Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Вячеслав Гот

Перерождённый боярин. Наследник запретного рода

Пролог: Проклятие крови и пепла

Сцена 1: Пир при полной луне.

Он запомнился не едой и не песнями, а тишиной. Непривычной, тяжёлой, будто перед грозой. Боярин Мирослав Светоносный, владетель северных земель, сидел во главе стола, но взгляд его был устремлён не на гостей, а в тёмное окно, за которым маячил силуэт родовой башни-часовни. На его могучей руке, обвитой серебряным браслетом с тёмно-красным камнем, лежала ладонь жены, Анны. Её пальцы сжались, будто она читала в нём тревогу.

И была права.

Сцена 2: Чёрные мантии у ворот.

Они пришли не с грохотом и криками, а как холодный ветер. Без предупреждения, без герольдов. Стражники у дубовых ворот просто… расступились, глаза их были стеклянными и пустыми. Десяток фигур в струящихся чёрных мантиях, без лиц, без знамён, вошли в светлую горницу. Веселье замерло, сменившись ледяным ужасом.

– По указу Великого Князя, – голос пришедшего был сухим, как шелест пепла, – род Светоносных обвиняется в чернокнижии, сношениях с Древними Тенями и посягательстве на престол. Земли, титулы и имущество – отныне в казне.

Мирослав поднялся. Казалось, от его богатырской плечи стены содрогнулись.

– Ложь. Указ – подделка. Кто ты, чтобы судить нас, чья кровь лилась за эту землю, когда твоих прародителей ещё и в помине не было?

Сцена 3: Сила древней крови.

Красный камень на браслете Мирослава вспыхнул, как уголь. Воздух завибрировал, и по стенам поползли живые тени, сплетаясь в узлы оберегов. Это была не тьма пришельцев – это был древний, яростный свет, принявший форму ночи. Боярин Светоносный доказал своё имя.

– Видите? – прошипел глава «Чёрных Мантий». – Само признание. Сила, не дарованная Богом или природой. Запретная.

Бой был коротким и страшным. Светящиеся бичи теней Мирослава сшибали каменные щиты пришельцев, но на каждого павшего вставало двое новых. Они бились не мечами, а холодной магией подавления, магией устава и запрета.

Сцена 4: Жертва и клятва.

Анну отбросило к стене. Мирослав, увидев это, на миг дрогнул. И этого мига хватило. Чёрные путы сдавили его, погасив свет камня.

– Род Светоносных пресекается, – раздался приговор.

Но тут Анна, с окровавленным виском, подняла взгляд. Не на мужа. На старого друга семьи, дружинника Григория, который с горстью верных отчаянно пробивался к ним сквозь магический барьер. Их взгляды встретились на долю секунды. В её глазах была не мольба, а приказ. И бесконечная скорбь.

Она что-то крикнула Мирославу. Всего одно слово. И он, великан, сломленный, зарычал от отчаяния.

Сцена 5: Пепел и колыбель.

Григорий не видел, что произошло дальше. Ослепительная вспышка малинового света заполнила всё пространство, сопровождаемая не криком, а тихим, всепроникающим звоном лопающегося хрусталя. Когда зрение вернулось, от центра горницы расходилась волна серого пепла. «Чёрные Мантии» впервые зашевелились в беспорядке.

От Мирослава и Анны не осталось ничего.

Но в нише у печи, прикрытая плащом, лежала колыбель. И в ней, не плача, с широко раскрытыми синими глазами, смотрел на мир младенец. На его крошечной ручке горел, постепенно угасая, тот же красный узор, что и на браслете отца.

Григорий, не думая, ринулся вперёд. Он схватил ребёнка, обернул в тёмную холстину и, прошептав заклятье скрытия, данное ему когда-то Мирославом «на крайний случай», исчез в потайном ходе, известном лишь хозяевам дома.

Сцена 6: Эхо в веках.

Голос За кадром (Наставника или самого взрослого главного героя):

«Так пал наш род. Не в честном бою, а от яда лжи и страха. Но кровь – не вода. Она помнит. Она ждёт. И в тихой колыбели, унесённой в ночь, уже билось сердце новой легенды. Сердце наследника, который должен был забыть своё имя, но которому суждено будет его вспомнить. В мире, где боярские интриги переплетаются с магией, а старые проклятия жаждут новой крови… начинается история Перерождённого».

Серия 1: От офисного планктона к колыбели боярского сына.

