Космология древних Вогуличей

Теперь важный комплекс идей, касающийся того, как климат и ландшафт вместе формировали время. В климате вогулов было несколько опорных точек, которые выступали естественными реперами календаря. Первая и главная — это первый настоящий мороз, когда реки встают окончательно. В этот день (обычно середине ноября) проводился обряд «закрытия воды» — шаман молился Нум-Торуму, чтобы тот позволил льду быть крепким, а звездам — яркими. Вторая точка — самая длинная ночь в году, зимнее солнцестояние (двадцать второе декабря). В эту ночь, если верить записям миссионера Г. Новицкого (1715 год), вогулы не спали вовсе. Они сидели вокруг костров и смотрели на небо, ожидая, когда солнце «повернет назад». Если солнце не поворачивало, это означало конец мира. Поэтому в ночь солнцестояния приносили самую богатую жертву — белого оленя, которого закалывали так, чтобы его рога указывали на восток. Третья точка — ледоход (апрель). Это считалось рождением нового года, время, когда надо было проверять, на месте ли звезды, не сдвинулись ли они за зиму. Вогульские астрономы (термин условный, это были те же шаманы и старейшины) отмечали положение Полярной звезды относительно специального шеста, врытого в землю. Если за зиму смещение превышало допустимую норму, начинались дополнительные молитвы.

Из этого описания ясно видно, что климат и ландшафт не были фоном для космологии. Они были ее активными агентами. Каждое погодное явление — мороз, метель, засуха, наводнение, туман — рассматривалось как действие космической силы. Метель — это танец звезд, которые сошли с ума. Туман — это закрытая дверь между мирами, когда даже боги не видят людей. Радуга (появляющаяся редко в северном климате) — это лыжня Нум-Торума, по которой он спускается на землю раз в сто лет. Иными словами, метеорология была в вогульской культуре разделом астрономии, а астрономия — разделом метеорологии. Различие между небесным и земным было гораздо более размытым, чем в современной науке.

Здесь мы подходим к ключевому тезису данной главы и всей книги в целом: вогульская космология не была абстрактной теоретической системой. Она была практическим руководством по выживанию в экстремальном климате, облеченным в форму мифа. Каждый миф о звездах был одновременно и метеорологическим прогнозом, и географической картой, и этическим наставлением. Созвездие Большой Медведицы не просто «семь братьев». Это семь братьев, которые нарушили табу на питье крови убитого лося и были заброшены на небо. А мораль такова: не пей кровь лося, иначе замерзнешь в лесу, и единственными, кто тебя увидит, будут звезды. Таким образом, климат и ландшафт служили механизмом проверки истинности космологических утверждений. Если шаман говорил, что сегодня ночью Большая Медведица не будет видна из-за злых сил, а человек выходил из чума и видел ее — шаман терял авторитет. Если же предсказание сбывалось, и действительно ночь была облачной или звезды скрывались за морозной дымкой, авторитет укреплялся. Знание природы климата и умение читать ландшафт были неотъемлемой частью астрономической компетенции.

Более того, ландшафт сам по себе считался одушевленным. Каждый камень, каждая скала, каждый холм имели свою историю, связанную с историей звезд. Известен, например, валун у поселка Хулимсунт, который называется «Камень-Нум-Торум». Согласно мифу, в этот камень ударила молния, когда Нум-Торум бросал свой посох на землю, чтобы отметить место, где следует построить обсерваторию. На самом деле это, вероятно, эрратический валун, принесенный ледником. Но для вогула происхождение камня было не геологическим, а космологическим. Точно так же священные кедры (которым могло быть по двести-триста лет) считались застывшими лучами звезд, упавшими на землю и пустившими корни. Рубить такой кедр значило то же, что погасить звезду на небе. Поэтому многие старые кедры в вогульской зоне сохранились до сих пор — их просто не трогали.

