Ермак. По следам легенды. Историческое расследование

Согласно одной из версий, идея поставить в Тобольске памятник легендарному атаману принадлежит ссыльным декабристам, по воле судьбы в разные годы проживавших в сибирской столице. Однако распоряжение о строительстве памятника было дано лично императором Николаем I. В течение нескольких лет на одном из уральских заводов изготавливали монумент по проекту архитектора Александра Павловича Брюллова (брата художника Карла Брюллова).

Пока на Урале изготавливали памятник, инженер Шмидт готовил площадку. Были разбиты аллеи, построены дорожки. Позже был посажен сад – сад Ермака – любимое место отдыха тоболяков. Чтобы доставить в Тобольск памятник, потребовалось несколько пар лошадей, так как после сборки общий вес памятника (с гранитным постаментом) составил 11 687,5 пуда (187 тонн), а высота 8 сажен (17 метров). В источниках встречаются различные данные о весе и высоте памятника. Например, вес – 40 и 87 тонн, высота 16 метров. Чтобы собрать памятник, инженеру Биркину потребовался целый год. 23 августа 1839 г. состоялось торжественное открытие памятника «Покорителю Сибири Ермаку».

10 июля 1891 г. памятник осматривал наследник престола цесаревич Николай Александрович (будущий император Николай II). Он высказал пожелание сделать монумент более воинственным. После этого в землю были вкопаны пушки, между ними натянуты цепи.

Всё время, пока проектировался и изготовлялся обелиск, на мысу Чукман, образованном Большим Казачьим и Никольским взвозами, велась работа. Были снесены дома, инженер Шмидт сделал планировку участка, разбил аллеи. Целый год потребовался инженеру путей сообщения Биркину для того, чтобы собрать и установить памятник.

Открытие монумента «Покорителю Сибири Ермаку» состоялось 23 августа 1838 г. Но работы по благоустройству территории продолжались до 1849 г. В 1859 г. здесь был разведён сад и устроен цветник.

А вот какой комментарий принадлежит одному из сибирских историков, В. Е. Копылову, о данном снимке:

«Внешнее окружение обелиска, как нетрудно заметить, совершенно не соответствует современному виду. Из описания памятника, сооружение которого проходило в 1837–1849 годах при содействии и финансовой поддержке знаменитых уральских магнатов Демидовых и Яковлевых, следует, что в 1857 году, незадолго до фотографирования, при памятнике были устроены цветник и сад, оранжерея и теплица. Инициатива принадлежала губернатору статскому советнику В. А. Арцимовичу, оставившему о себе добрую память у сибиряков. В теплице выращивались георгины и китайские розы, олеандры и гортензии, кактусы и левкои и многие другие экзотические растения. Их было более тысячи. Среди деревьев выделялись яблони и кипарисы, лимонные, ананасовые и персиковые насаждения. Выращивались овощи: огурцы и салат, редиска и сельдерей, спаржа и петрушка. Плоды и овощи свободно продавались всем желающим. В летние дни в саду играл духовой оркестр. Он располагался при памятнике в специальной беседке для танцев. Беседки для оркестра и танцев хорошо видны в правой части фотографии. К сожалению, потомки Паутова и Голодникова не сумели сохранить былую роскошь оформления и обеднили первоначальные замыслы авторов памятного сооружения. Полвека спустя после Паутова памятник Ермаку стал выглядеть совсем иначе, мало отличаясь от современного вида».

К 1868 г. у памятника появились пирамиды пушечных ядер и выполненные из чугуна фигуры стрельцов.

Беседка, домик и стрельцы уже исчезли, но пирамидки пушечных ядер ещё на месте.

К 1881 г. ядра тоже исчезли, и успели вырасти деревья. К 1904 году бесследно исчезла даже каменная ограда, но зато на склоне сделали тропинку.

Глава 4. Выбор пути

Шло время, Павел взрослел. Не стало отца, и он, совсем того не желая, занял его место, порой тяготясь этим, но по-детски понимая, в доме должен быть мужчина. Теперь не у кого было спросить ни о космонавтах, ни о чем другом, более близком, но столь же непонятном, а потому ждущим ответа.

