
Полная версия:
Немая память
Надежда Николаевна дошла до первой парты у двери. Здесь лежали розовые герберы. Она протянула руку, коснулась лепестков, и ладонь словно провалилась в память, на пятьдесят лет назад.
Семьдесят шестой год. Её дочке Свете — четыре года. Садики при комбинате были переполнены, и Надежде Николаевне приходилось брать маленькую дочку с собой на продленку.
В углу класса, у чугунной батареи, на старом одеяле сидела девочка со светлыми кудряшками. Перед ней были разложены деревянные треугольники и лекала для графиков. Света строила из них домики, прикладывая транспортир вместо крыши.
— Мама, посмотри, какой у меня косинус получился! — звонко кричала малышка, показывая на деревянное лекало.
— Это не косинус, маленькая моя, это парабола, — Надежда Николаевна подбегала к ней в перерыве между проверкой тетрадей и целовала в пахнущий детским мылом затылок. — Из нее хороший домик получится. Поиграй еще, маме надо контрольную допроверить.
Света росла здесь. Выучила таблицу умножения раньше, чем научилась читать, потому что цифры каждый день висели перед глазами на ватманах, вычерченных матерью черной тушью. Она знала, какая половица скрипит у стола, и умела бесшумно открывать шкаф.
А потом время прокрутилось вперед, как лента в неисправном магнитофоне.
Девяносто седьмой год. Май. Такие же сумерки. Надежда Николаевна сидела за этим столом, выставляя итоговые оценки. Дверь открылась, вошла Света — двадцатипятилетняя, в модном джинсовом сарафане, с лихорадочным блеском в глазах.
Она подошла, положила руки на клеенку стола и тихо сказала:
— Мама. Я пришла сказать... Я влюбилась.
Надежда Николаевна подняла глаза от журнала:
— В кого, Светик? В вашего аспиранта?
— Нет, мам. Его зовут Генри. Он канадец, приехал по контракту на комбинат. Мы уезжаем в Торонто. Насовсем. Он мне предложение сделал.
У Надежды Николаевны красная ручка выпала из пальцев, оставив жирную точку на фамилии Сидорцова.
— Как в Канаду, Света? А как же я? А как же отец?
— Мама, ну пойми ты! — Света упала перед ней на колени, схватила за руки. — Ну что здесь ловить? Отец инженером получает копейки, которые задерживают по три месяца. Ты в этой школе сидишь сутками за нищую ставку, дышишь мелом! Там у Генри дом, там цивилизация! Собирайте вещи, поехали со мной, мама. Зачем тебе эти чужие дети? Кому нужен твой героизм? Они же уйдут и забудут тебя!
Надежда Николаевна долго смотрела на дочку. Сердце заходилось в бешеном ритме аритмии. Ей было страшно оставаться здесь одной, когда единственный ребенок уезжает на другой конец земного шара. Но она перевела взгляд на стопку тетрадей. На корявые каракули Миронова, на двойки Скворцова, на лица этих тридцати оболтусов, которые завтра должны были прийти к ней в семь утра.
— Не могу я, Светик, — тихо сказала она тогда, и две слезы упали на раскрытый журнал. — Не могу. Отец — как хочет, если решит, пусть едет. А я не могу. Кто их учить будет, Света? Если все бросят школу и побегут за длинным рублем заграницу — что с ними будет? С этими мальчишками из рабочих семей? Они же в бандиты пойдут. Математика — единственное, что держит их головы в порядке. Это моя передовая, доченька. Я отсюда уйти не имею права. Прости меня.
Света вскочила, заплакала, крикнула: «Да пропади они пропадом, твои дети!» — и выбежала, громко хлопнув дверью. Отец со Светой так и не поехал — побоялся менять уклад, остался с ней, заболел через двенадцать лет и тихо умер на руках жены в их тесной квартире.
9
Каблуки Виктории Игоревны выбивали по линолеуму пустого коридора яростную дробь. Шел август. Школа № 12 стояла в мертвом оцепенении перед началом учебного года: воздух пах лаком, цементом и застоявшейся жарой сквозь немытые стекла.
Завуч стремительно шла в конец левого крыла, неся планшет на магнитных защелках. Чуть позади семенила Анастасия Максимовна, новый учитель математики. Девочке было двадцать лет; она с трудом защитила диплом в педколледже и поступила на заочное отделение. На ней были легкие кеды, джинсы с бахромой и огромный рюкзак с аниме-значками. Она смотрела по сторонам испуганными глазами ребенка.
