Шёлковые оковы. Наследник Манфреди

Вот она, оглушённая, её грузят в другой автомобиль. Вот люди отца, без эмоций, как роботы, везут её в безопасное место. В аэропорт. Её сажают на самолёт. Куда? Греция? Северная Африка? Где-то, где её можно спрятать, стереть, держать «в резерве».

А он… он стоял над воображаемыми обломками и рычал от бессильной ярости. Он стрелял в отца. Он хоронил пустой гроб в своей душе. Он строил свою новую жизнь на фундаменте из пепла и яда.

А если она жива?

Животный, дикий порыв – вскочить, отдать приказ забросить всё, рвануть искать, перевернуть каждый камень на земле – сжался в его груди тугой, болезненной судорогой. И был немедленно задавлен холодной, железной логикой.

А если это неправда? Если это лишь тень надежды, которую мой измученный мозг цепляется, чтобы не сойти с ума окончательно? Если я брошу всё и начну эту безумную охоту, а найду лишь новое, окончательное доказательство её смерти? Что тогда останется от меня? От империи?

Он боялся. Впервые за долгое время Винченцо Манфреди испытывал не ярость, не ненависть, не пустоту. Он испытывал страх. Страх надежды. Потому что надежда была уязвимостью. Она требовала веры. А верить он разучился.

Он резко повернулся на бок, лицом к пустой половине кровати. Раньше её призрак был здесь – тихий, скорбный, часть его наказания. Теперь этот призрак начинал обретать черты. Он почти чувствовал тепло её тела, слышал её дыхание. Это было хуже кошмара. Это была пытка возможностью.

«Нет, – прошептал он в подушку, его голос сорвался. – Она мертва. Отец не стал бы рисковать. Он её убил. Он должен был убить».

Но чем больше он твердил это себе, тем громче звучал в голове голос Алессандро, спокойный и неумолимый: «Я видел другую машину».

Винс сжал кулаки так, что кости хрустнули. Его выбор был ужасен: продолжать жить в аду уверенности в её смерти или броситься в ад ещё более страшный – ад надежды, поисков и потенциального нового, окончательного крушения.

Он закрыл глаза, но сна не было. Только бесконечная, изматывающая петля одних и тех же мыслей. Рассвет застал его в той же позе – измождённого, но неподвижного титана, разрывающегося изнутри между ледяным долгом правителя и тлеющим углём безумной, запретной возможности. И этот уголь уже начинал жечь.

Глава 5. Сомнения тени

Пока Винс метался между сном и бессонницей в своей каменной спальне, Алессандро работал. Его работа не требовала присутствия в кабинете. Она требовала тишины, терпения и доступа к трупам старого режима – тем людям Ренато, которые оказались не достаточно виновны, чтобы их ликвидировали сразу, но и не достаточно полезны, чтобы Винс оставил их в своём ближнем кругу. Их разбросали по второстепенным постам, подальше от глаз, где они тихо ржавели в ожидании либо забвения, либо случайной чистки.

Алессандро нашёл одного такого в порту Бари. Человека по имени Томмазо, бывшего логиста Ренато, ответственного за «особые грузы». Теперь он вёл учёт рыбных контейнеров, и от него пахло тухлой рыбой и страхом.

Разговор проходил в подсобке, заваленной вонючими сетями.

– Отчёты о том инциденте в Калабрии, – начал Алессандро без предисловий, его голос был плоским, как лезвие ножа. – Ты составлял логистику для медицинской бригады. Кто дал координаты? Кто отдал приказ на выезд?

Томмазо, потный и жалкий, залепетал что-то о стандартной процедуре, о звонке со службы безопасности виллы.

– Время, – перебил его Алессандро. – Между сигналом в кафе и прибытием «скорой» на место прошло двадцать две минуты. По горной дороге. При всём уважении к навыкам водителей дона Ренато… это слишком быстро. Слишком чисто. Как будто они уже были в пути. Как будто их уже направили. Кто дал приказ до сигнала?

Томмазо замолчал, его глаза метнулись к двери, будто ища спасения. Алессандро не двигался, но его молчание было страшнее крика.

– Я… я не знаю деталей, – пробормотал Томмазо. – Мне прислали зашифрованный пакет с координатами и пометкой «красный. Немедленно». Всё. Я сделал, что велели. Больше я ничего не знаю!

– «Красный. Немедленно», – повторил Алессандро. Это был код для ситуаций с высокопоставленными лицами. Код, который Ренато использовал редко. Почему он применил его для девушки, которую считал просто проблемой сына? Если только… если только её ценность была иной. Не как проблемы, а как актива.