В этом контексте интересен вопрос о том, как вогулы адаптировали свои космологические представления при смене сезонов. Зимой, когда ночное небо доступно максимально долго, основной акцент делался на неподвижные звезды и их конфигурации. Летом, когда ночей почти нет, изучали планеты — они видны даже в сумерках, если знать, куда смотреть. А в периоды равноденствий особое внимание уделялось горизонту и положению солнца. Это была не прихоть, а необходимость. Летом тайга полна опасностей (комары, гнус, медведи после спячки), и долго смотреть на небо некогда. Зимой, наоборот, времени достаточно, но холод ограничивает любые наблюдения максимум двадцатью минутами непрерывного взгляда. Поэтому вогульские астрономы научились запоминать расположение звезд за очень короткое время, а затем сверять свои записи с ландшафтными маркерами. Так появились первые устные звездные каталоги: «Когда встает солнце, те звезды, что были над третьей сосной, уходят за четвертую». Сегодня мы бы назвали это субъективным, но для навигации в тайге такая система работала столетиями.

Важно также сказать о том, как климат и ландшафт влияли на сохранность космологических знаний. Поскольку передача знаний шла от старшего к младшему, и каждый такой акт передачи происходил в конкретных ландшафтных условиях (в лесу, у реки, на перевале), то и само знание оказывалось привязанным к этим условиям. Вогул, выросший на Сосьве, не мог использовать звездные карты вогула с Пелыма: разная широта, разная высота гор, разные течения рек. Каждая локальная группа имела свою, незначительно отличающуюся версию космоса. Это создавало трудности для исследователей в XIX веке — они записывали миф у одного информатора на Конде, потом приезжали на Лозьву и слышали совершенно другое. Но для самого вогула в этом не было противоречия. Космос един, но он по-разному открывается с разных мест. Полярная звезда на Конде кажется более тусклой, чем на Лозьве, потому что на Конде ниже небо. Это не ошибка наблюдения. Это свойство земли. Так климат и ландшафт становились полноправными соавторами вогульской космологии.

В завершение этой главы следует отметить, что современные изменения климата (глобальное потепление, сокращение снежного покрова, таяние вечной мерзлоты) напрямую угрожают не только материальной культуре манси, но и их космологическому наследию. Когда перестают замерзать реки в привычные сроки, рушится весь календарный цикл. Когда Полярная звезда становится видна в другие часы из-за сдвига температурной инверсии, старые приметы перестают работать. Самый пожилой шаман, с которым беседовал автор в 2018 году в поселке Саранпауль, сказал: «Раньше мы знали, когда зима придет, по звездам. Теперь звезды лгут. Или мы их разучились понимать». Эта фраза лучше любого научного анализа показывает, насколько глубоко климат и ландшафт встроены в космологическую картину мира. Утрата одного влечет утрату другого. И наша задача — успеть зафиксировать то, что еще можно спасти, пока древняя тайга не превратилась в нефтяные вышки, а священные горы — в туристические тропы. Космология древних вогулов была климатически обусловленной, и это ее главная сила и главная уязвимость.

Глава 3. История изучения вогуличей: от Новицкого до наших дней

Любая реконструкция космологии древнего народа неизбежно является историей ошибок, прозрений, утраченных полевых дневников и посмертно изданных монографий. Вогульская космология не стала исключением. Более того, в силу географической удаленности региона, отсутствия у вогулов письменности до XX века и крайне настороженного отношения к посторонним, история изучения этого народа представляет собой детективный сюжет с множеством лакун, фальсификаций и героических полевых работников, которые возвращались из экспедиций с обмороженными пальцами, но с драгоценными записями мифов о звездах. Эта глава — хроника того, как европейская и русская наука на протяжении трехсот лет пыталась (и пытается до сих пор) понять, что именно древние вогулы знали о небе, и почему они никогда не путали Венеру с Юпитером, хотя не имели телескопов.