Сцена 1: Конвейер бытия. (Современный мир)

Артём Калугин тридцать третьего числа отчётного квартала понял, что его жизнь – это белый шум. Не громкий, не драматичный, а монотонный, нудный, как гул системного блока в опенспейсе. Он был идеальным винтиком: вовремя сдавал TPS-отчёты, не спорил с начальником, пил ровно три чашки кофе в день из своей кружки «Не волнуйся, будь счастлив». Его самым большим приключением была борьба с принтером, который жужжал, как разгневанный шершень.

В тот роковой день, когда ливень заливал серый город, а дедлайн висел дамокловым мечом, Артём засиделся допоздна. Последним в офисе. Он сводил цифры в таблице, и ряды плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные узоры. В какой-то момент он откинулся на стуле, закрыл глаза от усталости и подумал с поразительной ясностью: «Я ничего не чувствую. И, кажется, уже давно».

Мысль была такой же плоской, как экран монитора. Без сожаления, без злости. Констатация факта.

Он потянулся к кружке, сделал последний глоток холодной горькой жижи и почувствовал странный спазм – не в сердце, а где-то за грудиной, будто там лопнула невидимая струна. Мир не потемнел. Он просто… отключился. Без вспышки, без боли. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки его существования. Последнее, что он увидел, – это отражение своего бледного, безразличного лица в тёмном экране монитора.

Сцена 2: Хаос перерождения.

Затем был не сон, а водоворот. Калейдоскоп обрывков, лишённых логики: огонь, крики на непонятном, но странно мелодичном языке, запах хвои и печного дыма, сильные руки, сжимающие его так, что больно, и всепоглощающий, животный ужас. Он был одновременно и наблюдателем, и участником. Он чувствовал леденящий холод ночного ветра на коже, которой у него, Артёма, вроде бы уже не было. Слышал гулкое, частое биение маленького сердца – своего нового сердца.

А потом – тишина. Глухая, убаюкивающая. И чувство невероятной тяжести и слабости. Он не мог пошевелиться, не мог открыть глаза. Его сознание, отточенное на составлении графиков, пыталось анализировать: «Сбой системы. Потеря связи с периферическими устройствами. Запускается аварийный режим…»

И тут его накрыла волна. Не информации. Памяти. Чужих воспоминаний, просочившихся через щели в ещё неокрепшем сознании младенца.

Вспышка: Мужчина с бородой и усталыми, добрыми глазами (Отец?). Его огромная рука осторожно касается щеки.

Вспышка: Женщина с волосами цвета тёмного мёда, её голос – колыбельная, от которой щемит где-то внутри (Мать?). Запах ладана и тёплого хлеба.

Вспышка: Огненные языки, бушующие на фоне ночного неба. Крики. Грохот. Чёрные силуэты на фоне пламени. Всепоглощающий страх.

Вспышка: Бешеная тряска, темнота, тяжёлое дыхание рядом. И тихий, надтреснутый голос, твердящий одно и то же, как мантру: «Жив остался… семя не погибло… живым должен остаться…»

Это был не упорядоченный файл. Это был взрыв. Инстинкты новорождённого, обрывки памяти предыдущего «хозяина» этого тела и холодный, аналитический разум взрослого человека из другого мира смешались в коктейль, от которого его новое, крошечное существо захлестнула паника. Он попытался закричать, но издал только слабый, захлёбывающийся писк.

Сцена 3: Первый взгляд на новый мир.

Сильные, грубые, но бережные руки взяли его на руки.

– Тихо, сокол, тихо… Всё позади. Пока позади.

Артём (он ещё думал о себе так) заставил себя успокоиться. Офисный навык – подавлять эмоции ради дедлайна – сработал и здесь. Он сделал «вдох» (лёгкие жгло) и медленно открыл глаза.

Мир был размытым, как плохо настроенная аналоговая телепередача. Но постепенно картинка фокусировалась. Над ним склонилось лицо. Не отец из видений. Это было суровое, обветренное лицо мужчины лет пятидесяти, с седой щетиной и глубокими морщинами у глаз, в которых светилась дикая смесь горя, ярости и нежности. Мужчина был одет в грубую, пропахшую дымом и потом рубаху. За его спиной проглядывали низкие, тёмные бревенчатые стены, слабый свет исходил от лучины, вставленной в железный светец.

«Где я? Кто это? Что это за „сокол“?» – пронеслось в голове.

– Григорий, – сказал мужчина тихо, будто представляясь. – Друг твоего отца. Твой крёстный теперь, видно. И охранитель.

