошнота подкатила к горлу. Она пыталась дышать глубже, сквозь плотную ткань мешка. Внутри, в самой глубине её существа, что-то ёкнуло. Небольшая, почти незаметная судорога. Или ей показалось?

-Нет, – подумала она с внезапной, леденящей ясностью. Не показалось.

Это был страх. Не её страх. Страх того, кто был внутри. Кто чувствовал её адреналин, её панику, её боль.

«Успокойся, – мысленно прошептала она в темноту своего сознания, обращаясь к тому крошечному существу. – Успокойся. Я… я всё сделаю. Я не дам».

Но как? Она была связана, слепа, в руках у тех, кто уже ударил старика и ударил её. Кто они? Что им нужно?

Мысли лихорадочно метались. Отец? Он сказал, позвонит Винсу. Неужели он сделал это? Но эти люди… они не были итальянцами. Не по манере, не по акцентам.

Винс.

Имя обожгло её изнутри, как раскалённая кочерга. Ненависть, смешанная с чем-то таким древним и болезненным, что у неё перехватило дыхание.

Нет. Не он. Он считал её мёртвой. И если бы он узнал, что она жива… он бы приехал сам. Чтобы закончить дело. Чтобы убедиться. Это было бы лично. Не так.

Тогда кто?

Машина ехала недолго. Может, пятнадцать минут. Потом остановилась. Её снова подняли, вытащили наружу. Воздух сменился – стало прохладнее, пахло сыростью, бетоном и машинным маслом. Гараж. Склад. Ангар.

Её провели по бетонному полу, спустились на несколько ступеней вниз. Пахло плесенью и сырой землёй. Подвал.

Одни руки толкнули её вперёд. Она споткнулась, упала на колени на что-то мягкое – матрас? Палас? Руки за спиной онемели. Кто-то наклонился, щёлкнул замком наручников. Кровь с болью хлынула обратно в пальцы. Затем с её головы сдернули мешок.

Она моргнула, зажмурилась от резкого света единственной лампочки под низким потолком. Помещение было маленьким, каморкой. Стены – голый бетон. В углу – пластиковое ведро. Ни окна, ни другой мебели, кроме грязного матраса, на котором она сидела.

Перед ней стояли двое из тех, кто её хватал. Балаклавы всё ещё на лицах. Третий, видимо, остался наверху.

– Сиди тихо. Не умрёшь, – бросил один из них тем же акцентом и вышел, захлопнув за собой тяжёлую металлическую дверь. Щёлкнул замок.

Айлин осталась одна. Свет лампочки горел ровно, без мигания. Тишина была абсолютной, гнетущей.

Она осмотрела себя. Куртка порвана на локте. Колени в ссадинах. Левая сторона лица пульсировала от удара. Но физическая боль была ничто по сравнению с ледяным ужасом, сжимавшим её внутренности.

Она прижала руки к животу, всё ещё плоскому, не выдававшему её тайну.

«Прости, – подумала она, и слёзы наконец хлынули, беззвучные, солёные. – Прости, что втянула тебя в это. Я не знала. Я не хотела.»

Но теперь они здесь. Вместе. В западне.

Она не знала, кто эти люди и чего они хотят. Но она знала одно: они не просто так искали её. Они знали, к кому она имеет отношение. И если они доставят её… кому-то… это будет концом.

Для неё. И для ребёнка.

Айлин медленно подняла голову. Слёзы высохли на щеках, оставив солёные дорожки. В её глазах, отражавших жёсткий свет лампочки, не осталось ни страха, ни паники. Был только холод. Холод и решимость, твёрдая, как сталь.

Она оглядела свою клетку. Дверь. Лампочку. Ведро. Матрас.

Они думали, что поймали сломленную игрушку. Испуганную мышь.

Они ошибались.

Они поймали львицу. Беременную львицу, загнанную в угол. И у львиц есть когти. И зубы.

Даже если кажется, что их нет.

Она начала думать. Спокойно, методично. Как её когда-то учили. Наблюдать. Искать слабости. Ждать момента.

Наверху, в помещении, похожем на офис склада, человек с африканским акцентом снял балаклаву, открыв бледное лицо с тонкими губами. Он достал спутниковый телефон и набрал номер.

– Объект доставлен и заперт, – коротко доложил он. – Жив, в сознании. Немного помяли при упаковке, но в рабочем состоянии.

На другом конце провода, в уютном кабинете с видом на Женевское озеро, Джозеф Каскиль слушал, на его губах играла лёгкая улыбка.