— Анастасия Максимовна, сразу расставим точки над «i», — Виктория Игоревна не оборачивалась, её голос звучал плоско и жестко. — Вам повезло. Вы получаете один из лучших кабинетов. Позиция администрации — полное обновление кадрового состава. Нам нужны молодые специалисты, не зараженные советским авторитаризмом. Никаких «я заставляю» и ночных посиделок у доски. Только модерация, цифровые треки и интерактивные платформы. Все материалы загружены в облако, велосипед изобретать не надо.
Они остановились у тридцать четвертого. Фанерную табличку за лето сняли, на её месте сияло чистое прямоугольное пятно с торчащим ржавым гвоздиком.
Виктория Игоревна сверилась с экраном телефона, извлекла из кармана ключ и вставила его в раздолбанную скважину. Ключ вошел до упора, но не провернулся. Завуч дернула ручку — полотно стояло намертво. Она нахмурилась и крутанула сильнее. Металл жалобно звякнул, внутренний язычок даже не шелохнулся.
— Ну что за архаизм... — процедила сквозь зубы Виктория Игоревна, теряя самообладание. Она уперлась туфлей в плинтус и потянула ручку обеими руками. На лбу выступили капли пота. — Замок давно просил замены. Всё руки у завхоза не доходили.
Из каморки, шаркая шлепанцами и волоча тяжелое ведро, вышла баба Маша — бессменная уборщица. Она оперлась на швабру с серой тряпкой и хмуро посмотрела на мучения завуча.
— И не откроешь, — глухо прошамкала старуха, сплюнув на линолеум нитку. — Не мучай железо. Эта дверь чужих не пускает. Она только Мартыновой давалась. Надежда Николаевна её сперва до упора пихала, потом на себя чуть подавала, чтоб пазик поймать, а потом коленкой снизу поддавала, где разбухло. А ты её нахрапом берешь. У нее ж душа советская, в ней косяк перекосило еще при Брежневе.
Виктория Игоревна резко развернулась, её глаза за стеклами очков вспыхнули злым блеском. Лицо покрылось румянцем.
— Мария Васильевна! — выкрикнула она, сжимая планшет. — Оставьте свои мистические фантазии для лавочки у подъезда! Займитесь прямыми обязанностями — у вас на втором этаже рекреация не вымыта после побелки. И не смейте поминать здесь Мартынову! Её эпоха закончилась первого июля, заявление лежит в архиве, тема закрыта!
Баба Маша покачала головой, подхватила ведро и потащилась дальше, ворча под нос: «Насажали фасилитаторов, а дверь открыть некому».
— Анастасия Максимовна, не обращайте внимания, — завуч повернулась к выпускнице. — Это издержки старого контингента. Сейчас решим вопрос.
Она достала телефон и набрала завхоза:
— Валентин Михайлович! Поднимитесь в тридцать четвертый. Замок заклинило. Возьмите инструменты.
Михалыч пришел через пять минут — хмурый, в засаленном синем комбинезоне. В руке разводной ключ, в другой — ящик.
— Дай дорогу, — ворчал он, отстраняя завуча плечом. Вставил свой ключ, пошатал, надавил плечом. Внутри механизма хрустнуло, и обломок силуминового язычка с тихим звоном упал внутрь замка. — Всё, хана пластинам. Надежда Николаевна умела его ловить, у нее рука набита была, а вы свернули.
— Михалыч, мне некогда слушать лекции! — Виктория Игоревна сорвалась на крик. — Ломайте эту дверь! Выбивайте косяк, делайте что хотите, через неделю комиссию принимать!
Завхоз сплюнул через плечо, достал из ящика тяжелую монтировку и загнал её жало в щель между полотном и косяком — прямо туда, где Колесниченко в восемьдесят втором оставил забоину молотком.
— Господи благослови, — кряхтя, Михалыч навалился на рычаг всем весом.
Дерево отозвалось мучительным треском. Старые шурупы с мясом пошли из пазов. Прессованные опилки посыпались на линолеум серой трухой. Удар плечом — и створка распахнулась, повиснув на верхней петле и обнажив рваные края.
В коридор вырвался застоявшийся воздух — запах меловой пыли, старой бумаги и легкого корвалолового духа, который Надежда Николаевна оставила здесь в последний день.
Они зашли внутрь, перешагивая через обломки. Класс встретил их пыльной пустотой. Столы стояли ровными рядами, зеленоватый пластик крышек покрывал налет. На третьей парте чернела подпалина от зажигалки, а над доской всё так же строго смотрели со стен Лобачевский и Ковалевская.
