Загадки мистера Харрингтона

Вячеслав Гот

Загадки мистера Харрингтона

Глава 1. Письмо с чёрной каймой

Дождь стучал по окнам гостиной мисс Элеоноры Вайт с тем упорством, с каким только умеет стучать английский осенний дождь – не яростно, но неотвратимо, как приговор, вынесенный самой природой. Элеонора отложила вязание (серый шерстяной шарф, третий за сезон – что поделаешь, в пятьдесят два года руки требуют занятия) и взглянула на часы. Четверть пятого. Время, когда чай уже остыл, а сумерки ещё не сочли нужным объявить о своём приходе.

Именно в эту пору дня, между светом и тенью, когда даже самые обыденные вещи обретают лёгкий налёт таинственности, в дверь постучали.

Не громко. Не настойчиво. Три точных удара – так стучит человек, привыкший к порядку и не желающий нарушать чужой покой. Хотя, как позже вспоминала Элеонора, именно в этом стуке и крылась первая примета беды: слишком правильный ритм, слишком выверенная пауза между ударами. Словно за дверью стоял не живой человек, а часовой механизм, отмеряющий минуты до чего-то неотвратимого.

Служанка Марта принесла конверт на серебряном подносе. Элеонора едва взглянула на него – и пальцы сами потянулись к кайме.

Чёрная. Не серая, не тёмно-синяя. Именно чёрная, как смоль, как вороново крыло, как безлунная ночь над болотами Сомерсета. Конверт был плотным, ручной работы, с вытесненной золотой вязью в уголке – монограмма из переплетённых букв H и A. Харрингтон. Эшворт.

Мисс Элеоноре Вайт,

с глубоким сожалением сообщаю, что мой брат, сэр Реджинальд Харрингтон, скончался в ночь с 12 на 13 октября сего года. Причина смерти остаётся неясной. Полиция графства удовлетворена версией «сердечного приступа». Я – нет.

Вы, как одна из немногих, кто знал Реджинальда в последние годы его жизни, сможете пролить свет на обстоятельства, смущающие меня. Прошу вас прибыть в Эшворт-Холл к шести часам вечера 20 октября. Остальные гости уже получили приглашение.

Не откажите в любезности. И не привозите с собой полицейских.

С уважением,

Альджернон Харрингтон

Элеонора медленно опустила письмо. За окном ворона села на ветку яблони – чёрная точка на сером небе. Она вспомнила Реджинальда: высокого, сухопарого, с привычкой отстёгивать карманные часы и класть их на стол перед тем, как произнести что-то важное. Тик-тик-тик, – отсчитывали время часы, пока он подбирал слова. В последний раз она видела его три года назад на приёме у леди Брамли. Тогда он шепнул ей на прощание: «Берегитесь людей, которые слишком хорошо знают ваши привычки, мисс Вайт. Особенно – когда вы пьёте чай».

Она не поняла тогда этих слов. Теперь, глядя на чёрную кайму конверта, почувствовала, как по спине пробежал холодок – тот самый, что предвещает конец привычному порядку вещей.

А на кухне Марта, разговаривая с молочником, уже передавала новость:

– Мисс Вайт получила письмо с чёрной каймой. Из Эшворт-Холла. Говорят, там опять что-то случилось. А ведь прошлой весной садовник покончил с собой в оранжерее. С тех пор в доме не цветёт гардения – хоть убейся.

Молочник покачал головой:

– Харрингоны всегда были странными. А этот младший, Альджернон… Говорят, он коллекционирует не книги и не марки, а секреты. Каждого гостя заносит в особую тетрадь. С датой прибытия. И… с датой отбытия.

Он не договорил. Но оба понимали: в Эшворт-Холле не все гости отбывали живыми.

Глава 2. Дом на краю болот

Поезд из Лондона опоздал на сорок минут – не из-за тумана, как обычно бывает в октябре, а по причине, которую проводник озвучил с неохотой: «Сигналы между Эксетером и станцией Эшворт-Холт показывали красный без видимой причины». Элеонора, устроившись у окна с томиком стихов Теннисона (книга была взята не для чтения, а как талисман против скуки и тревоги), лишь кивнула. Она знала: болота Сомерсета не терпят спешки. Они принимают гостей только тогда, когда сами сочтут нужным.