– Отлично, – сказал он мягким голосом. – Обеспечьте базовый уход. Никаких лишних повреждений. Она – наш главный актив. Наш ключ к сердцу Короля Пепла. Скоро мы сделаем первый звонок. Пусть Винченцо Манфреди думает, что готовится к войне. Он даже не подозревает, что мы уже взломали дверь в его крепость. Изнутри.

Время в бетонной каморке растянулось в липкую, беззвёздную вечность. Айлин то дремала, сидя на матрасе, то просыпалась от каждого скрипа за дверью. Желудок сводило от голода, горло пересыхало от жажды. Лампочка под потолком горела не переставая, стирая границу между днём и ночью. Её мир сузился до четырёх стен, запаха плесени и постоянного, давящего страха за шевелящуюся жизнь внутри.

Она пыталась планировать, но планы рассыпались, как песок. Дверь – массивная, металлическая. Лампочка – слишком высоко, даже если встать на матрас. Она уже исследовала каждый сантиметр пола и стен в поисках слабины, рытвины, чего угодно. Ничего. Это была идеальная клетка.

Дверь открылась внезапно, без предупреждения. Свет из коридора ударил по глазам, и Айлин инстинктивно прикрыла их рукой. Двое людей в масках вошли. Молча. Эффективно.

– Вставай, – бросил тот, с африканским акцентом. Это был тот же голос.

Она поднялась, ноги затекли и подкосились. Сильные руки подхватили её, не дав упасть, но в этом жесте не было ни капли заботы – только функциональность. Наручники с холодным щелчком сомкнулись на её запястьях спереди на этот раз. Потом – чёрный мешок из плотной ткани на голову.

Мир погрузился в темноту. И в удушье.

Ткань была толстой, почти не пропускала воздух. Запах пыли, собственного страха, и вдруг – острая нехватка кислорода. Паника, которую она с таким трудом сдерживала, вырвалась наружу, как дикий зверь. Её грудь сжалась, дыхание стало частым, поверхностным, мешок прилип к губам.

«Не сейчас, не сейчас, не сейчас», – умоляла она себя, но тело не слушалось. Темнота сжималась. Она начала задыхаться по-настоящему, в горле стоял ком.

И тогда, сквозь нарастающий рёв в ушах и слепой ужас, из её груди вырвался крик. Несвязный, полный чистой животной мольбы:

– Я… я не могу… я беременна! Пожалуйста!

Последнее слово сорвалось на всхлипе. Она ждала удара. Ругательства. Вместо этого движение рядом с ней замерло.

Послышался короткий, неразборчивый разговор на каком-то славянском языке. Затем пальцы – грубые, в рабочих перчатках – схватили мешок и стащили его с её головы.

Свет снова ударил в глаза, но вместе с ним хлынул живительный, прохладный воздух. Айлин жадно глотала его, почти рыдая от облегчения, спотыкаясь на ходу.

– Хватит истерик, – голос над её ухом был раздражённым, но не злым. Скорее усталым. – Но голову открытой оставить нельзя.

Один из похитителей достал из кармана широкую повязку из чёрной ткани, похожую на ту, что используют для сна. Аккуратно, почти бережно, что было невероятно странно после всего пережитого, он завязал её у неё на глазах. Свет погас, но теперь она могла дышать. Она чувствовала, как воздух свободно проходит через ткань повязки.

«Спасибо», – хотела сказать она, но зубы стиснула. Не спасибо. Никогда. Они её похитители. Они ударили Леонидоса. Они причина её страха. Эта крошечная уступка – не милосердие. Это холодный расчёт. Им нужна она живой. И… возможно, живым тому, кто внутри.

Её повели. Спустились по лестнице, потом долго шли по твёрдой, неровной поверхности. Под ногами скрипел гравий. Потом запах сменился – влажный, солёный воздух ударил в ноздри, смешанный с запахом мазута, ржавого металла и рыбы. Запах Босфора. Запах моря.

Шум города, который был глухим гулом в подвале, теперь стал чётче: гудки машин, дальние гудки паромов, крики чаек. Они были у воды.

Её подвели к чему-то, что заскрипело под ногами – трап. Рука на её спине мягко подтолкнула её вперёд.

– Шаг вверх. Осторожно.

Она поднялась по шаткому настилу. Под ногами закачалась упругая, но уже другая поверхность – палуба. Деревянная, слегка скользкая от влаги и соли.

Сердце Айлин упало. Корабль. Лодка. Катер.

Их последняя ниточка с землёй, с возможностью побега, обрывалась. Её увозили. В неизвестность. По воде, где не остаётся следов.

Её провели по палубе, спустили по крутой лестнице вниз, в тесное помещение, пахнущее соляркой, старым деревом и затхлостью. Дверь каюты или трюма захлопнулась за её спиной. Замок щёлкнул.