Девушка прошла в центр, брезгливо провела пальцем по краю стола, оставив на пыли чистую полосу, и повернулась к завучу. На лице отразилось уныние.
— Виктория Игоревна... — девочка развела руками, значки на рюкзаке звякнули. — Но здесь же вообще ничего нет. Пещерный век. Где интерактивная панель? Где проектор? Хотя бы моноблок на столе? Как вести занятия по министерским трекам, если тут только мел, тряпка и эта страшная коричневая доска? Даже принтера нет. Стены три раза крашены масляной краской, как в больнице. Здесь необходим ремонт, кабинет должен быть цифровой средой.
Завуч прошла к кафедре, положила планшет на чистый участок стола — туда, где шпон был затерт до коричневого блеска левой рукой Мартыновой, — и натянуто улыбнулась:
— Анастасия Максимовна, успокойтесь. Всё под контролем. Здесь пятьдесят три года сидел сотрудник, скажем так, крайне консервативных взглядов. Она сознательно отказывалась от переоборудования. Нам прошлым летом привезли интерактивную панель по гранту, так она легла костьми у дверей, кричала, что от неё у детей глаза слепнут, и заставила отдать её в кабинет английского. У школы есть деньги, бюджет утвержден. Завтра сюда заходит строительная бригада. Всё отремонтируют, снимут жуткую краску, наклеят новые обои, установят подвесной потолок. Аппаратуру обновим полностью — будет и проектор, и лазерный принтер, и моноблок с выходом в МЭШ. Всё будет как во всех современных кабинетах города. Не переживайте.
Они развернулись и пошли к выходу, стараясь не смотреть на сиротливые, пожелтевшие таблицы синусов и косинусов, выполненные когда-то стальным пером «редис».
Выходя в коридор, Виктория Игоревна перешагнула через щепу дверного косяка и с легким облегчением бросила через плечо:
— Ну вот и отлично. Наконец-то мы можем сделать здесь нормальный ремонт. Поменяем эти страшные деревянные рамы на стеклопакеты. Хватит уже этой советской нищеты. Михалыч! Начинай зачистку. Всё под ноль. Чтобы к понедельнику тут голые стены стояли.
Зачистка началась на следующий день в восемь утра. Строительная бригада из четырех человек в серых спецовках действовала быстро и безжалостно.
Надежда Николаевна не видела этого. Она в это время сидела на тесной кухне своей двухкомнатной квартиры, упаковывая старые книги в коробки для отправки в Торонто. Но тридцать четвертый кабинет кричал каждым углом.
Первым вынесли рабочий стол Мартыновой — тот самый тяжелый, шпонированный стол, который помнил тепло её ладоней и слезы Анечки Соколовой. Его волокли по коридору вдвоем, ножки противно скрежетали по линолеуму. За ним последовала настольная лампа с зеленым карболитовым абажуром — подарок выпуска 1984 года. Один из рабочих небрежно бросил её в большой контейнер для строительного мусора. Лампа ударилась о дно, карболит с сухим треском раскололся на части, обнажив потемневшие медные проводки. Тумблер, который Надежда Николаевна щелкала без двадцати семь каждого утра, отлетел в сторону и затерялся в известковой крошке.
Затем пришел черед парт. Пятнадцать зеленых столов, за которыми сидели тысячи человек, выстраивали в коридоре длинной уродливой баррикадой. Рабочие ломали их трубчатые металлические каркасы ломами и кувалдами, чтобы они занимали меньше места в кузове самосвала. На деревянных перекладинах лопался пластик, обнажая старые, выцарапанные канцелярскими ножами надписи: «КИНО 1989», «П + Л = ...», «Здесь был Витя». Всё это превращалось в обычные дрова, в строительный хлам, не имеющий ценности для отчетности.
Шкафы из потемневшего ДСП ломали прямо на месте, топорами. Дверцы с ржавыми петлями со свистом отлетали в сторону. Из недр полок на пол сыпалась материальная культура пятидесятилетнего просвещения.
Один из рабочих подхватил коробку с геометрическими моделями Сережи Кравцова. Правильная четырехугольная пирамида с отбитой вершиной, цилиндр, шар из папье-маше и тот самый усеченный конус из оргстекла со свинцовым отвесом внутри — всё это полетело в мешок для мусора. Когда мешок завязывали шпагатом, оргстекло конуса с хрустом лопнуло под тяжестью чьих-то сапог. Свинцовый шарик-отвес оторвался от тонкой ниточки и укатился под батарею.