Фаэтон, присланный из усадьбы, ждал у перрона. Кучер – молчаливый мужчина лет шестидесяти с лицом, иссечённым морщинами, словно трещинами на высохшей глине – помог Элеоноре забраться в экипаж и молча тронул лошадей. Дорога вилась между торфяными разрезами и зарослями вереска, постепенно погружаясь в серую дымку, которую местные называли «дыханием болот». Воздух здесь был особенный: влажный, с привкусом тлена и чего-то древнего, словно сама земля хранила память о временах, когда человек ещё не ступал по этим местам.

Через час, когда сумерки начали сгущаться, из тумана проступили очертания Эшворт-Холла.

Дом стоял на узком мысу, окружённый с трёх сторон водой – не настоящим озером, а той коварной смесью из стоячих луж, топких трясин и проток, что местные звали «мертвыми глазами». Фасад был выдержан в грузной георгианской манере: кирпич тёмно-красного цвета, окна с мелкими переплётами, над входом – выцветший герб с изображением филина и девизом «Vigilantia» («Бдительность»). Но именно эта бдительность казалась насмешкой: ставни на втором этаже висели криво, в нескольких окнах не хватало стёкол, а кованые фонари по бокам парадной двери были погашены, хотя солнце уже скрылось за горизонтом.

Фаэтон остановился у выщербленных ступеней. Дверь открыл сам Альджернон Харрингтон.

Он был полной противоположностью покойному брату. Невысокий, плотный, с руками, покрытыми светлыми волосами, и лицом, которое, казалось, никогда не решалось выбрать между доброжелательностью и подозрительностью. Глаза – серо-зелёные, как вода в болотных лужах – остановились на Элеоноре с оценивающим интересом.

– Мисс Вайт. Благодарю, что приехали. – Его голос звучал мягко, почти бархатисто, но в нём сквозила нота, которую Элеонора не могла определить: нетерпение? Усталость? Или что-то более тёмное – предвкушение?

Она протянула руку, но он не пожал её – лишь слегка коснулся пальцами, как будто боясь оставить след.

– Позвольте проводить вас в гостиную. Остальные уже собрались.

Холл внутри поражал контрастом: снаружи дом казался заброшенным, но внутри царила почти музейная чистота. Паркет блестел, как зеркало; на стенах висели портреты предков Харрингтонов – все с одинаково пристальными взглядами и тонкими губами. Но именно эта ухоженность тревожила больше запущенности. Казалось, дом вычищен до блеска не для гостей, а чтобы стереть следы чего-то нежелательного.

– Ваш багаж отнесут в комнату позже, – произнёс Альджернон, ведя её по коридору. – Мы ужинаем в восемь. До тех пор – гости свободны.

Он распахнул дверь гостиной.

Элеонора замерла на пороге.

За камином, в кресле с высокой спинкой, сидела пожилая женщина в чёрном платье – леди Агата Брамли, вдова судьи. Рядом с ней, развалившись на диване с бокалом хереса в руке, расположился капитан Джеймс Фелпс – ветеран колониальной службы с шрамом через левую бровь и привычкой говорить слишком громко. У окна, спиной к комнате, стоял молодой человек в очках – мистер Томас Уиллоуби, архивариус из Британского музея, приглашённый, как позже выяснилось, для каталогизации библиотеки покойного. На диванчике у фортепиано примостилась мисс Изабелла Кроули – худая, нервная девушка лет двадцати пяти, которая при виде Элеоноры вздрогнула, будто испугавшись.

И наконец, в углу, отдельно от всех, на стуле у книжной полки сидел пожилой китаец в безупречном тёмном костюме. Его лицо было спокойным, почти неподвижным, но глаза – тёмные, глубокие – следили за каждым движением в комнате. Элеонора узнала его сразу: доктор Ли, бывший коллега Реджинальда по Оксфорду. Говорили, что он разбирается не только в медицине, но и в древних ядах.

– Мисс Вайт! – воскликнула леди Брамли, поднимаясь. – Какая неожиданность. Хотя… приглашение Альджернона редко бывает случайным.

Элеонора почувствовала, как по спине пробежал холодок. Все смотрели на неё – с любопытством, с настороженностью, с чем-то, похожим на страх.

Альджернон Харрингтон остановился в дверях, положив руку на косяк.

– Прошу устроиться поудобнее, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала нота, которую Элеонора сумела определить: это была печаль. Или её имитация. – У нас впереди долгий вечер. И, боюсь, длинная ночь.

За окном ветер поднял туман с болот, и тот пополз к дому, обвивая стены белыми щупальцами. Где-то вдалеке закричала сова – одинокий, протяжный звук, похожий на вопрос без ответа.