Алессандро не стал давить дальше. Он получил, что хотел – подтверждение аномалии. Слишком быстрая реакция. Заранее отданный приказ. Это не было случайностью. Это был план.

Позже, в своей комнате в казарме охраны, он разложил перед собой карты, распечатки звонков (те, что удалось достать), схему дорог вокруг Виллы Собриетà и кафе. Его ум, отточенный годами службы, работал как швейцарский механизм, выискивая нестыковки.

Алессандро достал телефон и включил диктофон.

– В ту ночь полиция заметила «странную помеху» в камерах на восточном подъезде к кафе за десять минут до выезда Айлин. Помеха длилась 90 секунд. Ровно столько, чтобы незаметно подменить машину? Возможно. Отчёт о вскрытии «тела» был подписан коронером, известным своими связями с Ренато. Отчёт был краток: «Смерть от травм, несовместимых с жизнью, полученных в ДТП с последующим возгоранием». Никакой токсикологии. Никакого анализа ДНК для формального подтверждения. Они даже не удосужились создать правдоподобную подделку. Они просто положились на шок, огонь и непререкаемый авторитет патриарха.

Алессандро выключил диктофон и отложил телефон в сторону. Чем больше он смотрел на бумаги и отчёты, тем яснее становилась картина. Это не было идеальным преступлением. Это было уверенное сокрытие, рассчитанное на то, что никто не посмеет усомниться. И Винс, в своём ослеплённом горе и ярости, не усомнился. Он принял факт, как принимал приказы отца годами.

У Алессандро в груди, там, где долгие месяцы была лишь ледяная пустота вины, что-то дрогнуло. Не радость. Не облегчение. Надежда. Худая, едва теплящаяся, опасная, как тлеющий фитиль рядом с пороховой бочкой. А что если…

Он ничего не сказал Винсу. Не потому что не доверял. А потому что знал его состояние. Такая надежда сейчас могла либо воскресить его господина, либо добить окончательно. Ему нужны были не сомнения, а доказательства. Холодные, неопровержимые.

Он стёр все файлы с компьютера, сжёг бумаги в пепельнице. Его расследование теперь будет идти по старинке. Через тени, через намёки, через страх таких, как Томмазо. Он знал, с чего начать. Надо было найти того самого «внезапно заболевшего» водителя. Или того коронера. Кто-то из них знал правду. И кто-то, возможно, был ещё жив.

Алессандро вышел в ночь. Он стал тенью, преследующей другую тень – призрак женщины, которая, возможно, не была призраком. И впервые за два месяца у него появилась не просто цель службы. У него появилась миссия искупления.

На следующее утро в кабинете стояла тяжёлая, не рассеянная ночными думами тишина. Винс сидел за столом, устремляя взгляд в одну точку на полированной древесине, когда дверь бесшумно открылась.

Вошедшая Сисиль была безупречна, как всегда. Чёрное облегающее платье, волосы уложены в строгую, но изящную укладку. В её руках – небольшой серебряный поднос с дымящейся чашкой эспрессо. Она подошла к столу с той молчаливой уверенностью, что граничила с дерзостью.

– Ты не спал, – констатировала она, ставя чашку перед ним. Её голос был маслянисто-заботливым. – Это тебя разрушает. Выпей. Свежемолотый, крепкий, как ты любишь.

Винс даже не взглянул на неё. Механически взял чашку, отпил большой глоток обжигающей жидкости. Горечь ударила в нёбо, а через несколько секунд – волна странного, стремительного тепла, разлившаяся от желудка по всему телу. Это был не просто прилив бодрости. Это был знакомый, искусственно вызванный жар. Кровь с нездоровой быстротой прилила к вискам и… ниже, к паху, вызывая мгновенную, болезненную эрекцию.

В его затуманенном сознании всё встало на свои места с леденящей ясностью. Добавка. Стимулятор, смешанный с лёгким афродизиаком. Старый, грязный трюк.

Медленно, почти церемониально, он поставил чашку. Затем его рука молнией взметнулась и впилась в её идеально уложенные волосы. Он с силой дёрнул, запрокинув её голову назад, заставив смотреть в потолок. Боль вырвала из неё короткий вскрик.

– Ты думала, таким дешёвым способом заставишь меня тебя трахнуть, Сисиль? – его голос был тихим, хриплым от ярости и действия препарата. – Думала, я буду так отчаянно нуждаться в выпуске, что забуду, чьё место пытаешься занять?