А интересно было многое: и то, как работают бытовые приборы, только начинавшие входить в быт сибирской глубинки, и что было на этой земле раньше, но спросить теперь было не у кого. Приходилось самому искать людей, которые могли направить его в нужное русло, подсказать пусть не ответы, но хотя бы направление поисков. А еще выручала природная интуиция, доставшаяся от предков, позволяющая ориентироваться в этом безумно интересном мире.

Наверное, эта самая интуиция привела его в городской музей, где тогда в одной из комнаток архиерейского дома находился практически самодельный планетарий, где на черном бархатном куполе рассыпались тысячи светящихся точек, изображающих звездное небо.

Экскурсовод водил светящейся указкой, рассказывая о созвездиях, Млечном Пути, указал на ковш Большой Медведицы, на Полярную звезду, рассказал, как мореходы определяют курс корабля по звездам, чтоб и дальше беспрепятственно бороздить на своих суденышках безбрежные океаны.

И оказалось звездное небо столь захватывающим зрелищем, что Павлик пришел еще и еще раз, пока не стал находить на звездном небе созвездия Кассиопеи, Ориона, Льва, Лебедя и, конечно, Плеяды или попросту – Стожары.

И вот напитанный звездными познаниями, он как-то раз решился подняться по ступеням архиерейской лестницы и узнать, что находится там, чуть выше.

Строгая смотрительница как раз отлучилась, и он легко попал в музейный зал, пройдя без всякого интереса мимо каких-то черепков, наконечников стрел, каменных орудий, развешанных по стенам перед входом в зал.

Там, на верхнем этаже, его встретила фигура воина в шлеме, облегающей мускулистую фигуру кольчуге, с наполовину извлеченной из ножен саблей. У него мелькнула мысль: это кто-то из древних рыцарей, о чем ему приходилось читать в исторических романах, взятых тайком из семейной библиотеки без разрешения бабушки, неукоснительно следящей, те ли книги читает ее внук. Тогда у него просто не хватило сообразительности соотнести увиденную скульптуру с именем легендарного атамана, для чего стоило всего лишь прочесть табличку, пришпиленную к постаменту. А там значилось: «Ермак Тимофеевич», и всё бы встало на свое место. Не знал он и имени скульптора Алексея Клюкина, родившегося в Тюмени, прошедшего всю войну и лишь потом ставшего скульптором по призванию.

Но самое интересное оказалось в открывшемся перед ним огромном зале, уставленном застекленными витринами. Трудно было поверить, что здесь когда-то находилась домовая церковь сибирского владыки, превращенная теперь в музей. Может, это даже символично, что первые знания о Ермаке пришли Павлику, как и многим другим, под церковными сводами пусть и бывшего храма.

Он пристроился к одной из групп, что вел мужчина-экскурсовод в круглых очках-велосипедах и услышал пусть не всё, но большую часть его пламенной речи. А говорил тот действительно пылко, сопровождая каждое слово взмахами рук с зажатой в одной из них указкой, напоминая тем самым дирижера симфонического оркестра.

– …И пришли казаки с Волги к уральским промышленникам Строгановым для защиты их городков от набегов воинствующих отрядов татар и манси, опустошавших их вотчины…

И дальше о том, как казаки те не захотели отсиживаться за стенами уральских городков, а отправились в дальний поход – на Искер, чтоб сразиться там с ханом Кучумом.

Информации для первого раза было слишком много. Павел понятия не имел, кто такие манси, о которых он где-то мельком слышал, но ничего толком не знал, или какие-то купцы Строгановы, а тем более хан Кучум и загадочный Искер. Всё как-то перемешалось у него в памяти и осело на самое дно, как песок в стакане воды, чтоб лежать там до поры до времени невостребованным, поскольку другая информация, полученная в школе, из прочитанных книг, из услышанных радиопередач, от родителей текла бурным потоком и тоже оседала, копилась, и нужен был заурядный толчок, чтоб запас накопленного из ненужного балласта превратился в некую форму, а точнее, в понимание прочитанного и услышанного.