Он принес что-то к его губам. Тёплое, молочное. Инстинкт пересилил разум. Артём пил, чувствуя, как слабость понемногу отступает, уступая место новому, всепоглощающему чувству – усталости.

Сцена 4: Анализ катастрофы.

Пока он ел, его ум, уже начинавший принимать реальность происходящего, работал на пределе.

Гипотеза №1: Я умер. Клиническая смерть от переработки. Ирония.

Гипотеза №2: Это загробная жизнь. Слишком материально. И больно.

Гипотеза №3: Это… реинкарнация? Переселение души? Такое бывает только в манге и ранобэ…

Видения всплывали снова: чёрные мантии, огонь, лицо женщины с глазами полными слёз и решимости. И её последнее слово, которое он вдруг понял: «ЖИВИ».

«Значит, не сон. Значит, это теперь моя реальность. Дитя. В каком-то средневековье, судя по интерьеру. Родители, похоже, погибли. Я в бегах. У меня есть охранник по имени Григорий. И, кажется, со мной что-то не так – эта память, эти вспышки…»

Он попытался пошевелить рукой. Крошечная, пухлая конечность послушно поднялась перед его лицом. Но на внутренней стороне запястья, едва заметно, будто след от ожога, лежал странный узор. Не родимое пятно. Слишком правильный, похожий на стилизованное пламя или птичий коготь. Он пригляделся – и узор на секунду дрогнул, слабо тлея тусклым алым светом.

Артём (нужно было новое имя, но он отложил это) почувствовал ледяной укол в мозг. Страх. Но не детский. Страх взрослого человека, осознавшего, что он попал в историю, где замешаны магия, политические убийства и где он, беспомощный младенец, является главным призом.

Григорий, заметив его пристальный взгляд на руке, резко накрыл её уголком одеяла.

– Не сейчас, – прошептал он так тихо, что это было почти беззвучно. – Спрячь. Забудь. Пока не время.

Сцена 5: Принятие и первое решение.

Сытость и тепло взяли своё. Сознание начало тонуть в густой, тёплой мгле детского сна. Но перед самым отключением Артём успел сделать последнюю мысленную заметку, привычным жестом, будто ставя точку в отчёте.

«Коллеги, если вы там есть… меня не будет на планёрке. И, кажется, никогда уже не будет. Я умер офисным планктоном по имени Артём Калугин. А проснулся… кем-то другим. С запретным прошлым, охранником-воином и каким-то огненным тавро на руке. Дело принимает крайне невыгодный оборот. Но…»

Он снова увидел внутренним взором лицо женщины – своей новой матери. Её последний взгляд. И безымянное, забытое за годы жизни в кабинке чувство шевельнулось в груди. Не страх. Ответственность. Долг. И дикое, невероятное любопытство.

«…Но это в миллиард раз интереснее, чем сводить баланс. Принимаю вызов. С первой попытки. Начинаю новую жизнь. С чистого листа. Или, вернее, с пепла старой».

И с этой мыслью, странно спокойной и решительной, Артём – будущий боярин, наследник запретного рода – погрузился в сон, посасывая кулачок с таинственным знаком, спрятанным под тряпьём.

Григорий, сидя у постельки, смотрел на спящего младенца. В суровых глазах старый воин увидел не детскую гримасу, а нечто иное: на мгновение расслабленные черты показались ему не по-детски сосредоточенными, даже усталыми. Он перекрестился.

– Принял душу, видно… во всей полноте, – пробормотал он. – Спи, сокол. Завтра начнётся твоя дорога. Длинная и опасная. И научить тебя нужно будет многому. Всему, что знал твой отец. И тому, что знаю я.

За стенами убогой избушки в глухом лесу выл ветер, нашептывая истории о потерянных престолах, пролитой крови и семени, которое не должно было уцелеть. Но оно уцелело. И в нём спали две жизни: одна – только начавшаяся, вторая – прожитая впустую и получившая невероятный второй шанс.

Серия 2: Родовое клеймо и шёпот предков

Сцена 1: Лесная колыбель. Год спустя.

Время в глухой лесной заимке, где скрывался Григорий с младенцем, текло иначе. Не минутами и дедлайнами, а сменой света в окошке-волоке, ростом грибов на пне и звёздными узорами над дымником. Для Артёма – или, как его теперь называл Григорий, Мироши – это был год адаптации к новому, невероятно яркому и тактильному миру.