Айлин осталась стоять в темноте под повязкой, слушая, как за стеной начинают рокотать моторы. Вибрация прошла сквозь палубу ей в ноги, поднялась по позвоночнику. Затем – толчок, и ощущение скользящего движения.

Они отчаливали.

Она медленно опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Вибрация двигателя отдавалась в её костях. Сквозь повязку она не видела ничего, но её разум рисовал картины: огни Стамбула, медленно уплывающие в ночь. Галатская башня, Айя-София, огоньки на азиатском берегу… и где-то там, в тёмном переулке Балата, разбитая лавка «Пергамент» и старик, лежащий на полу.

Она обняла себя за плечи, прижав ладони к животу.

«Куда бы они нас ни везли, – подумала она, и мысль эта была тихой и твёрдой, как сталь. – Я запомню каждый звук. Каждый запах. Каждый поворот. Я не просто груз. Я свидетель. И я выживу».

Она не знала, что в этот самый момент, за тысячи километров, в своём кабинете в Калабрии, Винченцо Манфреди смотрел на чуть размытый снимок с камеры наблюдения, который ему передали в белом конверте. На нём была девушка, выходящая из клиники в Стамбуле. Качество было ужасным, но силуэт, посадка головы…

Он отбросил снимок, словно обжёгшись. Бессмыслица. Мозг играл злые шутки. Но сомнение, крошечная и ядовитая трещина, уже проникла в лёд его уверенности.

Глава 8. Призрак в жемчуге

Кабинет Винченцо Манфреди в особняке был саркофагом для живого человека. Тишину нарушал только скрежет его ручки по бумаге и мерный тик маятника старинных напольных часов – того самого, под стрелками которого он когда-то, ребёнком, прятался от гнева отца. Теперь он сам был хозяином тишины и гнева.

Он подписывал приказы. Один разрешал «структурную оптимизацию» в порту, что на деле означало увольнение трёх старых капо, сохранивших верность памяти его отца. Другой санкционировал перевод крупной суммы на счёт одного из римских сенаторов. Рутина власти. Механика предательства и контроля.

Алессандро стоял у двери, тенью, как и полагалось стражу. Его доклад о нестыковках в отчётах об аварии был выслушан, отмечен кивком и… отложен. Винс приказал копать дальше, но в его глазах не горел огонь надежды. Горел холодный, расчётливый интерес к потенциальному оружию против призраков Ренато. Расследование для Винса было не поиском правды, а сбором компромата.

Часы пробили полночь.

Именно в этот момент, будто дождавшись сигнала, в прихожей особняка раздался мягкий, но настойчивый звонок. Не у парадной двери – у служебного входа, куда доставляли почту и продукты.

Алессандро, не дожидаясь приказа, растворился в полумраке коридора. Винс даже не поднял головы. Вероятно, какой-нибудь особо ретивый курьер с конфиденциальными бумагами от банкиров из Цюриха.

Но когда Алессандро вернулся, в его обычно бесстрастном лице было что-то… не то чтобы смятение. Настороженность. В руках он держал небольшой плоский конверт из плотной коричневой бумаги, без марки, без обратного адреса. На нём было выведено чётким, компьютерным шрифтом: «Винченцо Манфреди. Лично. Немедленно».

– Курьера не было, – тихо сказал Алессандро. – Конверт лежал на ступеньке. Камеры на этом ракурсе сегодня… давали сбой.

Винс медленно отложил ручку. Его пальцы, только что сжимавшие дорогую ручку, непроизвольно сжались в кулак. «Сбой камер». В его мире таких совпадений не бывало.

– Проверь на взрывчатку и яды, – отдал он приказ, голос ровный.

Алессандро уже делал это с помощью портативного сканера. Щёлк-щелк. Тихий гул. Он покачал головой.

– Чисто.

– Открой.

Алессандро осторожно вскрыл конверт макетным ножом. Внутри не было письма. Не было фотографии. Лежал небольшой прозрачный пластиковый пакетик на застёжке. А внутри пакетика…

Алессандро вытряхнул содержимое на бархатную подкладку открытой на столе папки. И замер.

Винс, сидя за столом, не видел предмета. Но он увидел, как изменилось лицо его правой руки. Как кровь отхлынула от скул, оставив кожу землистой. Как глаза, обычно холодные и наблюдательные, расширились на долю секунды в чистом, немом шоке.

– Что там? – голос Винса прозвучал резко, как хлыст.

Алессандро не ответил. Он, словно в трансе, взял пакетик и протянул его через стол. Его рука была необычайно напряжена, и Винс видел, как напряглись сухожилия на тыльной стороне ладони.

