Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Сцена 4: Бремя и откровение.

В избе повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев и воем бури. Мирош переваривал услышанное. Всё вставало на свои места. Это была не просто семейная вражда или зависть. Это была идеологическая война. Его род был уничтожен не потому, что был слаб, а потому, что был иным. Не вписывался в новый миропорядок.

– Значит, я.… – начал он.

– Ты – последняя искра, – перебил Григорий. – Последний законный наследник Договора. В тебе – печать не просто рода. Печать Само́го Договора. Знак на твоей руке – это не наша выдумка. Это клятва Велегора, выжженная в самой плоти его потомков. Если ты умрёшь, не передав её… Договор порвётся. Равновесие пошатнётся. «Серебряный Путь» думает, что сможет всё контролировать. Но нарушая равновесие, они откроют дверь либо для полного застоя, где не будет места жизни, либо… для того самого чистого Хаоса, который сметёт всё.

Мирош посмотрел на своё запястье, скрытое рукавом. Он чувствовал лёгкое, постоянное тепло. Теперь он понимал его источник. Это была не просто магия. Это была ответственность космического масштаба.

– А если они узнают, что я жив? – тихо спросил он.

– Они будут охотиться за тобой с удесятерённой яростью, – без обиняков сказал Григорий. – Не как за ребёнком опального боярина. Как за воплощением ереси, которую они поклялись уничтожить. Как за ключом, который может открыть дверь, которую они так старательно заварили.

Сцена 5: Первый проблеск цели.

Мирош долго молчал. В его голове звучали голоса предков. Теперь он понимал их гнев, их скорбь, их непоколебимость. Они охраняли не просто земли или титул. Они охраняли саму структуру мира.

Он поднял голову и посмотрел на Григория. В его детских глазах не было страха. Был холодный, расчётливый огонь.

– Значит, чтобы просто жить, – сказал он чётко, – мне нужно либо навсегда спрятаться и надеяться, что они не найдут, а Договор как-нибудь сам продержится… либо стать сильнее. Сильнее отца. Сильнее «Серебряного Пути». Чтобы иметь право говорить с ними не как беглец, а как Страж. Как равный.

Григорий смотрел на него, и в его суровых глазах что-то дрогнуло. Гордость? Боль? Признание?

– Да, сокол, – прошептал он. – Именно так. Но для этого… тебе нужно будет научиться не просто владеть даром. Тебе нужно будет понять его суть. И обе его стороны. И свет, и тень. Порядок и Хаос. А это… – он тяжко вздохнул, – …это путь по лезвию бритвы. Многие из наших срывались. Сила Хаоса сладка и мгновенна. Сила Порядка – тяжка и требует железной воли.

– Я научусь, – просто сказал Мирош. И в его голосе была не детская самоуверенность, а спокойная решимость взрослого человека, принявшего стратегическое решение.

Он подошёл к маленькому оконцу, отодвинул ставню. В лицо ударила струя холодного, влажного воздуха. Буря бушевала, ломая ветви, сея хаос. Но где-то там, за тучами, должны были быть звёзды – вечные, неизменные, символ порядка.

«Вот она, моя новая KPI, – с горькой иронией подумал Артём. – Не увеличить прибыль на 15%, а сохранить баланс мироздания. И устранить конкурентов, желающих монополизировать рынок магических сил. Задача ясна.»

Григорий, глядя на его маленькую, но не по-детски прямую спину, подумал, что видит не ребёнка, а того самого Велегора в момент принятия решения спуститься в Бездну. В его душе смешались страх за мальчика и дикая, неистовая надежда.

«Прости, Мирослав, Анна… но ваш сын… он уже не совсем ваш. И не совсем ребёнок. В нём живёт дух, готовый принять бремя, которое сокрушило бы иного взрослого.»

А буря за окном, будто чувствуя рождение новой воли, нового центра силы, выла ещё яростнее, сметая старое, расчищая место для будущих битв.

Серия 4: Первый вызов: детские игры при дворе Великого Князя

Сцена 1: Новое имя, новая жизнь.

Прошло ещё два года. Шесть лет от роду Мирош – или теперь уже Еремей, сын небогатого лесничего Григория из дальних северных угодий, – впервые ступил на брусчатку Стольного Града. Его «дядя» Григорий, благодаря старым, полузабытым связям и умело подделанным грамотам, устроился в княжескую дружину на скромную должность. А его «племяннику», одарённому мальчику, выпала честь (и риск) быть принятым в число детей, допущенных к играм с юными отпрысками знатных родов при дворе.

