
Полная версия:
Немая память
Он одним движением протянул руку и схватил со стола массивную фарфоровую супницу из того же немецкого сервиза. Супница была полна горячего борща.
— Виталик, не смей, полож... — только и успела выкрикнуть Людмила.
Договорить она не успела. Виталий с размаху швырнул тяжелую супницу об пол.
Звук удара был оглушительным. Тонкий немецкий фарфор разлетелся на тысячи мелких осколков. Густой, ярко-красный борщ брызнул во все стороны, пачкая белоснежные кухонные шкафы, стекая по свежим обоям каплями бульона с тертыми овощами. Несколько крупных кусков картошки и капусты с глухим шлепком упали прямо на чистый линолеум. Капли жира мгновенно впитались в светлые швы между плитками.
Это была точка невозврата. В наступившей мертвой тишине было слышно только, как один маленький осколок супницы, звеня, катится по полу, пока не упирается в ножку стола. Виталий посмотрел на этот разгром, повернулся и вышел из кухни. Через полчаса он уехал, забрав один чемодан. Тот самый, в котором когда-то привез ей балерину. Как выяснилось позже — уехал к первой жене, которая давно звала его в Штаты и у которой дома можно было ходить в дырявых носках и ужинать прямо на диване перед телевизором.
Людмила вздрогнула, возвращаясь в реальность. Ладонь онемела — она даже не заметила, как сильно сжала фарфоровую балерину.
Из оцепенения её вывел резкий, грохочущий звук. Входная дверь дома захлопнулась с такой силой, что в серванте тонко звякнули хрустальные бокалы, нарушая вековую тишину «музея». Людмила нахмурилась, быстро поставила статуэтку на место и, сорвав с себя фартук, направилась в прихожую. Ее дети вернулись.
2
Коридор мгновенно заполнился шумом, который никак не вязался с музейной тишиной. Громкий смех, шуршание курток — в прихожую влетели Костя и София. Они светились той бесшабашной радостью, которая бывает только у людей, чертовски влюбленных друг в друга и в то, что они делают.
Костя двигался с природной грацией танцора. Широкие плечи, узкие бедра и безупречная осанка, которую не могла скрыть даже объемная спортивная толстовка. Темно-каштановые волнистые волосы были слегка растрепаны, несколько прядей падали на лоб. Но главным в его лице были огромные янтарные глаза — сейчас в них плясали озорные искорки.
Рядом с ним София казалась миниатюрным ураганом. Яркая брюнетка со смуглой кожей — привет из ее родной Болгарии — она была соткана из резких контрастов: безразмерные трикотажные штаны, кислотно-зеленый топ и короткая куртка, пахнущая уличной прохладой и мятной жвачкой.
— Костя, клянусь, этот поворот был просто отвал башки! — девушка звонко рассмеялась, на ходу сбрасывая куртку прямо на пуфик. — Я думала, у меня позвоночник в трусы высыплется, но мы это сделали!
— Тише ты, — улыбнулся Костя, ловя летящую куртку жены и вешая её на плечики. — Мама дома.
Но София его уже не слышала. Одним движением, даже не расшнуровывая, она скинула тяжелые ботинки. Обувь с глухим стуком отлетела в сторону, завалившись на бок прямо посреди начищенного пола.
Костя замер. Взгляд его янтарных глаз мгновенно зафиксировал это преступление против домашнего порядка. Пока из глубины дома не донеслись размеренные шаги, он молниеносно наклонился. Ловким, отработанным жестом подхватил ботинки жены, расправил шнурки и поставил их на полку. Выровнял так, чтобы носки вездеходов идеально, по одной невидимой линейке, совпадали с мысками его собственных туфель и маминых строгих сапог. Сын Людмилы слишком хорошо знал цену сдвинутой вещи.
В этот момент из темноты коридора плавно вышла Людмила.
Даже дома, в субботу, она выглядела так, будто прямо сейчас должна была возглавить заседание совета директоров. Статная, высокая, с безупречно уложенными волосами холодного, платинового оттенка. На ней был дорогой трикотажный костюм глубокого серого цвета — без единой складочки. На ногах — домашние туфли на небольшой танкетке, которые при каждом шаге издавали сухой, авторитетный стук. От нее веяло тяжелым шлейфом французского парфюма и леденящей интеллигентностью.
Людмила остановилась на границе прихожей, скрестив руки на груди. Её глаза сузились, осматривая прибывших.