Элеонора подошла к окну и взглянула наружу. В свете последних сумерек она различила что-то странное: в десятке ярдов от дома, на краю болота, стояла одинокая фигура в чёрном плаще. Человек смотрел прямо на окна гостиной. Потом медленно поднял руку и указал – не на дом, не на окно, а куда-то в сторону, туда, где в тумане угадывались очертания оранжереи.

Когда Элеонора моргнула, фигуры уже не было.

– Вы что-то увидели, мисс Вайт? – спросил доктор Ли, подойдя к ней бесшумно, как тень.

Она повернулась к нему.

– Возможно. Или мне показалось.

Доктор кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.

– В Эшворт-Холле, – тихо произнёс он, – граница между «показалось» и «есть на самом деле» всегда была очень тонкой. Особенно после заката.

Где-то наверху скрипнула дверь. Затем – шаги. Медленные, мерные. Кто-то ходил по коридору второго этажа. Хотя Альджернон утверждал, что кроме гостей в доме находятся лишь он сам, экономка и двое слуг.

Шаги остановились прямо над гостиной.

И тогда раздался звук, заставивший всех замереть: тихий, металлический тик-тик-тик – будто чьи-то карманные часы отсчитывали время над их головами.

Элеонора вспомнила Реджинальда. Его привычку класть часы на стол перед важным разговором.

Но Реджинальд Харрингтон был мёртв уже неделю.

Глава 3. Семь гостей и один хозяин

Ужин был назначен на восемь, но в семь сорок пять все семеро собрались в столовой – не по зову колокольчика (его так и не позвонили), а по той невидимой нити тревоги, что связывала их с момента прибытия в Эшворт-Холл. Словно каждый инстинктивно ощущал: отсутствие на первом сборище будет расценено как признание вины. В чём – пока неизвестно.

Столовая поражала мрачным великолепием. Дубовый стол длиной в двадцать футов, способный вместить тридцать человек, был накрыт лишь на восемь мест – семь гостей и хозяин. Сервировка была безупречна: хрусталь с тончайшими стенками, серебро с выгравированным девизом Харрингтонов, фарфор с позолоченной каймой. Но именно эта избыточность подчёркивала пустоту: стулья стояли слишком далеко друг от друга, будто Альджернон сознательно хотел помешать шёпоту и сговору.

Элеонора заняла место слева от хозяина. Справа от него сидела леди Агата Брамли – по праву возраста и положения. Остальные расположились произвольно, но Элеонора отметила: Изабелла Кроули постаралась сесть как можно дальше от доктора Ли, а капитан Фелпс устроился спиной к стене, лицом ко входу – привычка солдата, не покидающая даже за столом в английской усадьбе.

Альджернон Харрингтон поднял бокал с водой (он не пил вина – об этом Элеонора узнала позже, но уже сейчас заметила отсутствие бокала для красного).

– Прежде чем мы начнём, – произнёс он, и голос его звучал иначе, чем днём: тише, но с металлическим оттенком, как лезвие, вынутое из ножен, – позвольте представить тех, кого вы, возможно, не знаете лично.

Он кивнул в сторону молодого человека у окна.

– Мистер Томас Уиллоуби. Архивариус. Занимался личными бумагами моего брата последние три месяца.

Уиллоуби кивнул, не поднимая глаз от тарелки. Руки у него дрожали – Элеонора заметила это, когда он брал хлеб.

– Мисс Изабелла Кроули. Дочь покойного сэра Эдмунда Кроули, бывшего компаньона Реджинальда по бизнесу в Бомбее.

Изабелла вздрогнула при упоминании отца. Пальцы её сжались вокруг стебля бокала.

– Капитан Джеймс Фелпс. Служил вместе с Реджинальдом в 44-м полку в Индии. Восемьдесят второй год.

Капитан выпрямился. Шрам на лбу побелел.

– Доктор Ли Вэнь. Коллега Реджинальда по Оксфорду. Специалист по древним текстам и… редким веществам.

Доктор Ли слегка наклонил голову. Его спокойствие казалось неестественным в этой комнате полной напряжённых лиц.

– Леди Агата Брамли. Друг семьи на протяжении сорока лет. Именно она познакомила меня с Реджинальдом в тысяча восемьсот девяносто третьем году.

Леди Агата кивнула величаво, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг.

– И наконец, мисс Элеонора Вайт. Хранительница архива Королевского ботанического общества. Последний человек, с которым Реджинальд разговаривал за неделю до смерти.

Все повернулись к Элеоноре. Она почувствовала, как краснеет.