Это был тонкий расчёт. Прятаться вечно в лесу – значит оставаться в невежестве. Нужно было учиться жить среди людей, понимать правила их игр. И где лучше всего изучать будущую элиту царства, как не в её детской?

Еремей шёл рядом с Григорием, стараясь не пялиться по сторонам, но впитывая всё: высокие белокаменные стены с яркими изразцами, запахи – от конского навоза и специй до дорогих масел и воска, гомон толпы. Его сердце бешено колотилось, но лицо он старался держать спокойным, «деревянным», как учил Григорий: «Лишняя эмоция – щель в доспехах».

– Помни, ты – лесничий сын. Ты знаешь зверей, травы, можешь выследить зайца и развести костёр под дождём. Гордого вида не кидай, но и в грязь лицом не ударяй. Молчи больше, слушай, – наставлял его Григорий на подходе к княжеским палатам. – И ни в коем случае… знак. Даже если обидят.

Еремей кивнул. Печать на запястье была туго обмотана простой холстиной под рукавом рубахи – «от сглаза», как они объясняли бы, если бы кто спросил.

Сцена 2: Львиный зевок.

Детские покои оказались не просто комнатой. Это был целый мир в миниатюре: светлый терем с росписями, игрушки – резные кони, деревянные мечи, обтянутые кожей мячи. И дети. Мальчики и девочки в ярких, дорогих кафтанах и сарафанах, с любопытством, высокомерием или безразличием разглядывающие нового.

Их представили: вот сын окольничего, вот дочь воеводы, вот племянник митрополита. И в центре, на резном стуле чуть повыше, сидел мальчик лет восьми – княжич Всеволод, младший сын Великого Князя. Не наследник, но всё же кровь правителя. Он смотрел на Еремея с ленивым, хищным интересом, как кот на новую мышку.

– Лесничий сын? – переспросил Всеволод, растягивая слова. – Значит, ты с медведями говоришь и по деревьям лазаешь, как белка?

Тихий смешок пробежал по кругу. Еремей почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Первый тест. Социальный.»

– С медведем говорить не доводилось, княжич, – ответил он ровно, сделав подобающий полупоклон. – Увидишь – лучше тихо уйти. А по дереву забраться, чтобы спугнуть глухаря или устроить засаду на волка – это да, умею.

Его ответ, лишённый заискивания, но демонстрирующий полезный навык, слегка озадачил дворянских отпрысков. Всеволод прищурился.

– Покажи, как волка выслеживают.

Сцена 3: Игра в охоту и первую ловушку.

Еремей понял, что это не просто просьба. Это спектакль, где он – потешный зверь. Но отказаться – значит проявить слабость. Он сделал вид, что осматривается, «принюхивается» к воздуху, медленно прошёлся по комнате, делая вид, что изучает «следы». Потом остановился у одного из мальчиков, сына дьяка, который был известен как ябеда и подлипала.

– Вот, – сказал Еремей с деланной серьёзностью. – Этот «заяц» прошёл здесь недавно. Бежал быстро, петлял, но оставил след – тревогу в воздухе.

Дети засмеялись уже над «зайцем». Тот покраснел. Всеволод ухмыльнулся. Ему понравилось это переключение внимания.

– А «волк» где?

Еремей медленно обернулся и посмотрел прямо на Всеволода. Не вызывающе, а оценивающе, как охотник на дичь.

– «Волк» … сидит на возвышении. Смотрит. Ждёт, когда добыча сделает ошибку.

Наступила тишина. Всеволод не ожидал, что его самого введут в игру. Его глаза блеснули – то ли от злости, то ли от интереса.

– Остроумно, – холодно сказал он. – Для лесного простака. Ну что ж, раз ты такой знаток зверей… Давайте поиграем в «Медведя в берлоге».

Сцена 4: Медведь в берлоге.

Правила были просты и жестоки. «Медведя» (Еремея по жребию, который Всеволод, конечно, подтасовал) сажали в центр круга. Остальные, «охотники», бросали в него мягким, но увесистым мячом. «Медведь» должен был уворачиваться. Если в него попадали три раза – он считался «убитым» и должен был выполнить желание «главного охотника» (Всеволода).