Туда же, в мешки, совали марлевые папки с методичками. Бумага, исписанная фиолетовыми чернилами в семидесятых годах — «Цель урока: сформировать понятие... Развивать логическое мышление...» — рвалась с сухим шелестящим звуком. Конспекты, над которыми Мартынова сидела ночами, смешивались с кусками старых обоев и обрывками линолеума.
В углу класса у раковины Михалыч лично демонтировал старый кран. Он яростно крутил его трубным ключом. Кран, обмотанный изолентой, который свистел и плевался ледяной водой пятьдесят лет, был брошен в ведро. В то самое оцинкованное ведро с кривым, погнутым дном, которое всегда стояло чуть набок. Туда же полетела и тряпка — бывшая трикотажная футболка, превратившаяся от мела в жесткую серую корку. Её просто выбросили, как грязную ветошь, отработавшую свой ресурс.
Над доской рабочие срывали пожелтевшие ватманы фабрики Гознака. «Таблица синусов и косинусов», выведенная чертежным шрифтом, рвалась длинными белыми полосами. Портреты Лобачевского и Ковалевской снимали со стен вместе с гвоздями. Строгое лицо Софьи и легкая полуулыбка Николая Ивановича в последний раз отразили суету пустого класса, перед тем как их рамки разбили о край подиума.
Подиум — ту самую «кафедру», с которой Мартынова вела свои тригонометрические штурмы, — разбирали ломами. Старые, высохшие сосновые доски скрипели и сопротивлялись до последнего. Под ними рабочие нашли залежи подросткового подсознания: десятки высохших стержней, обломки линеек, три копейки 1982 года и окаменевшие серые комки жевательной резинки, превратившиеся в подобие известняка.
К концу недели тридцать четвертый кабинет зачистили до абсолютного, первозданного нуля. Голые бетонные стены в насечках от шпателей, дыры на месте радиаторов отопления и пустые оконные проемы, откуда выломали рамы вместе со слоями суконной замазки и мыльной бумаги. Класс перестал существовать. Он превратился в стандартную строительную коробку, готовую к заливке новыми смыслами.
Первого сентября школа № 12 встретила учеников ослепительным пластиковым блеском. Тридцать четвертый кабинет было не узнать. Это была стерильная победа евроремонта над историей.
Стены выровняли по маякам и выкрасили в нейтральный светло-серый цвет, не оставлявший шанса случайному штриху. Потолок «Армстронг» со светодиодными панелями давал мертвенно-белый свет. Вместо старой доски всю фронтальную стену занимала огромная глянцевая интерактивная панель. На белом учительском столе гудел моноблок и тихо пощелкивал принтер. Одноместные парты на хромированных ножках стояли идеальными рядами, разделенные стерильными проходами. Окна из ПВХ были закрыты наглухо, кондиционер создавал прохладную атмосферу офиса.
За партами сидел теперь уже 10 «А» — тот самый класс, который еще в мае бегал на отработки к Мартыновой. Толик Михеев занял место на первом ряду — теперь парты были одиночными, и спрятаться за чужую спину не получалось. Рядом сидел Женя Страхов, лениво крутя в пальцах новый айфон. На столах лежали тонкие, скользкие рабочие тетради по подготовке к экзаменам.
Пластиковая дверь со стеклянным окошком беззвучно закрылась на магнитный доводчик.
У доски перед интерактивной панелью стояла Анастасия Максимовна в стильном кардигане оверсайз, узких брючках и кедах. Волосы были собраны в небрежный пучок. Она держала в руке стилус и улыбалась классу легкой, открытой улыбкой, которой её учили на тренингах по педагогическому дизайну.
— Итак, десятый «А», — девочка весело рассмеялась, смахивая стилусом всплывающее уведомление на экране. Панель отозвалась неоновым свечением, выдав яркую презентацию с логотипом МЭШ. — Давайте знакомиться. Меня зовут Анастасия Максимовна. Мы с вами вместе проведём этот очень важный год. Наша главная цель — подготовка к ЕГЭ.
Она сделала шаг к столу, оперлась на него краем бедра — пластик под её рукой был холодным, не знавшим тепла человеческих рук — и посмотрела на притихших детей.