– Я… мы обсуждали редкие виды гардении. Он интересовался их свойствами.

– Ядовитыми свойствами? – тихо спросил доктор Ли.

– Лечебными, – поправила Элеонора, хотя в памяти всплыла фраза Реджинальда: «Гардения белая убивает тише любого яда – достаточно капли сока на кончик ножа».

Альджернон поднял руку, прерывая молчание, повисшее над столом.

– Семь гостей. Семь людей, знавших Реджинальда ближе других. Семь человек, каждый из которых имеет причину желать ему… не добра.

Капитан Фелпс резко отставил бокал.

– Вы с ума сошли, Харрингтон? Мы приехали по вашему приглашению, а вы обвиняете нас в убийстве?

– Я не обвиняю, – мягко возразил Альджернон. – Я констатирую. Реджинальд умер не от сердечного приступа. В его желудке нашли следы алкалоида, получаемого из корней гардении Gardenia jasminoides. Яд, действующий через двенадцать часов. Без запаха. Без вкуса. Идеальный для убийцы, знающего привычки жертвы.

Элеонора вспомнила слова Реджинальда при прощании: «Берегитесь людей, которые слишком хорошо знают ваши привычки, мисс Вайт. Особенно – когда вы пьёте чай».

Она пила чай с Реджинальдом. Он сам заваривал его. И сам подавал ей чашку.

– Но это невозможно! – воскликнула Изабелла Кроули. – Я видела отчёт коронера! «Естественная смерть»!

– Отчёт коронера был подписан моим другом, – сказал Альджернон. – А я попросил его провести дополнительный анализ. За свой счёт. И свою душу.

Он замолчал, глядя на каждого по очереди. Взгляд его останавливался на мгновение дольше, чем нужно – будто взвешивая, измеряя, запоминая.

– Реджинальд был убит. В этом доме. Кем-то из присутствующих. Или… – он сделал паузу, и впервые его голос дрогнул, – кем-то, кто знает секреты этого дома лучше, чем мы все вместе.

В этот момент дверь столовой отворилась. Вошла экономка – высокая женщина с лицом из камня – и безмолвно поставила на стол супницу. Пар от бульона поднялся к потолку, и в этом пару на миг проступило нечто похожее на лицо: тонкие губы, пристальные глаза.

Реджинальд Харрингтон.

Элеонора моргнула – видение исчезло. Но она заметила: доктор Ли тоже вздрогнул. А Изабелла Кроули тихо вскрикнула и уронила ложку.

Когда экономка вышла, Альджернон наклонился вперёд, опершись ладонями о стол.

– Каждый из вас получил письмо с чёрной каймой. Но лишь трое знали: чёрная кайма – не траурная традиция. Это знак Харрингтонов. Знак того, что долг пора вернуть.

Он замолчал, позволяя словам осесть.

– Реджинальд был моим братом. Но он был также вашим кредитором, вашим шантажистом, вашим хранителем тайн. И теперь, когда он мёртв, эти тайны остались без присмотра.

Капитан Фелпс встал, опрокинув стул.

– Я не останусь здесь! Это безумие!

– Двери заперты снаружи, – спокойно сказал Альджернон. – На болотах бушует шторм. Мост затоплен. Поезд придёт только завтра в полдень. Вы никуда не уйдёте до тех пор, пока мы не узнаем правду.

Он поднял бокал.

– За Реджинальда. Пусть его душа обретёт покой. А мы – ответственность.

Все молчали. Никто не поднял бокал.

И тогда Элеонора впервые заметила то, что ускользнуло от других: на запястье Альджернона, выглядывая из-под манжеты, виднелся тонкий шрам – точно такой же, какой носил Реджинальд. Шрам от пореза бритвой, нанесённого двадцать лет назад в ту ночь, когда братья дрались из-за наследства.

Но Реджинальд рассказывал ей, что шрам был только у него. Что Альджернон тогда не пострадал.

Элеонора опустила взгляд на свою тарелку. И увидела то, что должно было увидеть остальные, но не увидели в смятении: на краю фарфора, рядом с её прибором, лежал маленький лепесток белой гардении.

Свежий. Влажный. Как будто его только что сорвали в оранжерее.

Где три месяца назад покончил с собой садовник. И где, по слухам, Реджинальд Харрингтон в последний раз пил чай – накануне смерти.