Сисиль, задыхаясь, пыталась встретиться с его взглядом. В её глазах, обычно таких расчётливых, читался шок. Она видела не подавленного горем Винса, не холодного дона, а кого-то третьего. Дикого, непредсказуемого зверя, которого она сама и разбудила.

– Винс, ты… тебе просто нужен отдых, – выдавила она, её голос дрогнул. – Её нет. Но есть я. Я всегда была здесь. Я могу…

– ЗАТКНИСЬ! – его рёв оглушил её. Он не просто отпустил её волосы – он швырнул её от себя с такой чудовищной силой, что она, отлетев на несколько шагов, тяжело рухнула на ковёр, едва не ударившись виском о тяжёлое основание кресла. Воздух вырвался из её лёгких со свистом.

Она лежала, сбитая с толку и в ужасе, глядя на него снизу вверх.

– Винс? – прошептала она, больше не скрывая страха.

Он поднялся из-за стола и медленно, с хищной грацией, подошёл к ней. Он склонился над ней, его тень накрыла её целиком.

– Я тебя предупреждал. Не раз. Не смей говорить о ней. Не смей даже думать о её голосе. Тебе не место в моём окружении. Ты – грязное пятно со старых ботинок моего отца.

Он выпрямился, и его рука потянулась к кобуре под пиджаком. Звук вынимаемого пистолета был громче любого крика.

– А знаешь, что бывает с теми, кому не место?

Сисиль замерла, её глаза округлились от чистого, животного ужаса.

– Нет… Винс, прошу, нет! – её крик сорвался, высокий и истеричный. – Я… я всё для тебя! Я могу помочь! Я знаю вещи! О твоём отце! О его делах!

Пистолет не дрогнул. Его дуло смотрело в пространство между её глаз.

– Пять минут, – прошипел он, и в его голосе не было ничего человеческого. – Ровно пять минут, чтобы исчезнуть из моего дома. Чтобы твой запах выветрился из этих комнат. И чтобы ты никогда, слышишь, никогда не возвращалась, пока тебя не позовут. Если я увижу тебя, услышу о тебе, почую твой дух где-то рядом… я не буду стрелять, Сисиль. Я лично верну тебе то, что ты подлила мне в кофе. Литром. И оставлю умирать в самой грязной канаве, какая только найдётся. Поняла?

Она кивала, рыдая, слёзы размазывали её безупречный макияж. Она попыталась подняться, её ноги подкашивались.

– БЕГИ! – прогремел он.

Сисиль вскочила и, не оглядываясь, выбежала из кабинета, её каблуки отчаянно стучали по мрамору коридора.

Винс опустил пистолет. Дрожь, на этот раз не от возбуждения, а от адреналина и ярости, пробежала по его руке. Он подошёл к бару, налил в стакан чистой ледяной воды и выпил залпом, пытаясь смыть со рта привкус её предательства и горечь кофе. Только теперь он позволил себе прочувствовать весь позор ситуации. Она посмела… Она посмела думать, что он настолько слаб.

И в этой ярости, среди обломков доверия и человеческих отношений, мысль Алессандро всплыла снова, ясная и холодная: в мире, где даже самая близкая соратница отца готова на такое, любое предательство было возможно. Даже отцовское. И если Ренато мог подложить ему такую свинью с Сисиль, то что мешало ему подстраховаться и с Айлин?

Он посмотрел на дверь, в которую сбежала Сисиль. Она была лишена права голоса. Но её последний крик – «Я знаю вещи!» – повис в воздухе ядовитым намёком. Может, она действительно знала что-то. Что-то, что стоило бы вырвать из неё, прежде чем окончательно стереть в порошок. Но для этого нужно было время. А времени, как и доверия, у него не оставалось.

Айлин пришла в "Пергамент" на следующий день, и само её присутствие было тихим криком. Она передвигалась по лавке как тень, её пальцы дрожали, когда она брала очередную фарфоровую безделушку, чтобы стереть пыль. Синяки под глазами говорили о бессонной ночи, наполненной перебиранием каждого слова, каждого взгляда Каана. "Ты мне очень понравилась". Эта фраза жгла изнутри, смешиваясь с памятью о другом мужчине, чьё внимание тоже начиналось с одержимого интереса.

Леонидос, стоя за прилавком и "осматривая" полки невидящим взглядом, почувствовал её состояние как перемену атмосферного давления.

