Если бы ты знал

«Речная». Наша заброшенная станция. Нейтральная, ничья территория. Это был разумный выбор, но он заставил моё сердце ёкнуть. Это была уже не случайная встреча двух тоскующих душ. Это было назначенное свидание. Деловое, но всё же.

В шесть часов было уже почти темно. Осенние сумерки сгущались быстро, окрашивая ржавые рельсы и облупленные стены в сизые, печальные тона. Он уже был там, сидел на привычном ящике под дырявой крышей, и в свете его телефона, который он держал в руках, было видно, как он что-то конспектирует в тетради. Он выглядел… обычным. Подростком, делающим домашку. Это зрелище было настолько несообразным с его репутацией, что я на секунду застыла в дверном проёме.

Он поднял глаза.

– Пришла. Садись. Я уже начал.

Я опустилась на другой ящик напротив. Между нами лежала ржавая железная балка, как символический разделитель.

– Что будем делать? – спросила я, достав свою тетрадь.

– Анализ мотивов Раскольникова. Социальные и философские аспекты его теории о «тварях дрожащих» и «право имеющих». Маргарита Витальевна любит копать глубоко, – отчеканил он, глядя в экран. – Я подумал, можно взять за основу тему отчуждения и границ дозволенного. Как система и окружение доводят человека до мысли, что он вправе вершить суд.

Его слова были чёткими, умными, выверенными. Это был не тот Лев, который ломал руки о бетон. Это был другой – холодный, аналитичный, спрятавший всю свою бурю глубоко внутри. И в этом было что-то даже более пугающее.

– Звучит… мрачно, – заметила я.

– Книга мрачная. Мы не будем её приукрашивать.

Мы принялись работать. Обсуждали цитаты, строили логические цепочки, спорили о тонкостях трактовки. Это было странно – сидеть в полуразрушенном сарае, среди запаха плесени и тления, и говорить о Достоевском так, словно мы были в уютной библиотеке. Но постепенно деловой тон стал давать трещины. Слишком многое в этой книге било точно в цель.

– Вот здесь, – сказал Лев, зачитывая с телефона, – «Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, я думаю, должны ощущать на свете великую грусть». Ты согласна?

Я посмотрела на него. Свет экрана выхватывал из темноты жёсткую линию его скулы, тень от длинных ресниц.

– Я думаю, это оправдание, – ответила я осторожно. – Чтобы чувствовать себя избранным в своей боли. Особенным. Но боль… она не делает тебя великим. Она просто делает тебя одиноким. И ты начинаешь думать, что эта избранность одиночества даёт тебе право на что-то. На ошибку. На падение.

Он пристально посмотрел на меня, потом кивнул.

– Точнее не скажешь. Раскольников возомнил себя «право имеющим» потому, что был отрезан от всех. Его боль и нищета создали такую… капсулу. И в этой капсуле его теория казалась гениальной. Пока он не вышел наружу и не столкнулся с последствиями.

– А как выйти из капсулы? – спросила я не столько про Раскольникова, сколько про нас. – Если ты в ней заперт годами? Если стены этой капсулы построены не тобой?

Он отложил телефон. Свет погас, и мы остались в почти полной темноте, освещённые только тусклым отблеском уличного фонаря где-то вдалеке.

– Иногда капсулу взламывают извне, – тихо сказал он. – Кто-то или что-то. Случайность. Которая похожа на знак.

Наступило молчание. Его слова висели в воздухе, тяжёлые и значимые.

– Ты думаешь, наше знакомство… это знак? – прошептала я.