Еремей понял, что это ловушка. Избиение под видом игры. Его взрослый разум лихорадочно искал выход. Физически отбиться? Слишком много глаз. Показать необычную ловкость? Вызовет вопросы. Стерпеть? Унизительно и может стать нормой.

Мяч полетел. Еремей, с его отточенной в лесу ловкостью, увернулся. Второй бросок – снова у ворот. Дети оживились. Это было неожиданно. Всеволод нахмурился.

– Держите его! – скомандовал он.

Круг сжался. Мяч летел чаще, со всех сторон. Один удар пришёлся по плечу – больно. Второй – по спине. Еремей, крутясь как волчок, видел злорадные лица. В его груди закипала ярость. Он почувствовал, как от боли и унижения печать на запястье заныла, стало горячо. Нет. Ни в коем случае.

Он поймал взгляд одной девочки, дочери какого-то боярина. Она не бросала мяч, смотрела с неодобрением и.… жалостью? Нет, не жалость. С интересом. Как на необычное животное.

И тут его осенило. Он не должен победить в этой игре. Он должен её переиграть.

Третий мяч, брошенный самим Всеволодом, летел прямо в лицо. В последний момент Еремей не стал уворачиваться. Он сделал шаг навстречу и.… поймал мяч. Резко, чётко, с хлюпающим звуком об ладони. Сила броска отдалась в руке, но он удержал.

Тишина стала абсолютной. Еремей стоял, держа мяч, его дыхание было ровным, хотя сердце колотилось. Он посмотрел на Всеволода.

– В лесу, княжич, – сказал он громко, ясно, так, чтобы все услышали, – медведя, если он не тронул твоих запасов и не напал первым, убивать – дурная примета. Говорят, дух леса обижается. Охотник потом с дерева сорвётся или в болоте увязнет. Лучше его… задобрить.

И с этими словами он медленно, почти церемониально, протянул мяч обратно Всеволоду. Не бросил к ногам, не швырнул, а именно протянул, как дары приносят.

Всеволод замер. Весь его план рухнул. Избиение не состоялось. Униженный «медведь» вдруг превратился в загадочного носителя лесной мудрости, почти шамана. Отнять мяч силой сейчас – выглядеть грубым и суеверным. Оставить – признать его странную победу.

Лицо княжича исказилось от гнева и замешательства. Он рывком выхватил мяч из рук Еремея.

– Глупые суеверия! – фыркнул он, но былого удовольствия в его глазах уже не было. Игра была испорчена. – Надоело. Идёмте лучше соколов смотреть.

Сцена 5: Первый союзник и урок.

Дети, почуяв смену ветра, потянулись за своим принцем. Еремей остался стоять в центре опустевшего круга, растирая ушибленное плечо. Подошла та самая девочка.

– Ты ловко придумал, – сказала она просто. Её звали Арина. – Он любит, когда перед ним трепещут. Ты не стал. Интересно.

– Не хотел обижать дух леса, – с деланной простодушной улыбкой ответил Еремей.

Арина пристально на него посмотрела. Её взгляд был пронзительным, не по-детски оценивающим.

– Дух леса, говоришь? – она улыбнулась уголком рта. – Мой отец говорит, что самое опасное в лесу – не медведь, а тихая вода, что скрывает трясину. Будь осторожен, «лесничий сын». Здесь трясин больше, чем в любом болоте.

Она развернулась и ушла, оставив его с новыми мыслями.

Вечером, в их каморке на служебной части двора, Григорий осматривал синяк.

– Жив, цел, печать скрыл. И даже вышел из воды сухим, – констатировал он с громадным облегчением. – Что понял?

– Что они – как стая, – задумчиво сказал Еремей. – Есть вожак. Есть те, кто за ним слепо идёт. Есть те, кто боится. И есть… те, кто наблюдает и думает своей головой. Как та девочка, Арина.

– Запомни её. Возможный союзник. Или умный враг. А княжич?

– Ему нужно либо подчинить, либо удивить, либо стать незаметным. Сегодня я попробовал удивить. Но это разовая мера. Он теперь будет меня или бояться, или ненавидеть.

– Правильно мыслишь, – кивнул Григорий. – Завтра будет новая игра. И послезавтра. Это только начало. Ты прошёл первую проверку на детской площадке, сокол. Но помни: настоящая игра ведётся не здесь. Она ведётся в кабинетах их отцов, в шёпоте советников, в звоне монет. А ты пока что – всего лишь пешка на их доске. Но даже пешка, если дойдёт до конца, может стать ферзём.