– Дитя, – начал он мягко, его голос был похож на скрип старого дерева. – Воздух вокруг тебя сегодня колючий и горький. Ночь принесла не покой, а новых демонов.

Айлин вздрогнула, но лишь отрицательно мотнула головой, хотя знала, что слепой старик "видит" этот жест в колебании воздуха.

– Всё в порядке, Леонидос. Просто… не выспалась.

– Есть сны, что оставляют синяки на душе, а не на теле, – продолжил он, не отступая. – Этот человек вчера… он не случайный покупатель. Он охотник. И он уловил твой запах страха. Это самый сладкий аромат для таких, как он. Тебе нужно…

Он не успел договорить. Дверь лавки открылась с тихим, но властным звоном, впуская внутрь полосу солнечного света и высокую, уверенную фигуру.

Каан.

Он был одет менее официально, но не менее дорого – тёмные брюки, лёгкий свитер, но всё тот же пронзительный, аналитический взгляд. Его появление не было неожиданным. Оно было неизбежным, как восход солнца после тревожной ночи.

Айлин замерла, сжимая в руках тряпку так, что костяшки побелели. Вкус вчерашнего мятного чая сменился во рту на привкус медной монеты – чистого, животного страха. Он нашёл её. Снова.

Каан легко кивнул Леонидосу.

– Леонидос. Надеюсь, не помешал.

Затем его взгляд переместился на Айлин, и в нём не было ни намёка на вчерашнюю неловкость. Была лишь лёгкая, деловая заинтересованность.

– Лейла. Я рад, что ты на месте. Мне нужен твой взгляд на одну вещь.

Он подошёл к прилавку и положил перед собой небольшую, потёртую шкатулку из тёмного дерева с потускневшей серебряной инкрустацией.

– Приобрёл сегодня утром у одного странного типа на Гран-базаре. Говорит, это османская шкатулка для халвы. Но что-то мне подсказывает, что она… моложе. Ты, работая среди старины, наверное, набила глаз. Что скажешь?

Он откинул крышку. Внутри не было ни халвы, ни драгоценностей. Там лежала небольшая, изящная кисть для акварели с потёртой позолотой на ободке и перламутровой ручкой. Предмет, явно не имеющий отношения к шкатулке. Это был тест. Или намёк.

Айлин смотрела на кисть, и её сердце бешено колотилось. Это совпадение было слишком жестоким. Она заставила себя поднять глаза на Каана. Он наблюдал за ней не как за экспертом, а как учёный за редкой, пугливой бабочкой, пытаясь уловить каждую микро-реакцию.

– Я… я не разбираюсь так хорошо, – прошептала она, отводя взгляд от кисти, как от огня. – Вам лучше спросить Леонидоса.

– Но я спрашиваю тебя, – мягко настаивал Каан, не отрывая от неё взгляда. – Иногда свежий, не замутнённый знаниями взгляд ценнее любого опыта. Эта кисть… она кажется тебе старой? Или просто старой для кого-то?

Вопрос висел в воздухе, нагруженный двойным смыслом. Леонидос, молчавший до этого, слегка постучал тростью по полу.

– Эфенди, моя помощница – скромная девушка. Не мучайте её загадками. Если вам нужна экспертиза, я осмотрю вещь.

Каан медленно закрыл шкатулку, не сводя глаз с Айлин.

– Возможно, вы правы, Леонидос. Прошу прощения, Лейла. Я иногда увлекаюсь. – Он взял шкатулку. – Я, пожалуй, зайду в другой раз. Когда атмосфера будет… более располагающей.

Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся.

– И, Лейла? Не стоит так бояться простых вопросов. В этом мире часто самые красивые вещи прячутся под слоем самой грязной пыли. Доброго дня.

Дверь закрылась за ним. Айлин выдохнула, чувствуя, как дрожь прокатывается по всему телу. Он знал. Он не мог знать всего, но он чуял правду. Он охотился.

Леонидос тяжело вздохнул.

– Он не отступит, дитя мое. Он положил свою метку. Теперь он будет возвращаться, пока не разгадает загадку или не получит то, что ищет. И я очень боюсь, – старик повернул к ней своё слепое лицо, полное внезапной, глубокой тревоги, – что ищет он не старую кисть. Он ищет тебя. И находит.