Глава 4. Портрет в гостиной

Ужин закончился в молчании. Капитан Фелпс первым покинул стол, бросив салфетку на пол – жест, выдававший скорее страх, чем гнев. Остальные последовали его примеру, разбредаясь по углам гостиной, как пугливые птицы, ища укрытия от надвигающейся бури. Дождь усилился: теперь он не стучал, а хлестал по окнам, превращая стёкла в мутные щиты между домом и миром.

Элеонора осталась у камина, наблюдая за огнём. Пламя отбрасывало дрожащие тени на стены, и в этом мерцании портреты предков Харрингтонов казались живыми – губы шевелились, глаза поворачивались, пальцы на вышитых жилетах сжимались в кулаки. Но один портрет притягивал взгляд с неодолимой силой.

Он висел над каминной полкой, чуть смещённый вправо, будто его недавно трогали. На полотне был изображён молодой человек лет тридцати – не Реджинальд, хотя сходство бросалось в глаза: те же тонкие губы, тот же пристальный взгляд, но в глазах портретного юноши читалась не осторожность брата, а дерзость, почти вызов. Он был одет в охотничий костюм начала века, с ружьём в руке и соколом на перчатке. Внизу, едва различимой кистью, была выведена надпись: «Альджернон Харрингтон, 1812».

– Первый Альджернон, – раздался за спиной тихий голос доктора Ли. – Основатель состояния семьи. Говорят, он не охотился на лис – он охотился на людей. Долговых должников. Приводил их сюда, в болота, и… терял.

Элеонора вздрогнула.

– Вы верите в эти слухи?

Доктор пожал плечами.

– Я верю в то, что болота хранят кости. И в то, что портреты иногда знают больше, чем их владельцы.

Он указал на картину.

– Посмотрите внимательно. Что вы видите?

Элеонора пригляделась. И тогда заметила то, что ускользнуло при первом взгляде: в отражении глаз юноши – крошечном, едва уловимом – виднелась не гостиная, а оранжерея. И в этом отражении стояла женщина в белом платье, подняв руку к лицу, будто прячась от взгляда художника.

– Это… невозможно, – прошептала Элеонора. – Художник не мог отразить оранжерею в глазах модели. Она находится на другом конце дома.

– Возможно, он писал портрет не здесь, – предположил доктор Ли. – Или… отражение появилось позже.

В этот момент к ним подошла Изабелла Кроули. Лицо её было бледным, губы подрагивали.

– Вы тоже его видите? – спросила она, глядя на портрет. – Он смотрит не на нас. Он смотрит… туда.

Она указала пальцем на пустое кресло у окна – то самое, в котором сидел Реджинальд во время их последней встречи три года назад. Кресло было пустым, но подлокотник его был чуть сдвинут, будто кто-то только что встал.

– Каждый раз, когда я оборачиваюсь, он смотрит туда, – прошептала Изабелла. – Не на меня. Не на дверь. А на то место. Как будто ждёт его.

Элеонора вспомнила рассказы о «живых» портретах в старых усадьбах – о том, как глаза следят за гостем, как выражение лица меняется в зависимости от времени суток. Но здесь было иное: портрет не следил. Он ждал.

– Это не первый Альджернон, – вдруг произнесла леди Агата Брамли, подойдя к ним. Её голос дрожал, но в нём звучала странная решимость. – Это Реджинальд. Портрет написан пять лет назад. А подпись… подпись подделана.

Все замерли.

– Как вы можете быть уверены? – спросил доктор Ли.

Леди Агата не ответила сразу. Она подошла к портрету, встала на цыпочки и провела пальцем по краю рамы – там, где тень скрывала трещину в позолоте. Под трещиной обнаружилась другая надпись, едва заметная: «Р.Х., 1903».

– Я узнала его перстень, – тихо сказала она. – С печаткой в виде филина. Реджинальд носил его всегда. А на портрете первого Альджернона не могло быть перстня, сделанного в тысяча восемьсот девяносто первом году.

Элеонора вгляделась в руку модели – и действительно, на мизинце блестел знакомый перстень. Сердце её заколотилось.

– Но зачем Альджернон повесил портрет брата под чужим именем?

– Чтобы скрыть то, что не должен был скрывать, – ответил доктор Ли. – Или… чтобы указать на то, что мы должны увидеть.

Он подошёл к портрету и осторожно надавил на глаз юноши – левый, тот, в котором отражалась женщина в оранжерее.

Послышался тихий щелчок.

Портрет медленно отъехал в сторону, открывая нишу в стене. Внутри лежала потрёпанная записная книжка в кожаном переплёте. На обложке – монограмма Р.Х.

– Дневник Реджинальда, – прошептала Изабелла.