Еремей смотрел на потолок, чувствуя усталость не столько физическую, сколько душевную. В офисе была простая вражда из-за премии. Здесь же – многослойные, опасные игры, где ставкой могла быть жизнь.

Он коснулся повязки на запястье. Печать была спокойна, холодна. Но в глубине души он чувствовал лёгкое, одобрительное эхо – будто тени предков наблюдали за его первым маневром на поле боя под названием «двор» и остались… довольны.

«Ладно, – мысленно подвёл он итог. – Первый раунд социального взаимодействия завершён. Приобретено: один потенциальный информационный актив (Арина), определён профиль ключевого грозного агента (Всеволод), получен практический опыт в области придворного этикета и неписаных правил. Потери: минимальные. Продолжаем наблюдение и сбор данных.»

И, закрывая глаза, он уже планировал, как завтра будет не уворачиваться от мяча, а изучать связи между детьми, запоминать их жесты, их страхи. Ведь детские игры – это всего лишь репетиция взрослых интриг.

Серия 5: Сила памяти: магия современного ума в мире мечей и чар.

Сцена 1: Усталость от чужих правил.

Прошла неделя с момента «игры в медведя». Еремей стал своим, но не совсем. Он был «тем самым лесничим сыном» – предметом лёгкого презрения, скрытого любопытства и отстранённого наблюдения. Он научился вовремя смеяться, вовремя опускать глаза, вовремя предлагать «лесную» мудрость, чтобы развлечь княжича, не вызывая у того нового приступа злости.

Но это отнимало силы. Постоянная бдительность, игра в простака, подавление естественных реакций (как детских, так и взрослых) – всё это истощало. По ночам он мечтал не о прошлой жизни в офисе, а о глухой лес, где можно дышать полной грудью и не следить за каждым словом. Его единственным убежищем была каморка Григория и.… его собственная память.

Сцена 2: Библиотека в сознании.

Однажды, после особенно изматывающего дня, когда Всеволод заставил его ползать на четвереньках, изображая «дрессированного медведя» для заезжего гостя, Еремей сидел на своей постели, сжимая кулаки до боли. Ярость, горячая и густая, подступала к горлу. Печать на запястье заныла предупреждающим жаром.

«Нет. Не сейчас. Не здесь. Надо отвлечься. На что?»

И его разум, ища спасения от унижения, ушёл внутрь себя. Не к шёпоту предков (те молчали, будто наблюдая, как он справится сам), а в архивы собственного прошлого опыта. Он начал мысленно перебирать «файлы»: скучные лекции в университете, документальные фильмы, которые смотрел фоном, статьи из интернета, даже рекламные слоганы. Беспорядочный информационный шум его прежней жизни.

И вдруг он наткнулся на что-то конкретное. Раздел «Химия, 10 класс». И там… процесс производства стали. Не просто «железо нагревают», а конкретные принципы: выжигание углерода, добавление флюсов для удаления шлака, ковка для уплотнения структуры. Он вспомнил диаграммы, формулы, даже запах школьной лаборатории.

Затем физика. Принцип рычага. Не просто «палку подложить», а расчёт точки опоры, соотношение сил. Блоки и полиспасты. Механика. Термодинамика. Элементарная биология – что такое антисептика, почему гниют раны.

Это не было магией этого мира. Это была магия системного знания. Магия причинно-следственных связей, выведенных эмпирически за сотни лет развития науки, а не полученных через договор с духами.

Сцена 3: Первое применение: «Лесное колдовство».

На следующий день, во время прогулки в княжеском саду, один из мальчишек, сын боярина Путяты, сильно рассек себе палец о край садовой скамьи. Кровь текла ручьём, ребёнок заливался слезами. Няньки суетились, принося чистые тряпицы, но кровь не останавливалась.

Все смотрели, как на спектакль. Всеволод зевнул. Еремей же увидел не драму, а процесс. Разрыв тканей. Риск заражения. Нужно давление, чистота и сужение сосудов.

– В лесу, – сказал он громко, перекрывая гам, – если нет знахаря, так делают.

Он подошёл к раненому. Взгляд его был спокоен, деловит. Он попросил у няньки самую чистую тряпицу, велел принести холодной ключевой воды и пучок паутины (зная, что в ней есть слабые антисептические свойства, плюс она поможет «запаять» мелкие сосуды).

– Держи руку вот так, выше сердца, – скомандовал он Путятичу, демонстрируя. – Замедлит ток крови.