Глава 6. В поле зрения

Сеть, которую начал плести Джозеф Каскиль, была тонкой и точной. Его люди в Стамбуле были не грубыми головорезами, а аналитиками, знатоками городских джунглей. Инструкция «искать призрак» сузила фокус. Они отсеяли массу данных, пока не наткнулись на любопытное совпадение: несколько упоминаний о слепом антикваре в Балате, старом греке, в лавке которого в последние месяцы появилась молчаливая, очень осторожная девушка-уборщица. Один из их «наблюдателей» случайно услышал, как соседка называла её «Лейла» и жаловалась, что та «не от мира сего, вздрагивает от собственной тени».

Этот след пересёкся с другим – с именем Каан, уважаемого, но имеющего связи в теневых кругах коллекционера, который внезапно проявил нехарактерный интерес к этой же лавке, причём не к товарам, а к той самой девушке. Для команды Каскиля это был яркий маячок.

Двое из них, одетые в дорогие, но неброские костюмы под иностранных ценителей старины, зашли в «Пергамент» на следующий день после визита Каана. Их манеры были безупречны, интерес – подлинным они указали на пару настоящих предметов, но разговор они мастерски свели к персоналу.

– Удивительная атмосфера у вас, – сказал один, его акцент выдавал в нём ливанца. – Чувствуется, что о вещах заботятся с душой. У вас маленькая команда?

Леонидос, стоя за прилавком, почувствовал лёгкое, но чёткое изменение в воздухе – напряжение, прикрытое вежливостью. Его слепые глаза будто бы «уставились» на говорящего.

– Команда – это громко сказано. Есть я. И есть помощница. Мы справляемся.

– Помощница? – подхватил второй, делая вид, что рассматривает вазу. – Молодая девушка, что ли? Видели мы такую, когда заходили. Смуглая, стройная. Она местная?

Вопрос был задан слишком небрежно, чтобы быть небрежным. Леонидос ощутил холодок под своим старым жилетом.

– Она помогает с уборкой, – ответил он уклончиво. – Скромная, не любит разговоров. Лучше взгляните на эту инкрустацию, синьоры, вот здесь…

Но «покупатели» не отвлекались.

– Просто показалась знакомой, – настаивал ливанец, его голос стал чуть навязчивее. – Возможно, мы видели её где-то ещё. В районе Фатиха, может? Или у клиники? У неё… особенная походка.

Клиника. Слово прозвучало как выстрел в тишине лавки. Леонидос понял – они не просто любопытствуют. Они выслеживают. И они уже знают достаточно, чтобы связывать её с медицинскими учреждениями. Сердце его сжалось от тревоги за Лейлу.

– Нет, – сказал старик твёрже, чем обычно. – Она здесь работает и домой уходит. Больше я ничего не знаю. И если вы не интересуетесь больше моими товарами, то, боюсь, мне надо заниматься делами.

Его тон был вежливым, но в нём прозвучала стальная, не допускающая возражений нота. «Покупатели» обменялись быстрыми взглядами. Давление дальше было бессмысленно. Они купили небольшую безделушку за наличные, поблагодарили и вышли.

Как только дверь закрылась, Леонидос схватил свою толстую палку и быстро, насколько позволяли возраст и слепота, направился к задней комнате, где у него стоял старый, проводной телефон. Ему нужно было предупредить Лейлу. Сказать ей не возвращаться сегодня, исчезнуть. Но его пальцы нащупали лишь холодную пластиковую трубку. Он не знал её номера. У неё не было телефона. Она была призраком в самом буквальном смысле – без цифрового следа.

А в это время Айлин, дрожа от страха и решимости, сидела в очереди в небольшой, но чистой частной клинике в соседнем районе. Это был её первый визит. Деньги, отложенные из жалких заработков, ушли на приём и УЗИ. Процедура была быстрой, сокрушительной в своей простоте. Датчик, холодный гель, монотонный голос врача: «Срок – около шести недель. Сердцебиение прослушивается. Всё в норме». Ей дали чёрно-белый снимок с нечётким серым пятнышком. Доказательство.

Выйдя из клиники, она сунула снимок в самую глубь сумки, словно пряча улику. Её охватила странная смесь опустошения и острой, болезненной нежности. Она стояла на ступеньках, на мгновение закрыв глаза, пытаясь собраться с мыслями, не замечая серый седан, припаркованный через дорогу.

Внутри седана один из людей Каскиля, тот самый «ливанец», тихо щёлкнул затвором компактной камеры с длиннофокусным объективом. Щёлк. Чёткий кадр: девушка, выходящая из дверей гинекологической клиники. Щёлк. Крупный план её лица – бледного, с закрытыми глазами. Щелк. Общий план здания с вывеской.