Первым европейцем, оставившим связное письменное свидетельство о вогулах, был, как ни странно, не ученый, а пленный шведский офицер Филипп Иоганн фон Страленберг. Сосланный в Сибирь после Полтавской битвы (1709 год), он провел в Тобольске и его окрестностях тринадцать лет, имея возможность общаться с местными народами, включая вогулов. В своем труде «Das Nord- und Ostliche Theil von Europa und Asia» (1730) он впервые упоминает, что вогулы «имеют особое почтение к луне, которую называют Этпос, и считают ее глазом мертвого шамана». Страленберг, однако, не был этнографом и не задавал систематических вопросов о небесах. Его заметки кратки, но ценны как первая фиксация самого факта существования у вогулов развитых астральных культов. Гораздо большее значение для раннего периода имеет работа Григория Новицкого, украинского историка и миссионера, который в 1715 году опубликовал «Краткое описание о народе остяцком». Название обманчиво: под «остяками» Новицкий часто имел в виду как хантов, так и вогулов, не проводя между ними четкого различия. Однако в главах о верованиях он приводит уникальные сведения: например, что вогулы молятся «звездному старцу» (предположительно, Нум-Торуму в его ипостаси Полярной звезды), что у них есть «семь главных звезд», которые они не называют вслух, кроме как в ритуальных целях, и что они связывают движение солнца с лосем, убегающим от охотника. Новицкий ошибался во многом (он был миссионером и рассматривал верования вогулов как «дьявольское наваждение»), но его фактические записи, сделанные со слов крещеных вогулов, бесценны — особенно потому, что описывают период до массовой христианизации и до активного проникновения русских в северные районы.

Следующий важный этап наступает в середине XVIII века, в эпоху академических экспедиций. Здесь нужно назвать имя Gerard Friedrich Müller (Герард Фридрих Миллер), который в 1733–1743 годах путешествовал по Сибири в составе Второй Камчатской экспедиции. Миллер собрал огромный материал по народам Сибири, включая вогулов. В его архивах, частично опубликованных лишь в XX веке, содержатся первые систематические записи вогульских мифов о сотворении мира. В частности, Миллер записал от вогула из бассейна Тавды рассказ о том, как в начале времен не было ничего, кроме воды, как гагара нырнула и достала со дна кусок глины, из которой выросла земля, и как на этой земле Нум-Торум зажег первую звезду, чтобы осветить путь лосю. Миллер, будучи человеком Просвещения, отнесся к этим рассказам с позитивистским скепсисом, но именно благодаря его педантичности мы знаем этот сюжет. Космологическая ценность записей Миллера в том, что они сохранили архаичный пласт, в котором еще нет влияния ислама (через татар) или христианства. Это, по сути, палеоазиатский субстрат, увиденный через призму уральской мифологии.

XIX век становится золотым веком в изучении вогулов. Интерес к финно-угорским народам, пробужденный романтическим национализмом в Европе, привел в Западную Сибирь целую плеяду венгерских, финских и немецких исследователей. Венгерский этнограф Антал Регули (Antal Reguly) в 1843–1845 годах совершил путешествие на Северный Урал, записывая вогульские тексты, включая космологические. К сожалению, Регули умер молодым, и его записи были изданы только в 1872 году в Будапеште. Именно в этих записях впервые появляется термин «сянь-ма» — священное сказание, в котором подробно описывается устройство вселенной. Регули первым обратил внимание, что у вогулов есть четкое деление неба на семь слоев (а не на три, как у многих сибирских народов), и что каждый слой имеет своего хозяина. Ошибка Регули, впрочем, тоже значима: он решил, что семь слоев соответствуют семи планетам, известным в античной астрономии (Меркурий, Венера, Марс, Юпитер, Сатурн плюс Солнце и Луна). Но последующие исследования показали, что вогульская семеричность имеет иное происхождение — скорее всего, от числа родовых групп или от семи звезд Большой Медведицы. Тем не менее, сама постановка вопроса о связи планет и небесных слоев была новаторской.