Видно, так устроена наша память, что она, как некий фильтр, отсеивает крупицы знаний, копит их, а потом вдруг они выстреливают какой-то новой идеей, теорией, осмысленные и нанизанные на единую нить решений. А может, просто существует некое притяжение между личностями, живущими в разные исторические времена, когда вдруг, как вспышка молнии, сверкнёт короткий сигнал, долетевший из столетий, и всколыхнёт сознание кого-то из нас, вроде ничем не примечательного человека? И он вдруг захочет узнать о том, кого никогда не видел, чьё имя прежде ему было совершенно безразлично и неожиданно без видимых причин стало смыслом жизни, когда без познания сути той личности он, человек новой эпохи, просто не может себя представить.

Это и есть главная загадка исторической науки – рыться в прошлом, что-то находить, доказывать другим, становиться предметом насмешек среди друзей, но пережить это и, несмотря ни на что, настоять на своём и не прекращать поиски. Зачем, спрашивается? Всё одно в прошлом нельзя ничего изменить, переиначить, начать жить заново. Что даёт многолетний поиск, кроме собственного удовлетворения, а чаще разочарования? Установление истины? Подтверждение своей или чьей-то там теории? А если завтра кто-то иной, более везучий и упорный, докажет абсурдность твоей находки? На чьей стороне истина? Или её вообще нет. Истины…

Может, стоит вспомнить известный сюжет о Христе и Понтии Пилате, когда прокуратор задаёт Спасителю этот сакраментальный вопрос: «В чём есть истина?» И слышит в ответ: «Истина на небе». Иначе говоря, истина известна лишь Богу.

Как же быть тем, кто роется в архиве, вычитывает старинные летописи, сопоставляет факты, выдвигает гипотезы и ему до поры до времени верят. Пока не будет явлена новая модель, а старая низвергнута, осмеяна как очередная нелепица.

В таком случае не стоит ли исключить историческую науку из числа прочих научных дисциплин, низвести её до уровня астрологии и хиромантии, то есть гадания на кофейной гуще. Нет, эдак никуда не годится. История нужна и во многом доказала это. Да, часто она становится слугой разных диктаторов и политиков, но то не её вина. Так и обычную арифметику можно заподозрить в обмане обездоленных вкладчиков или обсчитанных вороватыми продавцами покупателей. История была и остаётся одним из методов поисков недостающих фактов, реальных событий, а зачастую реабилитацией оболганных личностей, которые зачастую оказываются героями. А как быть с такими известными личностями, как Степан Разин, Емельян Пугачёв, которые долгое время оставались для всех народными героями? А если разобраться, они повинны в гибели тысяч, а то и миллионов людей. А если копнуть глубже? Сколько ещё найдётся «белых пятен», а при более широком рассмотрении «чёрных дыр» в нашей, да и во всемирной истории.

А потому не лучше ли прислушаться к мнению народа, для которого, по сути дела, и пишется история. Народная память лучше и крепче всяких манускриптов хранит память о прошлом. Потому и песни слагает о народных героях, и поют их за праздничным столом, а вот песни о вождях исполняются лишь на правительственных концертах, и то долго те песни не живут.

Вот разве не так с нашим героем Ермаком Тимофеевичем? Как его только не называли: и разбойником, и бандитом, и конкистадором, но народ тем наговорам не верил и верить не желает, а кто он был на самом деле, ещё предстоит разобраться не только профессиональным историкам, получающим за свой труд регулярное жалованье, но и простым любителям, таким, как Павел Хворостов, чьи предки когда-то пришли в Сибирь вслед за легендарным атаманом…

Глава 5. Раритет с кольчуги

После окончания школы Павлу при всей его любви и интересе к истории даже в голову не приходило поступить на истфак, настолько неприятные воспоминания остались у него после уроков истории. Он мог назубок пересказать все этапы русской революции, признаки революционных ситуаций, заслуги красных командиров во время Гражданской войны, но всё, что происходило в России до пресловутого тысяча девятьсот семнадцатого года, казалось, было покрыто беспросветным туманом. Он очень хотел знать о событиях эпохи царей и императоров, но в учебниках истории о том было написано довольно скупо, с каким-то стыдом и недомолвками, а потому казалось, ничего интересного там – в Российской истории, – не происходило. Века текли без особых перемен, а сама история огромной страны надолго застыла, словно протухшая вода в старом пруду, покрытом толстым слоем зеленой тины. А потому он просто опасался, что в институте ему опять придётся зубрить о роли Коммунистической партии и неотложных задачах советского народа в построении коммунизма.