София была полной противоположностью свекрови. В ней не было этой выверенной, застывшей стати. Она вся состояла из ломаных линий, быстрых жестов и хаотичной южной экспрессии — живой, взбалмошный подросток в теле красивой женщины, совершенно не вписывающийся в этот чинный склеп с хрусталем.
— Добрый день, Людмила Александровна! — девушка шагнула навстречу, шлепая босыми ногами по паркету, и потянулась обнять свекровь, но, наткнувшись на её прямой взгляд, вовремя остановилась и просто помахала рукой.
— Прекратите шуметь в прихожей, София! Вы не на базаре в своей Варне, — ровным голосом произнесла Людмила. Затем её лицо смягчилось, когда она перевела взгляд на сына. — Костенька, сынок. Ты голодный? Я приготовила обед. Все уже на столе, ровно в два, как обычно.
— Привет, мам, — Костя подошел и поцеловал мать в щеку. — Да, мы бы поели. Ужасно устали на прогоне.
Они прошли в просторную кухню, больше напоминавшую столовую в загородной резиденции. Стол был накрыт белоснежной скатертью. На ней в строгом порядке стояли тарелки и лежали приборы. Все ложки — выпуклой стороной вниз, ножи — лезвием к тарелке.
София забралась на стул и сразу, не задумываясь, поджала под себя ноги, обхватив колени руками. Ее босые пятки оказались прямо на дорогой обивке.
Людмила, садившаяся напротив, на секунду застыла. Ее пальцы сильнее сжали край салфетки. Внутри всё перевернулось — в её доме никто и никогда не позволял себе сидеть за столом в такой позе. Ей стоило огромных усилий сдержать замечание. Людмила не любила эту чужую девчонку, которая ворвалась в их идеальный быт со своими фестивалями и громким смехом. Но она посмотрела на Костю.
Сын в этот момент смотрел на свою жену. На его губах блуждала мягкая улыбка, а в янтарных глазах было столько тепла, что сердце матери дрогнуло. Костя был счастлив с ней. По-настоящему, глубоко счастлив. И ради этого Людмила была готова терпеть. Она шумно выдохнула и потянулась к супнице — новой, купленной взамен той, разбитой Виталием, но стоявшей точно на прежнем месте.
— Ну, рассказывайте, как прошла репетиция? — спросила Людмила, наливая суп сыну. — Надеюсь, вы не переутомляетесь. Костя, у тебя скоро отчетный концерт, береги ноги.
— Мама, всё отлично! — Костя взял ложку, аккуратно, чтобы не капнуть на скатерть. — Мы ставим новый номер. На стыке танго и современного контемпа. Там сумасшедший ритм.
— О да! — девушка активно закивала, едва не задев тарелку. — Там такая страсть, Людмила Александровна! Мы сегодня полчаса спорили из-за одного движения рук. Я ему говорю: «Костя, здесь нужно вырываться, ломать линию!», а он мне — про свою академическую чистоту!
София зажестикулировала. В руке была зажата вилка, которой она принялась описывать в воздухе круги, едва не задевая хрустальную солонку. Людмила незаметно отодвинулась назад, держа спину идеально прямой.
Они сидели в этой стерильной комнате — двое молодых, горячих, пропахших залом танцоров и одна застывшая во времени женщина. Костя и София привносили в этот дом дыхание бурлящей жизни, которая каждую секунду грозила разрушить выверенный годами порядок.
3
Подготовка к приему гостей в доме номер 114 не терпела спешки, суеты или кухонного хаоса — Людмила Александровна этого не допускала. К четырем часам дня воздух в большой комнате пропитался ароматами запеченной буженины, лимонной цедры от домашнего кекса и неизменным шлейфом «Climat».
Хозяйка дома преобразилась. Строгий деловой костюм сменило праздничное платье из тяжелого шелка бутылочного цвета. Этот оттенок придавал её стальным глазам изумрудный блеск, а укладка платиновых волос казалась еще белее. На смену домашним туфлям пришли изящные бархатные тапочки, украшенные песцовыми помпонами. Людмила окинула взглядом стол. Идеально.
Сегодня был особый случай — на свет божий из недр серванта извлекли парадный фарфоровый сервиз «Роза» производства ГДР. Белоснежные тарелки с тонкой золотой каемкой и рельефными бутонами стояли на накрахмаленной скатерти как по линейке. Рядом лежали тяжелые серебряные приборы, начищенные зубным порошком. Людмила Александровна коснулась пальцем края супницы, проверяя, нет ли ворсинок от полотенца, и удовлетворенно кивнула своему отражению в оконном стекле.
