Загадки мистера Харрингтона

– Не трогайте это, – предупредил доктор Ли, подходя к ней. Он достал из кармана халата тонкую стеклянную палочку, коснулся капли – та тут же потемнела, превратившись в бурую крапинку. – Сок гардении жасминной. В чистом виде вызывает ожог. В разбавленном… проходит двенадцать часов, прежде чем сердце остановится.

Все замерли.

– Вы хотите сказать… – начала леди Агата.

– Я хочу сказать, что кто-то пытался отравить мисс Кроули. Но ошибся дозой. Или… – доктор Ли поднял глаза, – не хотел убивать. Хотел предупредить.

– Предупредить о чём? – спросила Изабелла, и в её голосе прозвучала не столько боязнь, сколько странное облегчение – будто она ждала этого момента.

Альджернон Харрингтон стоял в дверном проёме, не входя. Его лицо было непроницаемым, но руки – те дрожали. Он смотрел не на разбитое зеркало, не на лепесток, а на угол комнаты, где тень от кровати сливались с тенью от шкафа, образуя пятно, похожее на человеческую фигуру.

– Это не первый намёк, – тихо произнёс он. – Первый был три дня назад. В день похорон Реджинальда. На его могиле кто-то положил белую гардению. Хотя в этом климате она не цветёт с августа.

Он повернулся к гостям.

– В Эшворт-Холле есть правило, известное только семье: когда в дом приходит смерть, гардения расцветает в оранжерее в ночь перед трагедией. Мой прадед записал это в семейной хронике. Мы считали это суеверием. До сегодняшнего вечера.

– Вы проверяли оранжерею? – спросил доктор Ли.

Альджернон покачал головой.

– Нет. Боюсь, что найду цветущий куст. И тело под ним.

В этот момент Элеонора вспомнила фигуру в чёрном плаще, которую видела из окна гостиной – того, кто указывал на оранжерею. Предупреждал? Или приглашал?

– Мне нужно увидеть оранжерею, – сказала она.

– Ночью? В шторм? – капитан Фелпс фыркнул. – Вы сошли с ума, мисс Вайт.

– Именно ночью, – ответила Элеонора. – Потому что днём мы увидим только то, что хочет показать убийца. А ночью… ночью дом говорит правду.

Она раскрыла дневник Реджинальда на той странице, где читала запись о яде. И обнаружила то, чего не заметила раньше: на полях, мелким почерком, была добавлена фраза, выведенная уже другой рукой – более угловатой, нервной:

«Первый намёк – разбитое зеркало. Второй – мокрый лепесток. Третий – часы, остановившиеся в 9:17. После третьего намёка остаётся лишь собрание в бильярдной и правда».

Элеонора подняла глаза на Альджернона.

– Что случилось в 9:17 утра 13 октября?

Хозяин дома побледнел.

– В 9:17 Реджинальд выпил свой последний чай. И его часы остановились. Я сам снял их с его запястья на похоронах. Они лежат в моём кабинете.

– Покажите их мне, – попросила Элеонора.

Альджернон кивнул и направился к лестнице. Элеонора последовала за ним, оставив остальных в комнате с разбитым зеркалом и молчаливым страхом.

Кабинет находился на первом этаже, за дубовой дверью с медной табличкой «Silentium». Внутри пахло воском, табаком и чем-то ещё – сладковатым, приторным, как увядающие цветы. На столе, под стеклянным колпаком, лежали карманные часы Реджинальда – золотые, с гравировкой филина на крышке. Стрелки действительно застыли на 9:17.

Элеонора осторожно подняла колпак. И тогда услышала то, чего не могло быть: тихое, ровное тик-тик-тик. Часы шли. Медленно, с запинкой, но шли. Стрелки ползли вперёд – 9:18… 9:19…

– Это невозможно, – прошептал Альджернон. – Я сам проверял их вчера. Они молчали.