Хотя, что скрывать, в светлое коммунистическое будущее он старательно верил, точнее, старался себя в том убедить. А как же, поскольку серьезные дяденьки с высоких трибун регулярно и с большой убедительностью доказывали его неизбежность; но вот практика ночного прослушивания на стареньком радиоприёмнике вражеских голосов все чаще заставляла его думать иначе.

О том же говорило всё его окружение, состоящее из беспартийных родных, таких же ни во что не верующих соседей, друзей отца, дальних московских родственников, если и говоривших вслух о скором коммунистическом будущем, то с ехидным прищуром, а то и с издёвкой. А ещё его страшили закрытые партийные собрания, куда ходили главным образом начальники или другие не особо уважаемые в его кругу люди.

Потому по совету своей мудрой и много чего повидавшей бабушки он подал документы на физмат в местный пединститут. Там вплоть до своей преждевременной гибели вёл занятия на физмате его отец, а его друзья обещали помощь и поддержку его сыну-первокурснику и даже предложили ему подработку в качестве лаборанта.

Суть работы только начавшего жизнь лаборанта заключалась в наблюдении за звёздным небом и искусственными спутниками Земли, которые, как оказалось, во множестве курсировали в космическом пространстве, прокладывая свою орбиту в пределах доступных для наблюдения с территории древнего сибирского городка Тобольска. Дежурить на станции ИСЗ по наблюдению за спутниками следовало ночью, а днем – на лекции.

Незаметно текла и студенческая жизнь. Вручение диплома совпало со столетним юбилеем основателя Советского государства, как раз вошедшего в зрелую полосу своего застоя. Став учителем физики и астрономии, Павел был принят на работу в одно из средних учебных заведений города, что воспринял как рядовой факт своей биографии, столь необходимый и неминуемый для каждого гражданина Страны Советов. Вот тогда-то и произошла его первая неофициальная встреча, во многом определившая его дальнейший круг интересов, а, возможно, перевернувшая всё его дальнейшее существование.

В один из осенних дней он, как обычно, возвращался домой, проведя положенное по расписанию занятие. Путь его лежал из подгорной части города на гору. Маршрутов, предположительно, могло быть два: по Никольскому взвозу на автобусе или по ступенькам Прямского взвоза, но пешком. Автобус ждать не хотелось, стояла чудесная пора бабьего лета, опавшие листья жалобно шелестели под ногами, навстречу ему с бешеной скоростью, спеша куда-то. перескакивая через две ступеньки, неслись под гору парни из рыбтехникума. Осторожно спускались пожилые старушки после окончания очередной службы в храме, вдумчиво шагали глядя себе под ноги мужчины в длинных плащах и фетровых шляпах.

Всё шло как обычно в полуденный час в провинциальном сибирском городке. Без каких-либо происшествий и треволнений. Но вот взгляд Павла выделил среди спускающихся сверху людей знакомую фигуру слегка сутулившегося мужчины в очках-велосипедах, в белой фуражке на голове. Тот, увидев Павла, слегка улыбнулся и приостановился.

То был известный всему городу музейный экскурсовод, от которого Павел несколько лет назад впервые узнал о причинах похода Ермака в Сибирь. Потом они познакомились на каком-то из школьных вечеров, куда тот был приглашён для очередного доклада о чем-то там неведомом и тобольским школьникам явно неизвестном. Звали его Николай Александрович Мыльников, хотя эта фамилия не совсем ему подходила. Больше бы подошла Ёжиков или Ежов, поскольку во взгляде его сквозила колючая осторожность и неприятие иных взглядов, кроме его собственных.

Да что говорить, каждый экскурсовод, а то и лектор, заучивший раз и навсегда написанный кем-то текст, со временем становится столь же неповоротлив, как автомобиль, попавший в наезженную сотнями колёс колею. И выбить его, заставить поменять даже самую малость в своём выступлении то же самое, что пересадить столетний дуб на новое место. Он просто не приживётся и погибнет под сочувственные ахи и охи горе садоводов. Вряд ли стоит требовать от несчастных экскурсоводов гибкости и частой смены их взглядов на те или иные события. Они устроены совершенно иначе.