Он научился ползать по скрипучим половицам, изучая узоры древесных колец. Его слух, отвыкший от гула офисной техники, теперь различал тысячу звуков: скрип ветвей, шепот дождя по крыше, отдалённый волчий вой, заставлявший сжиматься сердце. И голос Григория – грубый, но всегда тёплый, когда тот рассказывал ему сказки, которые Артём постепенно начал понимать. Это был не современный русский, а более певучий, богатый на образы язык. Его сознание, как губка, впитывало лексикон, параллельно составляя внутренний переводчик.

Но главным открытием стало не это. Главным было клеймо.

Знак на его запястье не исчез. Он то бледнел, почти сливаясь с кожей, то, в моменты его сильных эмоций – ярости, страха, безудержного детского восторга – проявлялся ярче, и по коже пробегало лёгкое, едва уловимое тепло. Как спящая батарейка.

Григорий следил за этим со смесью тревоги и надежды. Он не объяснял ничего, только каждый раз, замечая свечение, быстро прятал руку мальчика под одежду, сурово говоря: «Не сейчас. Тайна. Помни – тайна».

Сцена 2: Первый шёпот.

А потом пришла лихорадка. Обычная детская, от прорезающегося зуба или промокших ног. Но для Мироша она стала порталом.

Температура взмыла, мир поплыл. Григорий, бормоча молитвы и старинные заговоры, прикладывал к его лбу прохладные тряпицы, смоченные в отваре малины и ромашки. Но жар шёл изнутри. Он горел.

И в этом огне он услышал.

Сначала это был просто гул, наложенный на стук собственного сердца. Потом гул обрёл интонации. Не слова, а… намерения. Всплеск ярости, острый, как клинок. Волна безмерной печали, глубокой, как озеро в ночи. Искра безрассудной отваги. Они накатывали волнами, чужие, древние, мощные. Он метался в бреду, а в голове стоял хор призраков его крови.

– Держись…

– Не дай угаснуть…

– Помни о мести…

– ЖИВИ…

И среди этого хаоса один «голос» пробился яснее других. Не громкий, но невероятно плотный, полный авторитета и усталой скорби. Он звучал не в ушах, а в самой кости, в самой крови:

«Сын мой. Наследник. Пламя не гаснет в темноте – оно ждёт воздуха. Твоя жизнь – этот воздух. Но раздуть искру в пожар… для этого нужна воля. Сильнее страха. Сильнее боли. Найди её.»

Артём узнал этот тембр. Из обрывка памяти. Отец. Мирослав.

Он закричал. Не от боли, а от переполняющего ужаса и осознания. Это не галлюцинация. Это реальность его новой жизни, страшная и подавляющая.

Сцена 3: Прорыв.

В пик бреда, когда Григорий в отчаянии уже готов был бежать за знахарем из дальнего селения (рискуя всем), клеймо на руке Мироша вспыхнуло. Не тлеющим светом, а яркой, багровой вспышкой, осветившей на мгновение всю избу.

Тепло сменилось жаром, но не разрушительным, а… очищающим. Будто внутренний пожар выжег хворь. Лихорадка стала спадать с неестественной скоростью. Хор голосов стих, оставив после себя глухую, звенящую тишину и одно, последнее, ясное послание от того самого голоса:

«Первый рубеж пройден. Кровь отвечает. Учись слушать.»

Мирош открыл глаза. Они были ясными, без плёнки жара. Он был мокрым от пота, слабым, но в голове – непривычная лёгкость. Он смотрел на потолок, а его взрослый разум лихорадочно анализировал: «Акустические галлюцинации? Маловероятно, учитывая термическую активность знака и резкое исцеление. Генетическая память? Коллективное бессознательное рода? В любом случае – инструмент. Опасный, неконтролируемый, но инструмент. И источник информации.»

Григорий, бледный как смерть, смотрел на него, затем на уже потухший, но всё ещё отчётливый знак на его руке. В его глазах был не страх, а благоговейный ужас.

– Проснулось… – прошептал он. – Кровь Светоносных… она жива в тебе. По-настоящему.

Сцена 4: Первый урок.

На следующий день, когда Мирош уже мог сидеть, обёрнутый тулупом, Григорий не стал рассказывать сказки. Он сел напротив, положил на колени свой старый, потёртый меч в простых деревянных ножнах и начал говорить. Тихо, без обычной грубоватой нежности.

– Не спрашивай, кем ты был. Ты ещё мал, чтобы понять всю тяжесть этого. Но знать – должен. Ты – Мирослав, сын Мирослава, из рода Светоносных. Бояре мы были. Не последние в земле Русской. Наша сила была не только в мече и уме, но и в крови. В этом, – он ткнул пальцем в направлении скрытого под рубахой знака.