Внезапно часы дёрнулись. Стрелки метнулись вперёд – 10:00, 11:00, полночь – и остановились на 3:33. Из механизма выскользнул крошечный предмет и упал на стол с тихим звоном.

Это была миниатюрная фарфоровая фигурка – гардения в бутоне, не больше ногтя. На донышке была выгравирована цифра: 1.

Первый намёк.

За окном кабинета вспыхнула молния. На миг осветив болото, она обнажила силуэт человека, стоящего посреди трясины – неподвижного, с поднятым лицом. В следующую секунду тьма поглотила видение.

Но Элеонора успела разглядеть главное: на шее у фигуры висела цепочка с точно такой же фарфоровой гарденией.

И она знала, чья это цепочка. Изабелла Кроули носила её за ужином.

– Мисс Кроули не в своей комнате, – тихо сказал доктор Ли, появляясь в дверях кабинета. Его лицо было бледным. – Её кровать нетронута. А на подушке лежит записка.

Он протянул листок плотной бумаги. На нём, тем же почерком, что и в дневнике Реджинальда, было написано:

«Первый намёк дан. Второй придёт с рассветом. Готовьтесь к третьему – он не оставит сомнений».

Подпись отсутствовала. Но в углу, как постскриптум, была нарисована белая гардения – с одним распустившимся лепестком.

Элеонора подошла к окну и вгляделась в туман. Где-то там, в болотной мгле, стояла Изабелла. Или её призрак. Или тот, кто хотел, чтобы они думали, будто это она.

Но настоящая беда, как всегда, бывает в домах вроде Эшворт-Холла, крылась не в исчезновении одной гостьи. А в том, что все остальные продолжали сидеть за закрытыми дверями – каждый со своей тайной, каждый с причиной желать другому зла.

И кто-то из них знал: первый намёк – лишь начало игры. А правила этой игры написаны не чернилами. Кровью гардении на страницах старого дневника.

Глава 6. Ужин при свечах

Рассвет так и не пришёл. Болотный туман, сгустившись за ночь, превратился в плотную серую пелену, скрывшую даже контуры ближайших деревьев. В шесть утра Альджернон собрал оставшихся гостей в столовой – не для завтрака (никто не чувствовал голода), а для объявления: поискать Изабеллу в болоте сейчас равносильно самоубийству. Спасатели прибудут с первым поездом в полдень. До тех пор – все должны оставаться в доме. Вместе.

– Разделённые, мы уязвимы, – сказал он, и в его голосе звучала не забота, а расчёт. – Вместе – хотя бы увидим, кто сделает следующий шаг.

Но полдень пришёл и ушёл, а поезд не прибыл. Телеграф в деревне молчал. Телефонная линия, соединявшая Эшворт-Холл с внешним миром, была оборвана – об этом сообщил кучер, вернувшийся с разведки к границе владений. «Кто-то перерезал провод над ручьём, – доложил он, лицо его было серым от страха. – И оставил на столбе венок из белых цветов. Не местных. Не наших».

К полудню стало ясно: они в ловушке. Не из-за шторма и не из-за затопленного моста. Кто-то хотел, чтобы они остались. Чтобы продолжилась игра.

И тогда Альджернон объявил: в семь вечера будет ужин. При свечах. Как в старые времена, когда Харрингоны принимали гостей в дни поминовения.

– Свечи? – переспросил капитан Фелпс. – Почему не газовые рожки? В доме же есть освещение!

– Освещение погасло в три часа ночи, – тихо ответил Альджернон. – Не из-за шторма. Из-за того, что кто-то вынул предохранители в подвале. И оставил на щитке записку: «Свет обнажает ложь. Тени хранят правду».

К ужину сошлись вчетвером: Элеонора, леди Агата, капитан Фелпс и доктор Ли. Томас Уиллоуби отказался покидать свою комнату – слуга принёс ему хлеб и воду, но вернулся с нетронутым подносом и шёпотом: «Мистер Уиллоуби сидит в углу и повторяет одно и то же: „Она знала про карту. Она всегда знала"».