Он промыл рану (вызвав новые вопли, но проигнорировав их), аккуратно приложил паутину, затем туго перебинтовал тряпицей, создав постоянное давление.

– И не снимай, пока само не подсохнет и не перестанет сочиться. И мочи холодной водой, если жар пойдёт вокруг.

Через несколько минут кровь действительно остановилась. Мальчик, удивлённый, перестал реветь. Няньки перешёптывались, глядя на Еремея с новым, почти суеверным уважением. «Лесные знания» оказались эффективнее их суеты.

– Удачно подсказало, лесник, – сквозь зубы процедил Всеволод, явно недовольный, что внимание ускользнуло от него.

– Не подсказало, княжич, – с той же деланной простоватостью ответил Еремей. – Так волки делают – рану зализывают и засыпают землёй. Я просто попроще сделал.

Сцена 4: Невидимое оружие.

Этот случай стал поворотным. Еремей понял свою настоящую силу. Не печать (её нельзя было использовать), не магия предков (слишком опасна). Его сила была в ином мышлении. В умении видеть мир не как набор мистических сущностей и традиций, а как систему взаимосвязей. В способности применять логику там, где другие полагались на привычку или суеверие.

Он начал применять это осторожно, дозированно.

Когда дети строили из веток шалаш, который раз за разом разваливался, он, не командуя, «случайно» вставил палку-распорку и предложил копать «ножки» поглубже, объясняя это «как бобры хатки строят – для устойчивости». Шалаш стоял.

Когда обсуждали, почему одни стрелы летят дальше других, он завёл разговор о «перьях и ветре», на пальцах объяснив (под видом наблюдений за птицами) базовые принципы аэродинамики и стабилизации.

Он запоминал всё: кто с кем дружит, кто кого боится, кто что любит получать в подарок. Он составлял в уме социальные графы этой маленькой стаи, предсказывая конфликты и союзы.

Его перестали считать просто дикарём. Он стал… полезной диковиной. Источником неожиданных, но работающих решений. Его «лесная мудрость» стала его защитным колпаком и инструментом влияния.

Сцена 5: Урок от Григория и тени предков.

– Ты играешь с огнём, – сказал как-то вечером Григорий, наблюдая, как Еремей чертит палкой на земле какие-то странные схемы, пытаясь вспомнить принцип действия паровой турбины (чисто для себя, как умственное упражнение). – Твои «знания» … они не от мира сего. Люди заметят.

– Они думают, что это от леса и зверей, – возразил Еремей.

– Пока думают. Но рано или поздно самый умный спросит: а откуда в лесу такие точные знания о стали или устройстве вещей? У зверей этому не научишься. Ты должен быть осторожнее. Облачать свои идеи не в «лесные советы», а в… «старые поговорки», «сказания странников», «увиденное во сне». Дай им привычную обёртку.

Это был гениальный совет. Еремей кивнул. Нужно было мимикрировать ещё лучше.

Позже той же ночью, когда он уже засыпал, его коснулся шёпот. Не яростный хор, а один-единственный голос, женский, полный холодного, расчётливого ума. Голос одной из его далёких предков, возможно, воительницы или правительницы.

«Ум – самый острый клинок. Его не видно, пока он не вонзится. Ты правильно понял: твоя магия – в ином взгляде. Но не забывай и о другой магии. О силе крови. Знания извне – это хорошо. Но сила изнутри – это твоё право по рождению. Не позволяй им забыть, кто ты. Даже если помнишь об этом только ты сам.»

Еремей открыл глаза в темноте. Он чувствовал печать – тёплую, живущую своей тихой жизнью. Предок была права. Он не должен забывать, ради чего всё это. Ради выживания? Да. Но и ради большего. Ради того Договора. Его современный ум был оружием, но оружием чужим, заимствованным. Наследственная сила – это было его, родное. И однажды ему придётся научиться владеть и тем, и другим.

Он повернулся на бок и стал думать. О том, как можно применить базовую химию для создания чего-то простого, но впечатляющего. Может быть, примитивных чернил нового цвета? Или способа лучше чистить металл? Что-то, что привлечёт внимание не детей, а кого-то более значимого, но не вызовет подозрений у «Серебряного Пути».