Звонок в дверь раздался ровно в 16:00. Подруги знали привычки хозяйки и предпочитали переждать у калитки лишние три минуты, чтобы не нарушать регламент.
В прихожую шумной гурьбой вошли три женщины — бывшие студентки финансово-экономического института.
Первой шла Тома — располневшая, в цветастом синтетическом кардигане, от неё пахло пирожками и стиральным порошком; она вся отдавалась внукам, оставив карьеру. За ней семенила Валя — завхоз средней школы, сухонькая, с озадаченным лицом, зажатая в простенький серый жакет с вещевого рынка. Замыкала шествие Нинка — боевая, тащившая на себе бухгалтерию трех частных фирм, из-за чего под её глазами залегли вечные тени, а из сумочки торчали бланки отчетности.
— Ой, Люська, ну у тебя как всегда — Эрмитаж отдыхает! — с порога запричитала Тома, стаскивая растоптанные туфли. — Мы пока дошли по вашей Цветочной, все ноги извазюкали, а у тебя тут хоть босиком ходи.
Людмила Александровна снисходительно улыбнулась, едва заметно отстраняясь от шумных объятий Томы.
— Проходите, девочки. Обувь оставляйте на коврике, Костя потом протрет. Тапочки внизу, в ящике. Только аккуратнее, не поцарапайте паркет.
Разница между ними была колоссальной. Пока подруги суетились, громко вздыхали и жаловались на одышку, Людмила вела их по коридору, держа спину идеально прямой. Ее манера говорить — взвешенная, с безупречно правильными ударениями — ставила между ней и остальными невидимую стену. Но подруги не обижались. Они знали Люську больше тридцати лет, помнили её в общежитии и «на картошке», поэтому её снобизм воспринимали как чудачество, неизбежную плату за статус главного бухгалтера.
За столом воцарилась хаотичная атмосфера девичника. Тома потянулась к салатнице с оливье, но остановилась, разглядывая посуду.
— Мать моя женщина... Люська, это что, тот самый немецкий? Из закромов? — Нина прищурилась, изучая клеймо на донышке чашки. — Ну ты даешь. Из такой посуды только в Кремле едят.
Людмила Александровна налила чай из большого заварочного чайника.
— Да, Ниночка, это ГДР, настоящая «Роза». Сейчас такого уже не делают, — как бы между прочим заметила она, расправляя салфетку на коленях. — Особый случай все-таки, вы же у меня не каждый день бываете. Я эти тарелки берегу. Помню, как папа привез их перед самой смертью. Вещь с историей, в ней душа есть, не то что нынешний пластик.
— Ой, ладно тебе, «вещь», — беззлобно подмигнула Валя, отправляя в рот кусок буженины. — Для нас и дулёвский фарфор за счастье. Это ты у нас барыня, Люся. Вон, хоромы какие отгрохала, сына вырастила. Кстати, как там Костенька? Всё танцует?
При упоминании сына лицо Людмилы разгладилось. Она откинулась на спинку стула. В её взгляде появилась абсолютная гордость.
— Костя делает огромные успехи. Скоро отчетный концерт, его приглашают на гастроли. Он у меня талант, вы же знаете. Вся жизнь в движении.
— А невестка-то твоя, болгарочка эта, как её... София? Живут-то дружно? — полюбопытствовала Тома, придвигая тарелку с пирогами. — Чай, тяжело тебе с ней, Люська? Девка-то, говорят, с характером.
Людмила сделала глоток. Пальцы сильнее сжали тонкую ножку фужера. Она вспомнила вчерашний день: Софию с её босыми ногами на стуле, её громкий смех, вечно раскиданные вещи.
— Болгарский сюрприз, — тихо, с едва заметной горькой усмешкой произнесла Людмила. — Что сказать... Конечно, воспитания там маловато. Ни порядка, ни понимания, как вести себя в приличном доме. Готовить не умеет, за собой не убирает, всё на бегу. Обычный быт для неё — это пытка.
— И что, терпишь? — удивилась Валя. — Ты-то? С твоим характером? Да ты любого на заводе в бараний рог согнула бы!
Людмила вздохнула, и этот вздох получился тяжелым, человеческим. Она посмотрела в окно, на ухоженный сад.