– Что это? – спросил Мирош. Слово вышло неуверенно, детским лепетом, но вопрос был сформулирован его взрослым сознанием предельно чётко.

Григорий вздрогнул от этой внезапной осмысленности.

– Печать рода. Знак Дара. Он проявляется у тех, кто может носить силу предков. Не у всех… Твой отец носил. И его отец. Теперь – ты.

– А что это за сила?

– Разная. Отец твой… тени живые мог вызывать, свет из тьмы прясть. Защита, оборона воля его была. А иные – огнём повелевали, или землю слышали, или мысли читали… Дар у каждого свой, но корень один. От прародителя нашего, что, по преданию, свет во тьму принёс и договор с силами старыми заключил.

– Почему мы… почему они… – Мирош искал слова, чтобы спросить о гибели.

Григорий помрачнел.

– Силу нашу запретили. Назвали ересью, чернокнижием. «Чёрные Мантии» пришли, слуги нового порядка да страха. Боялись нас. Зависть, да страх, да жадность – вот что погубило твой дом. И эта печать, – он снова указал на запястье, – если её увидят, будет тебе смертным приговором. Понял? Никогда. Ни перед кем.

Это был не просто урок истории. Это был закон выживания. Мирош слушал, и холодная решимость стягивалась в его груди комом. Его прошлая жизнь не готовила его к магии и политическим заговорам. Но она отлично научила его следовать правилам, чтобы выжить. Правило номер один: скрывать свою истинную природу.

Сцена 5: Диалог с эхом.

Ночью, когда Григорий спал уставшим сном, Мирош лежал без сна. Он смотрел на луну в окно и мысленно, как на пульт управления, пытался «настроиться» на тот шёпот. Не вызывать бурю, как в лихорадке, а просто… прислушаться.

Сначала – ничего. Потом, если он сосредотачивался на теплоте знака (теперь он чувствовал её всегда, как тихую фоновую вибрацию), в тишине проступали отголоски. Не слова, а ощущения: стойкость камня, упругость лука перед выстрелом, холод утра перед битвой. Это были не воспоминания, а отпечатки качеств, эмоций, опыта.

И снова, чуть яснее, голос отца – Мирослава:

«Сила – это ответ крови на волю. Не желай её слепо – направляй. Страх – плохой поводырь. Ярость – плохая опора. Ясный ум и чистая цель… вот что раздувало наше пламя. Ищи свою цель, сын. Пока – твоя цель жить и расти. Учись. Смотри. Слушай. И молчи.»

Это был первый осознанный контакт. Не панический, а управляемый. Артём-Мирош почувствовал не страх, а странное утешение. Он не был один. Он был звеном в цепи. И эта цепь, пусть и порванная, тянулась из прошлого, давая ему не только бремя, но и опору. Знание.

Он сжал кулачок, чувствуя под пальцами слабый пульс знака.

«Ладно, – подумал он, обращаясь и к предкам, и к самому себе. – Понял. Жить. Расти. Учиться. Молчать. И… слушать. У нас, выходит, общий проект. По восстановлению исторической справедливости. Только ТЗ пока что очень размытое.»

С этой почти привычной для него иронией (ещё одна ниточка из прошлой жизни) он наконец уснул. На его лице, в лунном свете, Григорий, приоткрывший один глаз, увидел не детскую безмятежность, а выражение глубокой, сосредоточенной думы. Старый воин тихо вздохнул.

– Расти быстро, сокол, – прошептал он в темноту. – Мир не будет ждать. А голоса предков… они редко приносят покой. Только долг.

И за окном, в тёмном лесу, будто в ответ, пронесся далёкий крик ночной птицы – то ли совы, толи филина. Звук, полный тайны и древнего знания.

Серия 3: Тайна за семью печатями: почему наш род «запретный»?

Сцена 1: Ненастный вечер и настойчивый ученик.

Их жизнь в лесной избушке обрела подобие рутины. Мирошу было около четырёх лет по меркам этого мира, но его сознание, обогащённое опытом прошлой жизни, работало как у подростка. Он научился говорить бегло и почти без акцента, переняв манеру речи Григория, но обогащая её оборотами из своей памяти. Он помогал по мере сил: собирал хворост (под строгим надзором), кормил козу, пытался постигать азы чтения по единственной потрёпанной псалтыри, которую Григорий хранил как реликвию.

Но главным его занятием были вопросы. Он был как губка, впитывающая мир, но с аналитическим фильтром.