Столовая преобразилась. Газовые рожки были потушены. Вместо них на столе, на каминной полке, на подоконниках горели свечи – белые, высокие, с фитилями, дающими не дрожащий, а странно ровный свет. В этом свете лица гостей казались восковыми масками: глаза запали, губы побледнели, а тени за спинами приобрели собственную жизнь – вытягивались, сжимались, касались друг друга кончиками, как пальцы заговорщиков.

Альджернон сидел во главе стола. Перед ним не было тарелки – лишь бокал с водой и карманные часы Реджинальда, положенные прямо на скатерть. Стрелки по-прежнему показывали 3:33.

– Мы собрались не для еды, – начал он, когда все уселись. – Мы собрались для правды. Каждый из вас скрывает что-то. Я это знаю. Дом это знает. И Реджинальд… Реджинальд знал это лучше всех.

Он кивнул экономке. Та бесшумно внесла блюдо – не с едой, а с предметами:

Серебряная ложка с выгравированным именем «Изабелла».

Обрывок письма с фразой: «…ты должна молчать о том, что видела в оранжерее в ночь с 12 на 13 октября…»

Фотография в потрёпанной рамке: молодая Изабелла Кроули и Реджинальд Харрингтон, стоящие под аркой из гардений. На обороте – дата: «Июнь 1900. Бомбей».

И наконец – фарфоровая гардения с цифрой 2 на донышке.

– Второй намёк, – прошептала Элеонора.

– Второй намёк, – подтвердил Альджернон. – Найден сегодня утром в камине моего кабинета. Рядом с пеплом от сожжённых бумаг.

Леди Агата вдруг рассмеялась – коротко, безрадостно.

– Вы всё ещё играете в эту игру, Альджернон? Думаете, мы не поняли? Это не убийца оставляет намёки. Это вы. Вы убрали Изабеллу. Вы подбросили дневник. Вы перерезали провода. Всё, чтобы мы друг друга заподозрили. Чтобы старые тайны всплыли. Но зачем? Что вам даст наша гибель?

Альджернон не ответил сразу. Он взял фотографию, долго смотрел на молодое лицо брата – без той тени предостережения, что появилась в последние годы.

– Реджинальд был моим братом, – наконец произнёс он. – Но он был также моим тюремщиком. Двадцать лет я жил в этом доме как призрак – хозяином лишь номинально. Все решения принимал он. Все деньги распоряжал он. А я… я знал его секреты. И он знал, что я знаю.

Он поднял глаза на Элеонору.

– Вы думаете, он умер от яда? Возможно. Но яд был лишь инструментом. Реджинальд позволил себе умереть. За неделю до смерти он сказал мне: «Альджернон, когда я уйду, найди её. Найди девочку из оранжереи. И спроси, простила ли она меня».

– Какую девочку? – спросил доктор Ли.

– Дочь садовника. Та, что покончила с собой прошлой весной. Её звали Лилиан. Ей было шестнадцать. И она носила ребёнка Реджинальда.

В столовой повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Тени на стенах замерли – будто и они прислушались.

– Изабелла знала об этом, – продолжал Альджернон. – Её отец, сэр Эдмунд, пытался шантажировать Реджинальда. За это он умер в Бомбее – «лихорадка», как сообщили. Но Изабелла не сдалась. Она приехала в Англию, чтобы найти доказательства. И Реджинальд… Реджинальд впустил её в дом. Как гостью. Как добычу.

Капитан Фелпс вдруг ударил кулаком по столу.

– Хватит! Я служил с Реджинальдом в Индии. Видел, как он обращался с местными. Но убивать ребёнка? Нет. Это не он. Это… – он запнулся, глядя на Альджернона, – это тот, кто хочет, чтобы мы так думали.

И в этот момент свечи погасли.

Не все сразу – одна за другой, слева направо, будто невидимая рука прошлась по столу, задувая фитили. Последней погасла свеча перед Элеонорой. В полной темноте она почувствовала, как чья-то ладонь касается её запястья – холодная, сухая.