– Объект «Лейла» покинула медицинское учреждение, – он сказал в микрофон. – Координаты фиксируем. Гинекология. Следим до места проживания.

Айлин, ничего не подозревая, пошла по своей обычной дороге домой, к своему убогому убежищу. Она была слишком погружена в свои мысли, в тяжёлое осознание будущего, чтобы заметить тень, неотступно следующую за ней через две машины.

Вернувшись в «Пергамент» вечером, она нашла Леонидоса необычайно взволнованным. Он схватил её за руку, его пальцы были холодными и цепкими.

– Лейла, слушай, – зашептал он, поворачивая к ней своё слепое, искажённое беспокойством лицо. – Сегодня были люди. Не покупатели. Искатели. Они спрашивали о тебе. Упоминали клиники. Ты в опасности. Большой. Тебе нельзя здесь оставаться. Тебе нужно уходить. Сейчас же.

Но его предупреждение, как и он сам, опоздало. Призрак был не только найден. За ним уже была установлена слежка. И тени от «Багровых Копий» теперь знали не только её лицо, но и её самое страшное, самое уязвимое место – врата в её будущее и главный рычаг давления на Винченцо Манфреди.

Винс сидел в своем кабинете, как обычно погруженный в изучение документов и отчетов. Защищённая линия загудела, и Винс, не отрываясь от отчёта о поставках стали, поднёс трубку к уху.

– Манфреди, – прозвучал внятный, лишённый акцента голос. Голос человека, который не кричит, потому что уверен в своей силе. – Говорит Джозеф Каскиль.

Винс медленно отложил перо. Его лицо не дрогнуло.

– Продолжай. У меня мало времени.

– Я ценю прямоту, – парировал Каскиль. – Поэтому буду краток. Ты выиграл битву, но не войну. Твоё положение в Италии… шатко. Старые семьи ненавидят тебя за отцеубийство, новые союзники предадут при первом удобном случае. Я предлагаю цивилизованный выход. Ты постепенно передаёшь операционный контроль над ключевыми портами и логистическими маршрутами моим людям. Остаёшься публичным лицом, получаешь процент. Но реальная власть – у меня. Так никто не пострадает. Или, – голос на том конце стал чуть тише, но от этого только опаснее, – ты заставляешь меня применить рычаги, которые сделают твоё падение быстрым, публичным и очень болезненным. Для тебя и для всего, что ты ещё ошибочно считаешь своим.

Винс слушал, его взгляд стал холодным, как лезвие. Угроза была очевидной, но формулировка… «Для всего, что ты ещё ошибочно считаешь своим». Это не про бизнес. Это про что-то личное. Что-то, что Каскиль считал его слабостью. Мысль мелькнула, быстрая, как вспышка: Айлин. Но тут же была отброшена как абсурдная. Никто не знал. Она была мертва.

Лёгкая, беззвучная усмешка тронула губы Винса.

– Ты звонишь мне, чтобы потребовать мою страну, Каскиль? – его голос был спокоен, почти скучающ. – Ты слышал истории о Мамбе? Он тоже был уверен в своих рычагах. Теперь его прах удобряет землю где-то в Судане. У тебя есть два дня. Два дня, чтобы стереть мой номер из своей памяти и начать молиться, чтобы я не нашёл твой. Твой «цивилизованный выход» – это капитуляция. А Манфреди не капитулируют.

Он не стал ждать ответа. Просто положил трубку. Угрозы были частью игры. Но эта… была другой. Слишком намёковой. Слишком личной.

Он нажал на встроенный коммуникатор. Голос его был ровным, но в нём появилась та самая стальная хватка, которая заставляла трепетать целые советы.

– Алессандро. Мой кабинет. Сейчас же.

Через три минуты страж стоял перед столом, его поза выражала готовность к любым приказам.

– Каскиль только что сделал глупость, – начал Винс, не глядя на него, перебирая бумаги. – Он попытался шантажировать меня, намекая на какие-то «личные рычаги». Он не знает, что у меня таких нет. Но его самоуверенность раздражает.

Алессандро молчал, ожидая.

– Ускорь своё… частное расследование, – Винс поднял на него взгляд. В его глазах не было надежды. Был лишь холодный, расчётливый интерес. – Если в истории с той ночью есть хотя бы пылинка правды, которую можно обратить против кого-либо – отца, его призраков, этого выскочки Каскиля – мне нужно знать. Не для сантиментов. Для тактики. Он что-то пронюхал или думает, что пронюхал. Найди это «что-то» и доложи. До того, как он решит, что его блеф сработал.