– Григорий, а почему «Светоносные»? Мы что, свет носили?

– Григорий, а «Чёрные Мантии» – это все в чёрном? У них есть лица?

– А договор с «силами старыми» – это с кем? С лешими?

Григорий отмахивался, отшучивался или уводил разговор в сторону. Но в этот вечер, когда за стенами избы бушевала настоящая осенняя буря, а дождь стучал в ставни, как тысяча барабанов, терпение старика, похоже, лопнуло. Или, быть может, он увидел в упрямом, серьёзном взгляде мальчика не детское любопытство, а настоятельную потребность понять.

Мирош, сидя на лежанке, вновь задал свой главный вопрос, глядя на языки пламени в печи:

– Почему именно наш род? Почему «запретный»? Были же другие бояре с.… дарами. Наверняка были. Почему не их?

Григорий долго молчал, чистя точильным бруском свой клинок. Скрип камня по стали был единственным звуком, кроме завывания ветра.

– Потому что наш договор был не просто с силой, – наконец сказал он, и голос его звучал глухо, будто из-под земли. – Он был с самой Первопричиной. С тем, что было до. До богов, которым молятся сейчас. До церквей каменных. Родоначальник наш, Велегор, не побоялся спуститься в Ту Самую Бездну, откуда мир родился. И вынес оттуда не тень, а искру. Искру того самого Первого Света, что разогнал мрак.

Сцена 2: Легенда, рассказанная у огня.

Он отложил брусок и меч, подошёл к огню, сел на чурбан рядом с Мирошем. Его лицо в оранжевых отсветах казалось высеченным из камня.

– Эту историю отец твой мне рассказывал, а ему – его отец. Вначале была Бездна. И в ней – Хранительница Порядка, что спит вечным сном, и её сестра-близнец, Владычица Хаоса, что бодрствует и жаждет всё вернуть в изначальный вихрь. Они в равновесии. А люди… люди мечутся между. Одни молятся Порядку, другие втайне служат Хаосу за обещания мощи. Велегор же пошёл иным путём. Он не стал молиться и не стал служить. Он предложил договор. Равный договор. Хранительнице Порядка – нашу верность в охране мира от возвращения чистой пустоты. Владычице Хаоса – нашу готовность принять необходимые перемены, чтобы мир не закостенел и не умер. Мы – не слуги. Мы – Стражи Равновесия.

Мирош слушал, затаив дыхание. Это была не сказка про бабу Ягу. Это была космогония. Мифология его нового мира.

– Наша сила, – продолжал Григорий, – сила Первого Света, она двойственна. Она может быть щитом и порядком – это лик Порядка. Она может быть пламенем, очищающим старое, и тенью, скрывающей ростки нового – это лик Хаоса. Мы стоим на грани. И потому мы… неудобны. Церковь видит в нас еретиков, служащих «тьме». Маги-догматики видят в нас опасных вольнодумцев, играющих с силами, которые нужно лишь подавлять. А князья… – Григорий хмыкнул, – князья боятся тех, кто стоит выше их сиюминутных законов, кто служит чему-то древнее и больше их власти.

Сцена 3: Истинная причина Падения.

– «Чёрные Мантии» – это лишь орудие, – прошипел Григорий с внезапной ненавистью. – Конклав «Серебряного Пути» их создал. Сборище магов и церковников, что решили, что равновесие – это слабость. Что мир нужно «очистить» от любой неопределённости, подчинить единому закону – их закону. Любая сила, не вписывающаяся в их догмы, подлежит искоренению. А наша – главная ересь. Потому что мы напоминаем им, что их истина – не единственная. Что есть силы старше и мудрее их доктрин.

Он наклонился к Мирошу, и в его глазах горел огонь старой боли.

– Твой отец, Мирослав, последний настоящий Страж. Он пытался лавировать, заключать союзы, доказывать, что мы нужны. Но «Серебряный Путь» уже захватил умы при дворе Великого Князя. Им нужен был пример. Самый яркий. Чтобы другим неповадно было. Наш род стал этим примером. Обвинили во всём: в неурожаях, в падеже скота, в набегах степняков. А когда нашли «доказательства» … – Григорий сжал кулаки так, что кости затрещали, – …когда подбросили в часовню артефакты, связанные с Хаосом… приговор был подписан. «Запретный род» – это не просто метафора. Это юридический термин. Род, вычеркнутый из летописей, чьё имя запрещено произносить, чья кровь должна пресечься. Потому что мы – живое напоминание о том, что мир сложнее, чем чёрное и белое.