– Не верьте ему, – прошептал голос у самого уха. Голос доктора Ли. – Альджернон лжёт. Реджинальд не мог иметь ребёнка. Он был бесплоден после болезни в Индии. Я сам лечил его в восемьдесят пятом году.

Свет вспыхнул.

Свечи горели вновь – все, кроме одной, стоявшей перед пустым местом Изабеллы. Её фитиль был обломан. А на блюдце рядом лежал новый предмет: мокрый, грязный лоскут белой ткани – кусок того самого платья, в котором стояла женщина в отражении портрета.

И на ткани, выведенное чем-то тёмным, было одно слово:

«Следующая».

Элеонора подняла глаза на Альджернона. Он смотрел не на лоскут, не на гостей – он смотрел на портрет над камином, который вновь повернулся лицевой стороной к комнате. И в свете свечей ей показалось: губы юноши на полотне изогнулись в лёгкой улыбке.

Где-то в доме скрипнула дверь. Шаги – быстрые, торопливые – пронеслись по коридору второго этажа. Затем – визг. Короткий, обрывающийся.

Леди Агата вскочила.

– Это из комнаты Уиллоуби!

Они бросились наверх. Дверь в комнату архивариуса была распахнута. Томас Уиллоуби лежал на полу у окна, без сознания. На груди у него лежала раскрытая книга – старый гербарий. На развороте была наклеена засушенная белая гардения. А рядом, выведенная его собственной рукой на полях, дрожащим почерком, стояла фраза:

«Третий намёк – часы в бильярдной. Они бьют тринадцать раз».

Элеонора подошла к окну. Стекло было целым. Но на подоконнике, в лужице дождевой воды, лежала фарфоровая гардения с цифрой 3.

За окном, в тумане, мелькнула белая фигура – мельком, на секунду. И исчезла.

Ужин при свечах закончился. Но игра только начиналась.

Глава 7. Пропавшая брошь герцогини

Томас Уиллоуби пришёл в себя к десяти вечера. Он сидел на кровати, укутанный шерстяным одеялом, и смотрел на свои руки, будто видел их впервые.

– Кто-то был в комнате, – бормотал он. – Не человек. Тень с лицом. Оно говорило без слов… показывало мне карту. Карту болот с красным крестом над оранжереей.

Доктор Ли осмотрел его и объявил: лёгкое сотрясение, возможно, удар по затылку тупым предметом. Но на голове Уиллоуби не было ни синяка, ни царапины – лишь тонкая полоска влаги, пахнущая гарденией.

– Он прав, – тихо сказала Элеонора, стоя у окна. – Кто-то был здесь. И оставил нам третий намёк.

Она подняла фарфоровую гардению с цифрой 3 с подоконника. Цветок был холодным на ощупь – холоднее ночного воздуха.

– Часы в бильярдной бьют тринадцать раз, – повторила она слова Уиллоуби. – Что это может значить?

Ответ пришёл от леди Агаты Брамли – неожиданно резкий, почти яростный:

– Это значит, что мы все слепы. И глупы. И что брошь герцогини наконец-то сыграла свою роль.

Все повернулись к ней. Леди Агата стояла у двери, держась за косяк. Лицо её было мертвенно-бледным, но глаза горели странной решимостью.

– Я должна была сказать раньше. Но боялась. Теперь… теперь уже неважно.

Она прошла к камину в комнате Уиллоуби и опустилась в кресло. Руки её дрожали, когда она поправляла чёрные кружева на запястьях.

– Двадцать лет назад, – начала она, – в этом доме гостила герцогиня де Виллькур – француженка, известная своей красотой и… необычными привычками. Она носила брошь в форме белой гардении, инкрустированную бриллиантами. Говорили, что камни были сняты с короны Марии Антуанетты.

Леди Агата замолчала, собираясь с силами.