— Ребята, давайте сразу говорить честно и открыто. Математика — пожалуй, самый сложный предмет для сдачи. База заданий огромная, критерии оценивания в этом году снова ужесточили. Мы, конечно, будем проходить материал на уроках, решать тесты на платформе... Но наших часов по программе физически не хватит, чтобы проработать каждый сложный случай. Поэтому я вам настоятельно советую: поговорите с родителями прямо сегодня. Пусть они найдут вам хороших репетиторов. Без индивидуальных занятий вне школы, без дополнительного репетиторского сопровождения сдать ЕГЭ на высокий балл сейчас практически невозможно. Школа дает вектор, но основную работу вам придется делать самим или с привлечением специалистов. Вопросы есть?
Толик Михеев медленно опустил голову, разглядывая чистую поверхность новой парты. На ней не было ни единой царапины, ни одного выцарапанного слова «КИНО», ни единой подпалины от зажигалки. Она была стерильной, как операционный стол. Он вспомнил, как в декабре Мартынова стояла перед Смирновым с деревянным метром в руке и говорила, что математика — это шаг шестеренки в коробке передач его дяди. Вспомнил, как она сидела с ними в семь утра в промерзшем классе, втирая мел в свои старые, сухие пальцы, и твердила: «Я из вас людей сделаю, пока вы сами себя не похоронили».
Нынешняя Анастасия Максимовна никого делать человеком не собиралась. Она предлагала нанять репетитора. Она была фасилитатором и просто указывала вектор развития.
Женя Страхов убрал айфон в карман рюкзака. Ему стало невыносимо скучно в этом сером, идеально освещенном помещении, где кондиционер монотонно гнал мертвый воздух. Ему показалось, что из этого класса вместе со старыми партами, логарифмической линейкой и разбитой зеленой лампой ушло что-то очень важное, живое и настоящее, без чего школа превратилась в обычный многофункциональный центр по выдаче справок и тестированию компетенций.
— Вопросов нет, — тихо буркнул Женя, открывая тетрадь. — Всё понятно.
— Вот и отлично, — Анастасия Максимовна щелкнула стилусом по экрану. Презентация сменилась слайдом с геометрическими фигурами в стиле 3D-графики. — Записываем тему урока: «Введение в модуль Алгебра».
Пластиковая дверь тридцать четвертого кабинета закрылась окончательно, плотно прижавшись магнитным уплотнителем к косяку. Она закрылась, оставив за собой пятьдесят три года чужих жизней, чернильных ночей, промокших варежек на батарее, детских слез и великого, бескомпромиссного служения Идее, которая больше ничего не стоила в этом новом, идеально отремонтированном и абсолютно равнодушном мире.
В РИТМЕ ТАНЦА
1
Дом номер 114 по Цветочной улице выделялся чересчур нарочито, словно породистая собака среди дворовой стаи. Вросшие в землю соседские избы с покосившимися штакетниками и нестрижеными лужайками только подчеркивали его неприступную безупречность. Этот просторный одноэтажный особняк из красного кирпича, выстроенный в конце девяностых, казался крепостью. Вокруг не рос бурьян, на вымытых окнах не скапливалась уличная пыль, а тяжелые кованые ворота закрывались с глухим, солидным щелчком. Местные знали: здесь живет Людмила — главный бухгалтер военного завода, женщина, чье слово на предприятии весило больше, чем подпись директора.
Внутри пахло дорого и стерильно. Густой аромат французских духов «Climat» годами смешивался с едким запахом мебельной полироли. Людмила, завязав поверх строгой юбки-карандаша плотный льняной фартук, медленно шла по большой комнате. В руке она держала пушистую метелку с яркими перьями, которая в ее длинных пальцах выглядела не инструментом для уборки, а скипетром.
Эта комната была сердцем дома, его выставочным залом. Огромная, квадратная, с высокими потолками, она меньше всего напоминала уютное семейное гнездо. Под ногами тускло поблескивал штучный дубовый паркет, натертый до зеркального блеска, — Людмила лично следила, чтобы на нем не оставалось ни единого следа от домашних тапочек. Стены, оклеенные тяжелыми винными обоями с шелкографией, закрывали картины в массивных багетных рамах. Наследство прадеда: потемневшие пейзажи маслом и портреты родственников с тяжелыми подбородками. Напротив окон высился гигантский резной сервант из темного ореха. За его стеклами плотными рядами стоял чешский хрусталь — гордость Людмилы, доставшаяся от матери. Салатницы, изящные фужеры на тонких ножках, массивные графины — всё замерло в раз и навсегда заведенном порядке. Боже упаси сдвинуть хоть один бокал на сантиметр.