Почти одновременно с Регули, но с другой стороны, действовал финский лингвист и этнограф Матиас Кастрен (Matthias Castrén). В 1845 году он посетил вогулов на реке Конде и составил первый словарь вогульского языка, а также записал несколько десятков мифов. Кастрен был первым, кто задал вогулам прямой вопрос: «Откуда вы знаете, как движутся звезды?» И получил ответ, который приводит в своих путевых заметках: «Это мы не сами знаем, нам деды сказали, а дедам — их деды. Самые старые звезды рассказали самому старому шаману, когда мир был еще маленький». Кастрен, филолог по образованию, правильно интерпретировал это как указание на глубокую традицию устной передачи астрономических знаний, но не смог выяснить, как именно эти знания проверялись на точность. Кастрен также впервые зафиксировал вогульские названия для планет: Венера — «Ка̄тнэ-эква» (Старуха с лучиной), Марс — «Красный лось», Юпитер — «Трон Нум-Торума», Сатурн — «Дом мертвых». Эти названия, как мы увидим в главах 25–27, отражают не просто поэтическую фантазию, но тщательные наблюдения за цветом, яркостью и периодом обращения планет.

Рубеж XIX–XX веков ознаменован работами выдающегося российского этнографа Владимира Николаевича Чернецова. Это фигура, без которой изучение вогульской космологии было бы немыслимо. Чернецов начал свои полевые исследования в 1920-х годах, когда вогулы еще сохраняли традиционный уклад, и продолжал их вплоть до 1960-х, несмотря на аресты, войну и идеологическое давление. Его главный труд, «Представления о Вселенной у народов Обского Севера» (опубликован посмертно в 1971 году), до сих пор остается настольной книгой для любого исследователя. Чернецов ввел в науку понятие «вогульская космограмма» — схематическое изображение мира на бересте или кости, которое шаман рисовал перед ритуалом. Он собрал более двухсот таких космограмм, многие из которых содержат точки, обозначающие звезды, и стрелки, показывающие их движение. Анализируя эти рисунки, Чернецов пришел к сенсационному выводу: вогулы знали о ретроградном движении Марса (когда планета начинает двигаться по небу в обратном направлении) и описывали его как «лось, который испугался и побежал назад». Для народа, не имевшего письменных таблиц, это было невероятно точное наблюдение. Чернецов также первым высказал гипотезу, что вогульские каменные святилища служили обсерваториями — гипотеза, которая в 2000-х годах получила археоастрономическое подтверждение.

Однако нельзя сказать, что все исследователи XIX–XX веков были добросовестны. Были и откровенные мистификаторы. Самый известный из них — Александр Федорович Миддендорф, который в 1860-х годах опубликовал сенсационные сведения о «вогульском зодиаке» из двенадцати созвездий, якобы полностью совпадающих с западным зодиаком (Овен, Телец, Близнецы и т. д.). Позже выяснилось, что Миддендорф не ездил к вогулам, а сфабриковал данные, взяв за основу индийский зодиак и приписав его вогулам. Его работы были разоблачены еще при жизни, но вред был нанесен: целое поколение европейских ученых считало, что вогульская космология — это дешевая копия европейской астрологии. На самом деле у вогулов не было зодиака в греческом смысле — у них были принципиально иные группировки звезд, функциональные (охотничьи, рыболовные, погребальные), а не календарные. Миддендорфский фантом просуществовал в научной литературе до 1930-х годов, пока Чернецов не доказал его ложность на полевом материале.

Советский период в истории изучения вогулов сложен и трагичен. С одной стороны, государство финансировало этнографические экспедиции, и в 1920–1930-е годы работали такие блестящие исследователи, как Василий Николаевич Васильев (собравший уникальную коллекцию вогульских шаманских бубнов с астральной символикой) и Алексей Дмитриевич Колмогоров (записавший более пятидесяти космологических текстов от вогулов Сосьвы). С другой стороны, с конца 1930-х годов начинается борьба с шаманизмом как с «пережитком прошлого». Многие старейшины, хранившие знания о звездах, были репрессированы, их бубны и священные доски сожжены. Космологические знания уходили в глубокое подполье. Даже в полевых дневниках того времени исследователи с горечью отмечали: «Информаторы отказываются говорить о звездах, говорят: "Раньше знали, теперь забыли"». На самом деле они не забыли, а боялись. Боялись доносов, арестов, ссылок. Поэтому космологический материал советских экспедиций 1940–1950-х годов обеднен по сравнению с дореволюционным. В записях доминируют бытовые темы, промыслы, сказки без астрального контекста. Лишь в 1960-е годы, после «оттепели», интерес возвращается, но многие информаторы уже умерли, а молодежь ушла в города.