Тогда ещё в мыслях Павла ничего подобного не было. Идеи о косности мышления большинства музейных работников пришли к нему гораздо позже. А поначалу он прямо-таки благоговел ко всем, кто находился за музейным порогом, и все сотрудники, включая сторожей и дежурных в гардеробе, представлялись ему недосягаемыми светилами, как те же искусственные спутники Земли, за которыми он мог наблюдать через специальную оптику, но при этом даже не мог себе представить, каким образом к ним можно хоть чуть-чуть приблизиться. Они оставались для него просто недосягаемы.

Меж тем Мыльников остановился перед ним, протянул руку для пожатия со словами:

– Хочешь, Павлик, я покажу тебе что-то редкое, чего ты раньше никогда в глаза не видел? – начал он таинственным полушёпотом, оглядываясь по сторонам.

– Конечно, хочу, – смущённо ответил Павел, хотя совершенно не представлял, что бы такое это могло быть.

Мыльников вытянул из кармана плаща левую руку, сжатую в кулак, неспешно, словно фокусник, разжал пальцы, и на его ладони оказался какой-то предмет небольшого размера, завёрнутый в клочок газеты. Он, так же не спеша, снял бумажную обёртку, и взору Павла предстала старинная пуговица, местами позеленевшая от времени и с какими-то непонятными буквами на поверхности.

– Что это? – спросил он. – Не понятно…

– Это бляха с кольчуги Ермака, – ошарашил его экскурсовод, очки его при этом блеснули, усиливая эффект неожиданности. – Считается, что это княжеский знак. Он когда-то украшал кольчугу князя Шуйского. А потом она была подарена Ермаку, в ней он и погиб. Значит, и сам знак был когда-то на кольчуге Ермака. Он был найден дворянином Бутаковым в 1904 г. на территории городища Искера. – Это бывшая столица Сибирского ханства, – пояснил он. – Вот, понимаешь, несу в школу, меня пригласили на классный час. Покажу им, может, тоже историей интересоваться начнут. Интересно ведь, правда?

– Как она к вам попала? – удивился Павел, даже не пытаясь скрыть своё смущение от увиденного.

– Из музейных фондов дали на время. Под честное слово. Только ты ничего не видел.

– Хорошо, – кивнул ему Павел, – только вы уж не потеряйте её, наверно, ценность всё-таки.

– Постараюсь, – засмеялся Мыльников, быстро спрятал руку с ермаковской бляхой обратно в карман плаща и потопал дальше вниз по деревянным ступеням, оставив Павла с раскрытым от изумления ртом.

После ознакомления с экспонатом из коллекции местного музея, в кармане с одним из которых штатный музейный сотрудник спокойно разгуливал по городу, особых перемен в себе Павел не заметил. Разве что легкое недоумение насчет судьбы редкого экспоната. У него даже не возник вполне очевидный вопрос: как та бляха с кольчуги Ермака попала в музейные фонды? Не сам же атаман отправил его ценной бандеролью по почте на адрес главного хранителя. Об этом он пока не задумывался. А зря.

Между тем историки уже давно спорили о кольчуге Ермака, согласно легенде подаренной сибирскому атаману за взятие Сибири царем Иваном IV Грозным. Причем та кольчуга когда-то принадлежала князю Шуйскому, известному военачальнику, погибшему в бою, после чего доспех поступил в царскую казну и был подарен Ермаку. В кольчуге же он и погиб в устье реки Вагай при впадении ее в Иртыш.

Впервые знак с кольчуги был представлен в каталоге находок из городища Искер. Василий Пигнатти, составитель каталога, обратил внимание на надпись «князяпетровъивяовича Шуйсково» и задался вопросом: «Приведенные выше слова не означают ли принадлежности дружинника или вещи (оружия) к составу дружины князя Петра Ивановича Шуйского, который умер в 1564 году и предводительствовал русскими дружинами в борьбе с казанскими татарами?»