«Проект «Адаптация и экспансия», – мысленно озаглавил он новый этап. – Цель: легализовать элементы полезных знаний, повысив свой социальный статус и безопасность, не раскрывая истинного источника. Инструменты: мимикрия под фольклор, демонстрация эмпирической полезности, создание сети зависимых от этих «улучшений» лиц. И параллельно – начало тренировок по контролю над наследственным даром. Распределение ресурсов: 70% на социальную инженерию, 30% на внутренние исследования и разработки.»

С этой ясной, почти комфортной для его бывшего офисного ума задачей, он уснул. На его лице в лунном свете блуждала тень улыбки. Он больше не был беспомощным младенцем или затравленным зверьком. Он стал стратегом. И его первое поле битвы – детская комната при дворе Великого Князя – вдруг обрело бесконечный простор для манёвров.

Серия 6: Встреча с Наставником: старец из Лесной Чащи

Сцена 1: На грани открытия.

Прошло несколько месяцев. Репутация Еремея как «мудрого лесного отрока» крепла, но вместе с ней росло и напряжение. Его «случайные» усовершенствования – от более эффективного способа разведения костра до советов по хранению зерна – привлекли внимание не только детей. Один из младших княжих ключников, человек практичный, начал к нему прислушиваться. Арина, та самая наблюдательная девочка, всё чаще ловила его на противоречиях: в его «лесных сказках» проскальзывали понятия и логические цепочки, слишком уж сложные для простого сына лесника.

Всеволод же, чьё любопытство постепенно перерастало в зависть и подозрение, устроил настоящую облаву. Он подослал к Еремею своих «придворных» – сыновей самых верных его семье бояр – с заданием выведать, «откуда он на самом деле всё знает». Давление нарастало.

А печать… печать стала беспокойной. По ночам она горела, посылая в сны не только шёпот предков, но и смутные, тревожные образы: древний лес, глаза среди деревьев, ощущение пристального, оценивающего взгляда. Григорий мрачнел с каждым днём.

– Пора, сокол, – сказал он однажды, когда Еремей описал очередной сон. – Пора идти туда, куда ведёт кровь. Тебя зовут.

Сцена 2: Уход в глухомань.

Под предлогом «сбора редких целебных трав для княжеской кухни» (ещё одно применение «лесной мудрости») Григорий выхлопотал для них на несколько дней отпуск. Они ушли из города на рассвете, углубляясь в чащобу, что подступала к столичным землям чёрной, нехоженой стеной. Это был не тот знакомый лес, где они жили раньше. Этот был древним, полным молчаливой власти. Воздух густел, звуки становились приглушёнными, будто сама природа прислушивалась.

Григорий шёл без карты, но с уверенностью, будто его вела невидимая нить. Он ориентировался по мхам на камнях, по странным, едва заметным зарубкам на деревьях – знакам, которые понимал только он. Еремей шёл за ним, и с каждым шагом печать на его запястье не жгла, а… вибрировала. Тихо, на одной ноте, как камертон, настраивающийся на незримый источник.

– Куда мы идём? – наконец спросил Еремей, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая стволы в багровые тона.

– К тому, кто старше этих деревьев, – ответил Григорий, не оборачиваясь. – К последнему, кто помнит Договор не по рассказам. К Наставнику.

Сцена 3: Хранитель порога.

Они вышли на поляну, которую сложно было назвать естественной. В центре стоял дуб, столь огромный и исковерканный временем, что казалось, он держит на своих ветвях само небо. У его подножия лежал валун, гладкий, как отполированный. Воздух здесь был абсолютно неподвижен и звонко тих.

И он сидел там. На камне.

С первого взгляда было невозможно определить его возраст. Морщины на лице казались вырезанными самой эрозией, борода, сплетённая в странные космы с вплетёнными сухими листьями и перьями, сливалась с меховой одеждой из неопознанных шкур. Но глаза… глаза были яркими, ясными и невероятно глубокими, как два озера, отражающих не дневной свет, а само звёздное небо. В них не было ни дружелюбия, ни враждебности. Только бездонное знание и ожидание.

– Григорий. «Последний дружинник Мирослава», —произнёс старец. Его голос был похож на шелест листвы и скрип вековых ветвей, низкий и многоголосый. – Привёл его. Молодец. Ждал.

Затем его взгляд упал на Еремея. Мальчик почувствовал, будто через него пропустили рентгеновский луч. Этот взгляд видел не шестилетнего ребёнка, а две переплетённые души, печать на запястье, страхи, гнев, расчётливый ум и даже смутные воспоминания об офисе с мониторами.