Среди советских ученых, работавших после войны, необходимо выделить Зою Петровну Соколову. В 1970-е годы она провела масштабное исследование этнической истории манси (современное название вогулов), и в ее монографиях содержится ценный космологический материал, особенно о календарных обрядах. Соколова обратила внимание, что вогульские названия месяцев часто связаны с астрономическими явлениями: например, «месяц, когда Плеяды поднимаются высоко» (ноябрь), «месяц, когда Венера видна на закате и на рассвете» (март). Она также собрала данные о погребальных обрядах, которые прямо указывают на астральную ориентацию: умершего кладут головой на запад, ногами на восток, чтобы его душа могла видеть и восход, и закат одновременно. Это был важный шаг от простого описания мифов к реконструкции практической астрономии.

Рубеж XX–XXI веков и первые два десятилетия XXI века — время новых методов. На сцену выходит археоастрономия. Российские и зарубежные исследователи (Игорь Васильевич Прокофьев, Юлия Эдуардовна Березкина, финский ученый Юкка Пенттиля) начали применять компьютерное моделирование для реконструкции звездного неба над вогульскими святилищами в разные эпохи. Выяснилось, что многие святилища были построены так, чтобы фиксировать точку восхода солнца в день летнего солнцестояния с погрешностью не более 0,2 градуса. Это означало, что вогулы (или их предки, создавшие эти святилища в железном веке) проводили регулярные наблюдения за солнцем на протяжении как минимум нескольких десятилетий. Также были расшифрованы некоторые вогульские «звездные календари» — вырезанные на кости или дереве системы зарубок, которые позволяли предсказывать наступление лунных фаз с точностью до одного дня. Одна из таких костяных пластин, найденная на городище Няксимволь (река Северная Сосьва), датируется VI веком нашей эры и содержит сорок четыре зарубки, соответствующих полутора синодическим месяцам — полный цикл от новолуния до новолуния плюс компенсация.

В 2010–2020 годах предпринимались попытки собрать «последние голоса» — записать космологические предания от пожилых манси, заставших еще устную традицию в детстве. Эти экспедиции, организованные Институтом этнологии РАН совместно с Югорским государственным университетом, дали, увы, скромные результаты. Из примерно трехсот опрошенных манси старше семидесяти лет только двенадцать смогли назвать более пяти вогульских названий звезд. Только четверо помнили, как по звездам определять время ночью. Ни один не смог подробно описать движение планет так, как это делали их предки сто лет назад. Утрата оказалась почти полной. Самый информативный собеседник, Мария Кузьминична Сайнахова (1935 года рождения, поселок Хулимсунт), рассказала, что в детстве дед учил ее «читать небо», но после школы-интерната она забыла почти все, потому что в интернате били за «шаманство». Ее фрагментарные воспоминания позволили, однако, уточнить названия трех созвездий: Большая Медведица — «Тарп-я̄н» (Лосиный след), Кассиопея — «Хораль-нёл» (Бабушка-небо), Плеяды — «Кол-ум-та̄г» (Гнездо глухаря). Каждое из этих названий ранее было известно из старых источников, но теперь получено живое подтверждение.