В этот момент дверь гостиной с силой распахнулась. На пороге стоял Альджернон Харрингтон. Его лицо было искажено – не гневом, а чем-то более страшным: отчаянием.

– Не трогайте это! – крикнул он.

Но было поздно. Элеонора уже взяла книжку. И в тот же миг портрет над камином качнулся на петлях – не от ветра (окна были закрыты), а будто его толкнула невидимая рука. Полотно повернулось лицом к стене, закрывая нишу.

Альджернон замер. Плечи его опустились.

– Он всегда так делает, – прошептал он. – Когда кто-то берёт то, что ему не принадлежит… портрет отворачивается. Реджинальд верил: это дом сам выбирает, кому раскрывать свои тайны.

Он подошёл к камину и провёл ладонью по обратной стороне портрета. Там, на холсте, был выведен стих – не краской, а чем-то тёмным, похожим на засохшую кровь:

Семь гостей придут в туман,

Семь секретов – не обман.

Кто возьмёт чужой дневник,

Тот увидит свой родник.

– «Родник»? – переспросила Элеонора.

Альджернон повернулся к ней. В его глазах плескался ужас.

– В болотах нет родников, мисс Вайт. Есть только топи. И когда болото «показывает родник» … это значит, что оно готово принять новую жертву.

Где-то наверху раздался звук разбитого стекла. Затем – вскрик Изабеллы Кроули, которая первой сообразила:

– Это из моей комнаты! Моё окно!

Все бросились к двери. Но Элеонора осталась. Она раскрыла дневник Реджинальда на первой попавшейся странице. И прочитала:

«23 сентября 1903 г. Альджернон знает про оранжерею. Знает про девочку. Но он не знает самого главного: яд в гардении работает только если жертва сама этого хочет. А я… я хотел».

Под записью была приклеена засушенная белая гардения. И рядом – крошечный, едва заметный рисунок: два брата, держащиеся за руки над картой болот. Между их силуэтами была нарисована трещина.

Элеонора подняла глаза на портрет, всё ещё повёрнутый к стене. И вдруг поняла: отражение в глазах модели было не случайностью. Женщина в белом – это не призрак. Это она сама. Только в другом платье. Только с другим выражением лица – спокойным, почти умиротворённым.

Как будто она уже побывала в этом доме. Давно. Очень давно.

А за окном, сквозь шум дождя, донёсся новый звук: тихий, мерный тик-тик-тик – будто чьи-то карманные часы отсчитывали время до следующей смерти.

Глава 5. Первый намёк на беду

Когда Элеонора поднялась наверх, следуя за остальными, дневник Реджинальда лежал у неё под мышкой, тяжёлый, как камень. Коридор второго этажа был длинным и узким, с низким потолком, обитым тёмным деревом. Фонари по стенам горели тускло, и их свет не разгонял тени – лишь делал их гуще, податливее, как дым.

Комната Изабеллы Кроули находилась в западном крыле, у самой кромки болота. Дверь была распахнута. Внутри царил хаос: стул опрокинут, шторы сорваны с карниза, а в центре пола лежали осколки стекла – но не от окна. Окно осталось целым, плотно закрытым изнутри задвижкой. Разбито было зеркало над умывальником.

– Я… я не понимаю, – дрожащим голосом говорила Изабелла, стоя в углу комнаты. – Я вышла на минуту – хотела воды из кувшина в холле. Вернулась – и увидела это.

Капитан Фелпс нагнулся, поднял осколок зеркала и внимательно осмотрел край.

– Снаружи, – коротко сказал он. – Кто-то ударил извне. Но как? Окно закрыто. Дверь была заперта на ключ – я сам видел, как мисс Кроули вынимала его из замка.

– Возможно, она сама… – начал Томас Уиллоуби, но осёкся под взглядом леди Агаты.

– Молодой человек, – леди Брамли говорила тихо, но с ледяной твёрдостью, – в мои годы перестаёшь верить в случайные разбитые зеркала. Особенно в домах, где недавно умер хозяин.

Элеонора подошла к умывальнику. Среди осколков она заметила нечто странное: на мраморной поверхности, под стеклом, лежал лепесток белой гардении – точно такой же, как тот, что она нашла у себя в тарелке за ужином. Но этот был подмочен, будто его опустили в воду. А рядом, почти незаметно, виднелась капля – прозрачная, с лёгким янтарным оттенком. Она понюхала. Запаха не было. Но кожа на пальце, коснувшаяся капли, слегка покраснела.