— Терплю, Валечка. Куда деваться? Я же вижу, как у Кости глаза горят, когда она рядом. Точно так же, как у меня когда-то... в молодости. Он дышит ею. Она для него и муза, и жизнь. Ради его улыбки я готова закрывать глаза на её ноги на моих стульях. В конце концов, дом большой, места всем хватает. Лишь бы мальчик мой был счастлив.
Подруги притихли. Нина покрутила в руках пустой фужер, покачала головой и тихо спросила:
— А от Виталика... из этой их Америки... новостей совсем нет? Не пишет? Не интересуется сыном?
Разговор мгновенно прервался. Людмила Александровна резко выпрямилась. Они знали, что наступили на самую болезненную мозоль в её жизни.
— Виталий для меня умер, — отчеканила Людмила. В её голосе зазвучал тон главного бухгалтера, зачитывающего приговор. — Умер еще двадцать один год назад, когда швырнул супницу на моей кухне и вышел за дверь. Я вдова, девочки. Официально вам заявляю. И слышать об этом человеке, о его американских женах, о его жизни я не хочу. У меня есть сын, есть этот дом, который я подняла сама, без единой его копейки. Больше у меня никого нет. Закрыли тему.
В комнате повисла тяжелая тишина. Тома испуганно замерла с вилкой в руке, Валя опустила глаза. Шрамы прошлого, затаившиеся в углах идеальной комнаты, снова выползли наружу.
Но Нинка умела спасать положение. Она решительно потянулась к стоявшей в центре стола бутылке.
— Так, барышни, хорош тоску наводить! Нашли время старые кости трясти, — провозгласила она, вытаскивая пробку. — Люська, кончай прокурорскую мину корчить. Мы к тебе радоваться пришли или где? Смотри, что я принесла — настоящее грузинское, «Киндзмараули». Мне его со склада достали, густое, сладкое! Подставляйте хрусталь!
Темно-рубиновая жидкость полилась по бокалам. По комнате пошел аромат вишни и ежевики.
Людмила Александровна несколько секунд смотрела на свой бокал. Потом перевела взгляд на лица подруг. Это были единственные люди, которые знали её настоящую — не сурового главбуха, а ту самую Люську, которая когда-то умела смеяться до колик. Напряжение спало. Она первая подняла бокал.
— Ну, за нас, девочки. За то, чтобы наши дома всегда были полной чашей, — тихо сказала она.
Первый глоток согрел горло. Тяжелые мысли начали таять, и вскоре от чопорности Людмилы Александровны не осталось и следа.
— Ой, Люська, а помнишь, — прыснула Тома, вытирая губы салфеткой, — как ты на третьем курсе баланс сдавала профессору, кавказцу? Как ты ему глазки строила, а у самой чулок порвался?
— Да не порвался он, я его сама зацепила за парту! — весело открестилась Людмила, и её щеки залил румянец.
— Ага, зацепила она! — подхватила Валя, давясь от смеха. — Ты так бедром крутанула, что у бедного профессора очки в чернильницу упали!
Большая комната дома номер 114, до этого знавшая только порядок и отчеты, взорвалась живым женским смехом. Хрустальные бокалы звенели, вино кружилось, и в этот момент стены дома словно согрелись настоящим человеческим теплом, которое никакая стерильность не могла вытравить.
4
В воскресное утро дом номер 114 по Цветочной улице погружался в привычное оцепенение. Солнечные лучи полосами ложились на дубовый паркет большой комнаты, подсвечивая редкие пылинки. В этой тишине, нарушаемой лишь тиканьем напольных часов, Костя и София двигались на цыпочках. Они подошли к массивной двери спальни Людмилы Александровны. Костя помедлил секунду и осторожно постучал три раза костяшками пальцев.
— Мам... Ты не занята? Можно тебя на пару минут? — тихо позвал он.
Дверь открылась почти сразу. Людмила Александровна стояла на пороге в утреннем шелковом халате цвета розы — идеально выглаженном, завязанном на безупречный узел. На её лице не было ни следа сна, платиновые волосы лежали волосок к волоску. Она окинула молодых внимательным взглядом.
— Что случилось, Костенька? Почему такой шепот? — спросила она.
— Мама, выйди, пожалуйста, в зал, у нас невероятные новости! — Костя буквально светился, его янтарные глаза горели восторгом.
Они вышли на середину просторной комнаты, под взгляды потемневших портретов прадеда. Костя заговорил быстро, активно жестикулируя длинными пальцами хореографа:
— Мам, ты не представляешь! Вчера поздно вечером звонили из федерации. Нас с Софой утвердили! Мы едем на международный фестиваль в Испанию! Будем представлять страну, понимаешь? Там соберутся лучшие, контракты, судейство высшей категории! Это наш шанс, наш главный прорыв!