– В ночь своего отъезда герцогиня обнаружила, что брошь пропала. Обвинили слуг. Но Реджинальд – тогда ещё юноша – нашёл её в оранжерее, спрятанной в горшке с гарденией jasminoides. Рядом лежала записка: «Красота цветёт лишь там, где покоится невинность».

– Кто её украл? – спросил капитан Фелпс.

– Девочка-горничная. Ей было четырнадцать. Её звали Лилиан. Та самая, что позже стала дочерью садовника… и матерью ребёнка Реджинальда.

Элеонора почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

– Лилиан… та самая?

– Та самая, – кивнула леди Агата. – Но тогда Реджинальд не выдал её. Он вернул брошь герцогине, сказав, что нашёл её «случайно». А девочку отправил к дальним родственникам в Йоркшир. Он даже оплатил её обучение – шитью, грамоте. Думал, что спасает её.

Голос леди Агаты дрогнул.

– Но Лилиан вернулась через десять лет. Уже взрослая. Уже… связанная с Реджинальдом. И в ту весну, когда она покончила с собой в оранжерее, на её шее висела не цепочка. А брошь. Точная копия той, что украла герцогиня. Только вместо бриллиантов – фарфоровые лепестки.

– Фарфоровые гардении, – прошептала Элеонора, глядя на цветок в своей ладони. – Цифры на донышке…

– Три цифры, – продолжила леди Агата. – Три намёка. Три дня до полнолуния. В старых поверьях Харрингтонов говорится: если три фарфоровые гардении собрать вместе в ночь полнолуния у оранжереи – они укажут на место, где зарыта правда.

– Какая правда? – спросил доктор Ли.

Леди Агата подняла на него усталые глаза.

– Правда о том, кто на самом деле умер в ту ночь. И кто до сих пор живёт под чужим именем.

В этот момент дверь комнаты распахнулась. На пороге стоял Альджернон. Его лицо было искажено не гневом – ужасом.

– Вы говорили о броши? – хрипло спросил он. – Она… она пропала из моего кабинета сегодня утром. Я держал её в шкатулке – как память о Лилиан. Но теперь её нет.

– А вы уверены, что это была копия? – тихо спросила Элеонора.

Альджернон замер. В его глазах мелькнуло что-то похожее на панику.

– Что вы имеете в виду?

– Герцогиня де Виллькур умерла в тысяча девятьсот первом году, – продолжала Элеонора, вспоминая архивные записи Королевского общества. – Её коллекция была распродана на аукционе в Париже. Брошь в форме гардении купил анонимный покупатель. За баснословную сумму. И имя покупателя… – она сделала паузу, – было записано как Альджернон Харрингтон.

Тишина в комнате стала плотной, как туман за окном.

– Вы купили оригинал, – сказала Элеонора. – Не для коллекции. Для Лилиан. Чтобы она носила его в ночь своей смерти. Но почему? Чтобы скрыть что-то? Или… чтобы оставить знак?

Альджернон опустился на край кровати Уиллоуби. Его плечи обвисли.

– Я не убивал Реджинальда, – прошептал он. – Но я знал, что он умрёт. Он сам мне сказал: «Альджернон, завтра я приму чашку чая. И не встану из-за стола». Я думал, он шутит. Но он никогда не шутил о смерти.

– Тогда кто подсыпал яд? – спросил капитан Фелпс.

– Никто, – ответил Альджернон. – Реджинальд сам положил каплю сока гардении в сахарницу за неделю до смерти. Он ждал подходящего момента. Того самого 13 октября. День, когда двадцать лет назад Лилиан украла брошь.

Элеонора вспомнила запись в дневнике: «Яд в гардении работает только если жертва сама этого хочет».

– Но зачем ему самоубийство? – спросила она.

Альджернон поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

– Потому что он узнал правду о ребёнке Лилиан. О ребёнке, которого все считали его сыном. Ребёнка, умершего в колыбели через месяц после рождения.

Он замолчал. И тогда доктор Ли закончил за него:

– Ребёнок не умер. Его подменили. И тот, кто вырос вместо него… сейчас сидит среди нас.