Людмила взмахнула метелкой, смахивая невидимую пылинку с рамы старого пейзажа, и замерла. Под этим самым паркетом, глубоко внизу, лежали бетонные плиты, которые они с Виталиком выбивали на базе снабжения в девяносто шестом. Она помнила, как лично отмывала кирпичи от цементного раствора, пока маленький Костя, завернутый в три слоя теплых платков, крутился под ногами, пачкая ладошки в строительной пыли. Денег не хватало, зарплату на заводе задерживали месяцами, выдавая то кастрюлями, то консервами. Они мерзли, ругались из-за каждой копейки, но как же она была тогда счастлива. Ей казалось, что каждый уложенный кирпич — это броня, которая защитит их маленькую семью от безумного мира снаружи.
Она перевела взгляд на угловую полку серванта. Там, обособленно от тяжелого хрусталя, стояла хрупкая фарфоровая статуэтка — балерина, застывшая в изящном па. Людмила аккуратно взяла ее. Фарфор отозвался прохладой. Она помнила тот день до мельчайших подробностей. Конец девяносто восьмого, Виталик возвращается из своей первой заграничной командировки в США. Он вошел в этот самый дом — тогда еще пахнущий свежей штукатуркой и сосной — сияющий, в джинсовой куртке, с огромным чемоданом. Из этого чемодана он с гордостью достал балерину.
— Для моей главной женщины, — сказал он, целуя её в шею.
Людмила прижала статуэтку к груди. Она еще не знала, что пройдет всего несколько лет, и эта сытая страна заберет у нее Виталика навсегда. Заберет без остатка, перечеркнув всё, что они строили своими руками.
Пальцы сильнее сжали холодный фарфор. Перед глазами возникла сцена их последнего скандала.
Это случилось на кухне, ровно через шесть лет. В тот вечер всё с самого начала шло не так. Виталий пришел поздно, швырнул ключи на тумбочку и, не помыв руки, сел за стол. На нем были затертые джинсы и растянутая серая футболка — одежда, которую Людмила презирала и требовала выбрасывать при первой возможности.
— Виталий, ты почему в таком виде за столом? — её голос прозвучал сухо. — И на время посмотри. Ужин был в семь. Сейчас половина девятого. Котлеты остыли, борщ пришлось разогревать дважды. У нас в доме есть расписание.
Виталий молча потянулся к тарелке, взял вилку. Рука его заметно дрожала. Он выглядел измотанным, но в глазах горело злое отчаяние.
— Люда, оставь меня в покое, а? — глухо отозвался он, не глядя на нее. — Пожалуйста, хотя бы сегодня. У меня на работе сокращения, голова раскалывается. Мне плевать на твои котлеты по расписанию.
— Ах, тебе плевать? — Людмила сложила руки на груди, выпрямляясь. — Тебе плевать на порядок в доме, который я содержу в идеальной чистоте? Ты посмотри на себя! Футболка в пятнах, носки вечно серые, хотя я покупаю для них тонны отбеливателя! Человек из приличной семьи должен выглядеть подобающе. Ты позоришь меня перед соседями!
Виталий вскинул голову.
— Да пошла ты к черту со своими соседями и своим отбеливателем! — рявкнул он, со звоном отшвыривая вилку. Металлический зубчик скрежетнул по фарфору. Он толкнул тарелку, и та остановилась у самого края столешницы.
— Не смей! — закричала Людмила, шагнув к нему. — Не смей прикасаться так к этой посуде! Эти тарелки из сервиза «Мадонна»! Ты вообще соображаешь, что делаешь? Моя мать за ними в очереди три дня стояла, отмечалась по ночам, пальцы на морозе синели! Это вещь! Это ценность! А ты? Что ты из себя представляешь? Мятая футболка и джинсы поганые — вот и всё твое богатство! Ни вкуса, ни воспитания, ни уважения к труду!
Виталий медленно поднялся. Он тяжело дышал, широкая грудь вздымалась под тонкой тканью. В его взгляде уже не было номинальной злости — там застыла пустая, ледяная отрешенность человека, у которого внутри только что оборвался последний канат.
— Значит, тарелки? — тихо, почти шепотом переспросил он. — Вещи? Очереди?
— Да, вещи! Которые делают дом домом! — не унималась Людмила.
— Юра прав был... — Виталий горько усмехнулся. — Я здесь не муж. Я здесь элемент декора, экспонат. Чтобы носки белые были, чтобы ложка справа лежала, чтобы жрал по часам, как собака в вольере. Знаешь что, Люда? Я задохнулся. Я больше не могу дышать твоим стерильным воздухом.