Пока он говорил, София напоминала натянутую пружину. На полуслове она не выдержала, издала восторженный писк и подпрыгнула, взлетев Косте на шею. Она обхватила его талию ногами, заставив парня покачнуться на зеркальном паркете.
— Да! Да! Боже мой, Костя, мы сделали это! — кричала она, покрывая его лицо быстрыми поцелуями. — Мы едем! Испания, Костя!
Костя смеялся, пытаясь удержать жену, его каштановые волосы растрепались. Они кружились прямо посреди комнаты, ломая строгую геометрию пространства.
— София! — резкий голос Людмилы Александровны хлестнул по комнате.
Молодые замерли. София медленно сползла с Кости, но продолжала держать его за руку, тяжело дыша. Людмила стояла, скрестив руки на груди, её губы были сжаты в тонкую линию.
— София, ведите себя прилично. Что это за прыжки? Вы находитесь в доме, а не в дешевом клубе. Это абсолютно неподобающее поведение для замужней женщины. Имейте хотя бы каплю уважения к чужому пространству.
Софа мгновенно вспыхнула. Она резко отпустила руку Кости и шагнула вперед, сокращая дистанцию со свекровью.
— Что вы сказали? Неподобающее? — её голос сорвался на шипение. — Это мой муж! Мой мужчина! Я люблю его и могу целовать когда угодно и где угодно! Вам не надоело вечно строить из себя святошу в вашем склепе?
— Софа, пожалуйста, не надо... — Костя попытался поймать жену за плечо, но та яростно дернулась, отпихивая его руку.
— Нет, Костя, надо! Я больше не могу! — закричала девушка, её лицо пошло пятнами от обиды и злости. Она обернулась к Людмиле, буравя её яростным взглядом. — Да вы просто признаться себе не можете, Людмила Александровна! Вас от одного моего вида трясет! Вы же спать спокойно не можете от мысли, что ваш идеальный сын выбрал какую-то «болгарку»! Из Варны! Вы же спите и видите, как бы меня отсюда выжить, чтобы он снова сидел у вашей юбки и питался по расписанию!
— Замолчи! Как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне в моем доме?! — Людмила Александровна сделала шаг навстречу. Её высокая фигура в шелковом халате казалась угрожающей. — Да, я считаю, что мой сын достоин лучшего. Женщины с воспитанием, с чувством такта, а не взбалмошной девки, которая не умеет даже обувь поставить ровно! Ты ворвалась сюда и разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты пустышка, София. И Костя рано или поздно это поймет!
— Прекратите! Обе, прекратите сейчас же! — Костя встал между ними. Его лицо было бледным, руки дрожали. — Мама, Софа, вы что творите? У нас же праздник... Мы же победили...
Но его голос утонул в потоке их взаимной, копившейся месяцами ярости. Они не слышали его. Две женщины сошлись в глухой схватке.
— Я пустышка?! — задохнулась София. — Да я его жизнь! Я его музыка! А вы... вы просто задушили его своей чистотой! Вы из него робота сделать хотели. Да от вашей правильности нормальные мужики бегут — вон, муж ваш в Америку свинтил! Потому что с вами дышать нельзя!
Это был самый запретный удар. Людмила Александровна на секунду онемела, её лицо побледнело, губы затряслись.
— Вон... — тихо выдохнула она, указывая пальцем в сторону коридора. — Пошла вон отсюда...
— И пойду! С удовольствием! — крикнула девушка. По её щекам текли слезы, размазывая тушь.
Она развернулась, громко топая босыми ногами по паркету, добежала до спальни и с грохотом захлопнула дверь. Замок щелкнул — она заперлась изнутри.
Людмила Александровна стояла неподвижно несколько секунд, прерывисто дыша. Она даже не посмотрела на сына. Развернувшись, она медленно, чеканя каждый шаг, ушла в свою спальню. Вторая дверь закрылась с плотным щелчком.
Костя остался один посреди огромной, залитой солнцем комнаты.
В наступившей тишине идеальный порядок казался издевательством. Со стен на него с холодным безразличием смотрели темные портреты родственников. А из резного серванта, отражая блики, поблескивали фужеры и графины. Они словно напоминали ему о его собственной слабости — о неспособности сказать одно жесткое слово, которое заставило бы обеих замолчать. Он был зажат между двух огней, и эти стены сейчас медленно сжимались, лишая его воздуха.