Все замерли. Взгляды скользили от одного лица к другому – капитан Фелпс, леди Агата, Томас Уиллоуби, доктор Ли, Альджернон…

И Элеонора.

Где-то в доме пробили часы. Не в бильярдной – в холле. Один удар. Второй. Третий…

Они били тринадцать раз.

Последний удар смолк. И в наступившей тишине Элеонора услышала шорох за спиной – у самого окна. Она обернулась.

На подоконнике лежала четвёртая фарфоровая гардения. С цифрой 0 на донышке.

Ноль. Начало. Или конец.

А под цветком, аккуратно сложенный, лежал лоскут белой ткани – тот самый, что был найден после ужина. Только теперь на нём появилась новая надпись, выведенная тёмной краской:

«Брошь не пропала. Она ждёт свою хозяйку в оранжерее. Приди одна. Или все умрут до рассвета».

Подпись отсутствовала. Но в углу, едва заметно, была нарисована маленькая деталь, которую Элеонора узнала сразу: монограмма Э.В. – её собственные инициалы.

Кто-то знал её имя. Её прошлое. И, возможно, то, чего она сама не помнила.

За окном мелькнула белая фигура – ближе, чем раньше. И на мгновение, в свете далёкой молнии, Элеонора разглядела на шее призрака сверкающий предмет: брошь в форме гардении, отбрасывающая алмазные блики в ночи.

Брошь герцогини.

И она знала: чтобы раскрыть тайну Реджинальда, ей придётся пойти в оранжерею. Одной. В полночь. Когда часы бьют тринадцать раз – и время останавливается для всех, кроме тех, кто уже мёртв.

Глава 8. Дневник 1898 года

Элеонора не пошла в оранжерею сразу. Инстинкт архивариуса – осторожность перед документом – удержал её. Если кто-то хотел заманить её в ловушку, он рассчитывал на импульсивность. А она дала себе десять минут на размышление. Десять минут, чтобы понять: послание с её инициалами было подброшено не для угрозы. Для приглашения.

«Э.В.» – не её инициалы. Элеонора Вайт. Но в архивах Королевского ботанического общества её имя значилось как Элеонора Вернер – девичья фамилия матери, под которой она работала до двадцати пяти лет. Никто в этом доме не мог знать этого. Никто – кроме того, кто читал её личное досье. Или… кроме того, кто знал её раньше. Гораздо раньше.

Она вернулась в кабинет Альджернона. Хозяин отсутствовал – ушёл «проверить подвал», как сказал слуга. Кабинет был открыт. На столе, рядом с остановившимися часами, лежала потрёпанная книга в кожаном переплёте без названия. Обложка была выцветшей, но на корешке виднелась дата, вытесненная золотом: 1898.

Элеонора открыла её.

«12 марта 1898 г. Эшворт-Холл»

«Сегодня прибыла девочка из Йоркшира. Ей четырнадцать. Зовут Лилиан. Глаза цвета болотной воды – серо-зелёные, с золотинкой у зрачка. Руки в мозолях, но пальцы тонкие, музыкальные. Герцогиня де Виллькур назвала её „крошечной воровкой“ за брошь. Но я видел правду: она не крала. Она спасала. Брошь лежала в грязи у конюшни – герцогиня уронила её в пьяном угаре, пытаясь унизить горничную. Лилиан подняла украшение и спрятала в горшок с цветами, чтобы та не обвинила невинную. За это девочку чуть не выгнали. Я вмешался. Не из жалости. Из расчёта. В её глазах я прочёл то, чего не видел у других: способность хранить тайну. Даже ценой собственной жизни».

Запись была подписана одной буквой: Р.

Реджинальд. Но в 1898 году ему было всего семнадцать.

Элеонора листала дальше. Дневник вёлся нерегулярно – иногда неделями молчал, потом следовали десятки страниц за один день. Записи были не просто наблюдениями. Это был дневник эксперимента.