Князь Петр Иванович Шуйский был видным военным и государственным деятелем Московской Руси 1540 – 1-й половины 1560-х гг. Последняя занимаемая им должность – наместник Полоцкий с 1563 года. В битве при Чашниках близ Орши 26 января 1564 года русские войска под командованием Петра Шуйского были разбиты литовской армией гетмана Николая Радзивилла Рыжего. Во время отступления с поля боя русский главнокомандующий погиб. Аналогичный знак-мишень хранится в Оружейной палате, он поступил туда еще в XVII веке из Западной Сибири. Березовские служилые люди во второй четверти XVII века у приобских самоедов (ненцев) «“отбили” кольчугу, а на том де пансыре на грудях мишени золоты, а на них вырезано на одной государево имя, а на другой орел». При более тщательном осмотре было установлено, что бляшки-мишени не золотые, а медные: «на одной вырезан двуглавый орел, а на другой подпись князя Петра Ивановича Шуйского».

Когда кольчугу доставили в Москву, выяснили, что на ней сохранилась лишь одна медная с позолотой бляшка, по которой можно было определить, что вещь принадлежала Шуйскому. Находка подобного знака на Искере – возможно, с того же панциря, – позволила известному историку Сергею Бахрушину высказать с рядом оговорок предположение, что кольчуга Петра Шуйского некогда принадлежала и атаману Ермаку, а тот потерял бляшку с неё во время пребывания в Сибирской столице. Известно, что в 80-е гг. XVI века, после победы над войсками хана Кучума в битве у Чувашского мыса, дружина Ермака без боя заняла городище Искер, где и проживала в дальнейшем несколько лет. По мнению сотрудника Оружейной палаты Московского Кремля Николая Гордеева, «тобольская мишень, видимо, когда-то находилась на втором панцире Ермака», он получил его в подарок от царя Ивана IV Грозного в награду за сибирский поход[1].

…Через несколько лет Павлу Хворостову во время очередного визита в столицу по другим делам удалось попасть на экскурсию в Оружейную палату Кремля, где экскурсовод безошибочно указал ему на висевшую среди прочих воинских доспехов ту самую кольчугу. Похожая бляха с медными литыми буковками таинственно мерцала в области груди с правой стороны. Было очевидно, такая же должна находиться, согласно законам симметрии, слева. Но там ее не было. Когда и где она была потеряна, экскурсовод ответить не смог. И лишь тогда в воображении Павла начал формироваться образ сибирского атамана, воссозданию которого он посвятил затем многие годы жизни. Но пока эта загадка четко не формулировалась и лежала где-то под спудом, наряду с прочими, особо не заявляя о себе в ожидании своего часа.

История вопросаОружейная палата Московского Кремля. Русское вооружение[2]

При входе в 1-й зал Оружейной палаты невольно переносишься мыслью в далекое прошлое, от которого нас отделяют сотни лет. Вспоминаются тяжелые годы междоусобных княжеских войн, славные победы русских витязей на льду Чудского озера, длительная борьба против тяжелого татарского ига, победы народного ополчения во главе с Козьмой Мининым и Дмитрием Пожарским над польскими захватчиками, Полтавская битва и многие другие. Перед нами встают образы могучих былинных богатырей, словно сошедших с полотен В. М. Васнецова, В. И. Сурикова и других русских художников.

В витринах этого зала представлены многочисленные кольчатые доспехи, облегавшие некогда богатырские плечи и грудь; разнообразные шлемы; топоры и рогатины, которые в могучих руках русских воинов превращались в грозное оружие против многочисленных иноземных захватчиков.

Наиболее древним экспонатом является шлем, который принадлежал отцу великого русского полководца Александра Невского – князю Ярославу Всеволодовичу. Этот шлем имеет интересную историю.

В 1216 г. на реке Липице произошла знаменитая битва между новгородскими князьями, во главе которых стоял Мстислав Удалой, и владимиро-суздальскими князьями под командованием Ярослава и Юрия Всеволодовичей. Спустя 600 лет крестьяне, вспахивая поле на берегу притока Липицы – реки Колокши, обнаружили под пнем сгнившего дерева древний шлем и остатки железного панциря. От времени он превратился в бесформенный комок металлических колец. На шлеме сохранилась серебряная чеканная накладка с надписью. По ней и удалось установить, что шлем принадлежал Ярославу Всеволодовичу.

С большим мастерством выполнен византийский шлем конца XII – начала XIII вв. Он выкован из цельного листа железа и украшен золотым и серебряным узором. Подобного шлема нет ни в одной из коллекций мира. Он послужил образцом для шлема Добрыни Никитича в картине В. М. Васнецова «Богатыри».