Костя опустил голову. Он подошел к вешалке, снял куртку и накинул на плечи. Две женщины в своих запертых комнатах замерли, прислушиваясь.
Они услышали, как Костя тихо прошел по коридору. Входная дверь открылась и закрылась с мягким щелчком. Он ушел, чтобы не сойти здесь с ума.
Как только звук его шагов на улице затих, дверь спальни Людмилы приоткрылась. Она вышла в коридор и подошла к комнате сына.
— Довольна? — громко спросила Людмила через закрытую дверь. — Из-за твоих истерик мой сын ушел из дома в свой единственный выходной! Ты рушишь его жизнь!
За дверью послышался горький смех Софии. Она подошла вплотную и закричала в ответ:
— Да это вы его выжили! Я вообще не понимаю, как он у вас вырос нормальным! Как он с такой матерью до сих пор с ума не сошел! От вашей любви повеситься хочется! Оставьте нас в покое!
Людмила Александровна отпрянула, тяжело дыша. На идеальном фасаде этой семьи появилась первая глубокая трещина.
5
Костя вернулся домой без четверти три. Цветочная улица спала, и только редкие капли росы шлепались с карниза на железный отлив окна.
Ключ в замочной скважине повернулся без звука — он годами тренировал этот жест, чтобы не потревожить мать. Костя боком протиснулся в прихожую, придержал тяжелую дверь до слабого щелчка. В темноте коридора пахло «Climat» и мастикой. Он снял куртку, повесил её на плечики, затем наклонился и привычным движением убрал кроссовки в обувницу. Выровнял их по мыскам туфель, стоявших внутри. Идеально ровная линия, сантиметр к сантиметру. Даже сейчас, выжатый морально, он не мог поступить иначе — въевшаяся привычка требовала соответствовать правилам этого дома.
Он сделал несколько шагов по паркету и остановился у их спальни с Софой. Занес руку над ручкой, но помедлил. Из-за двери не доносилось ни звука, но он чувствовал, что жена не спит — лежит в темноте, свернувшись калачиком, и ждет его. Сердце сжалось. В последний момент Костя отдернул руку. Сил на новое выяснение отношений, на шепот, который мог перерасти в упреки, не осталось.
Он бесшумно направился в противоположный конец коридора — туда, где из-под двери маминой комнаты пробивалась тонкая полоска света. Людмила тоже не спала.
Костя подошел и еле слышно поскребся пальцами по дубовой филенке. Раз, другой. Он делал так с детства, когда разбивал коленку или чувствовал, что мама сердится. Это был их тайный шифр: «Мама, я здесь, я виноват».
Дверь отворилась мгновенно, будто Людмила Александровна стояла прямо за ней все эти часы. На ней был шелковый халат цвета увядшей розы. В тусклом свете ночника её лицо казалось постаревшим, платиновые пряди выбились из прически. Она молча посмотрела на сына. В глазах не осталось ледяного высокомерия — только изматывающая тревога.
— Костенька... — тихо вздохнула она.
Она сделала шаг вперед и крепко обняла его. Костя уткнулся носом в её плечо, вдыхая знакомый с пеленок аромат пудры. В эти секунды он снова почувствовал себя маленьким мальчиком, которого укрыли от всех бурь. Людмила гладила его по спине, прижимая к себе так сильно, словно у неё пытались отнять самое дорогое.
Через минуту Людмила Александровна опустилась в глубокое кресло, а Костя устроился прямо на полу, у её ног. Он положил голову ей на колени. Тяжелая ладонь матери опустилась на его волнистые волосы, пальцы начали медленно перебирать пряди. Дневной конфликт растаял в полутемной комнате, уступив место нерушимой связи.
— Она не спит, Костя, — тихо сказала Людмила, не прекращая гладить его по голове. — Ждет тебя. Весь вечер на кухню бегала, воду пила. Лицо заплаканное.
— Я знаю, мам, — Костя вздохнул, прикрыв глаза. — Просто не смог сейчас зайти. Устал от того, что вы постоянно искрите. Я ведь люблю её. Правда люблю. Она живая, настоящая. Да, взбалмошная, порой говорит глупости. Но когда мы танцуем или просто рядом, мне кажется, что я лечу. Не хочу, чтобы вы враждовали. Разрываться между вами — как живьем кожу с себя снимать.
Людмила Александровна вздохнула. Её пальцы на секунду замерли в его волосах, а затем снова продолжили движение.