Винс взял пакетик.

И мир остановился.

Внутри лежала сережка. Одна. Изящная, каплевидная, из белого золота. К её кончику был подвешен единственный, не идеально круглый, но невероятно живой жемчуг цвета сливок. На внутренней стороне крепления, крошечными, почти невидимыми буквами, была гравировка – клеймо ювелирной мастерской в Тарусе.

Воздух вырвался из его лёгких, как будто его ударили под дых. В ушах зазвенела та самая, забытая тишина, что бывает за секунду до взрыва.

Он знал эту сережку.

Он видел её в первый и последний раз на мочке уха девушки, которая с вызовом смотрела на него в грязном порту Тарусы. Она блеснула в тусклом свете, когда она повернула голову, отказываясь показывать страх. Он помнил, как подумал тогда, что эта жемчужина – словно капля молока на смуглой коже. Красиво. Неуместно. Дорого.

Он высыпал сережку на ладонь. Она была холодной. Жемчуг отразил свет лампы, вспыхнув мягким внутренним сиянием. Это не была подделка. Он чувствовал её вес. Видел мельчайшую царапину на золоте – ту самую, которая была и тогда.

Как?..

Его взгляд упал на внутреннюю сторону конверта. Там, прикреплённая скотчем, лежала маленькая, сложенная вчетверо записка. Он вытащил её. Развернул.

На ней не было текста. Только географические координаты, напечатанные тем же безликим шрифтом. И ниже, жирным, рукописным курсивом, похожим на вызов, одна фраза:

«За трон отца платишь наследником.»

Сначала мозг отказался понимать. Он читал фразу снова и снова. «Наследником».

И тут ледяная ярость, сковывавшая его с момента открытия конверта, взорвалась, сменившись другой – горячей, слепой, направленной.

«Наследником».

Он швырнул сережку на стол. Она подпрыгнула и звякнула о мрамор, покатившись к краю.

– Чёрт возьми! – его голос, обычно такой контролируемый, прогремел, срываясь на низкую, звериную ноту. Он встал, отшвырнув кресло так, что оно ударилось о стену. – Они… они осмеливаются?! Угрожать будущему, которого ещё нет?!

Алессандро, всё ещё бледный, осторожно спросил:

– Будущему, Винс?

– Сисиль! – выкрикнул Винс, не обращая внимания на вопрос. Он ходил по кабинету, как раненый тигр в клетке. – Или её прихвостни! Или эти жалкие римляне, которые пытаются впихнуть мне в постель свою стерильную дочь! Они прослышали, что я отклоняю все переговоры о браке. И вот их ответ! Украсть какую-то безделушку из… из прошлого, и пытаться шантажировать меня намёками на моего будущего сына!

Он ударил кулаком по столешнице. Массивный дуб дрогнул.

– Они думают, я поверю, что это её серьга? Что она жива? – он захохотал, и в этом смехе не было ничего, кроме горькой желчи и бешенства. – Я видел отчёт! Я видел… – он запнулся, не в силах выговорить «тело». – Это подделка. Или найденная в пожаре. Они рылись в пепле, как стервятники! И теперь думают, что, кинув мне эту кость, они смогут манипулировать мной? Заставить меня жениться, завести наследника по их указке, чтобы потом угрожать ему?!

Его логика была безупречной, как лезвие бритвы, и столь же опасной. Он смотрел на ситуацию через призму своей реальности: мир интриг, где угроза будущему наследнику – классический ход. Мысль о том, что «наследник» уже существует, что он уже живёт и дышит в утробе женщины, которую он оплакал, была настолько чудовищной, настолько невозможной, что его разум отбросил её с порога. Это был блеф. Грязный, психологический трюк.

Он подошёл к столу, снова схватил записку.

– Координаты. Стамбул. Конечно. Откуда она была родом. Они пытаются играть на… на памяти. На сантиментах, которых у меня НЕТ!

– Винс, – голос Алессандро прозвучал тихо, но твёрдо. – Эти координаты. Их стоит проверить.

– Проверить?! – Винс обернулся к нему, и в его глазах горел такой холодный огонь, что Алессандро сделал едва заметный шаг назад. – Это ловушка, Алессандро! Очевидная, как день! Они хотят заманить меня или моих людей в Стамбул. На нейтральную территорию. В засаду. Это почерк Каскиля. Он звонил, угрожал «личными рычагами». Вот он – его «рычаг»! Дешёвый театр!

Он смял записку в кулаке.

– Но он допустил ошибку. Он задел не ту струну.

Винс подошёл к окну, спиной к комнате, глядя в чёрное зеркало ночи, в котором отражалось его собственное искажённое яростью лицо.