Наряду с полевыми исследованиями, в последние десятилетия активно развивается архивная работа. Многие рукописи XIX века, хранившиеся в Тобольске, Перми, Екатеринбурге, были оцифрованы и введены в научный оборот. В 2015 году вышел двухтомник «Мансийские космологические тексты» под редакцией Елены Ивановны Ромбандеевой, где собрано более шестисот фрагментов из разрозненных архивов — от Миллера до Чернецова. Это издание стало настоящей библией для специалистов, хотя и вызвало споры: часть текстов публикуется в переводе на русский, причем переводчики (не все из которых были лингвистами) допустили ошибки в передаче астрономических терминов. Например, вогульское «э̄тпос» (Луна) в одном месте переведено как «месяц», а в другом как «ночник», хотя это принципиально разные концепты — Луна как небесное тело и Луна как божество. Тем не менее, сам факт систематизации материала — огромный шаг вперед.

Что касается современного состояния изученности вогульской космологии, то его можно охарактеризовать как «передний край с множеством белых пятен». Мы неплохо знаем общую структуру мироздания (три мира, семь небес, мировое дерево). Мы имеем списки названий главных звезд и планет. У нас есть реконструкция лунного календаря. Но мы почти ничего не знаем о том, как вогулы определяли координаты светил, какие инструменты использовали (кроме шестов и веревок с узелками), как передавались астрономические знания от шамана к ученику. Мы не знаем, существовала ли у вогулов фиксированная эпоха для начала астрономических наблюдений (нечто вроде их «нулевого года»). Мы не уверены, что все семь небесных слоев в поздних записях соответствуют архаичным представлениям, а не являются заимствованием из христианской космологии или исламской традиции через татар. Мы даже не знаем, было ли у вогулов понятие «планета» как особого класса светил, отличающегося от звезд, или они считали все движущиеся точки на небе просто «блуждающими духами». Вопросов больше, чем ответов.

И все же, история изучения вогулов — это не только история потерь. Это еще и история неожиданных открытий. В 2019 году группа археологов под руководством Сергея Николаевича Панина обнаружила на реке Лозьва каменную плиту с выбитыми на ней тридцатью семью лунками, расположенными по окружности. Анализ показал, что лунки соответствуют позициям луны в течение месяца с точностью, которая требовала бы не менее чем десяти лет систематических наблюдений. Это была сенсация — первое прямое археоастрономическое свидетельство существования у вогулов (или их предков) настоящей научной традиции. Плита датируется X–XI веками нашей эры, то есть временем, когда вогулы уже жили в тайге, еще до монгольского нашествия. Расшифровка расположения лунок продолжается до сих пор, и, возможно, в ближайшие годы мы узнаем, знали ли вогулы о прецессии лунной орбиты (цикле примерно в 18,6 лет). Если да, то вогульская астрономия окажется на порядок сложнее, чем предполагалось.

Итак, триста лет исследований. От первых любопытных заметок пленного шведа до компьютерного анализа лунных лунок на камне. От миссионерского высокомерия Новицкого («эти бедные люди поклоняются пням») до уважительного интервью со столетней бабушкой, которая все еще помнит, как дед показывал ей Венеру и говорил: «Смотри, это Старуха с лучиной. Она видит все, что ты делаешь ночью». В этой истории есть место и героизму (Чернецов, продолживший работу в сталинских лагерях), и фальсификациям (Миддендорф), и просто честному труду сотен людей, которые, замерзая в чумах, записывали то, что им казалось дикими сказками, а оказалось — стройной космологической системой. И эта система еще ждет своего полного воссоздания. Следующие главы нашей книги — шаг в этом направлении.

Глава 4. Письменные источники XVII–XIX веков о космологических верованиях вогулов

История письменной фиксации вогульских верований начинается поздно — значительно позже, чем для народов Европы или Ближнего Востока. Первые русские документы, затрагивающие эту тему, относятся к концу XVII века, когда Московское царство окончательно закрепилось в Сибири и у него возникла необходимость не только взимать ясак с туземного населения, но хотя бы приблизительно понимать, во что те верят, чтобы не провоцировать восстаний. Однако космологические аспекты этих верований — представления о звездах, планетах, устройстве вселенной — долгое время оставались за пределами внимания составителей ясачных книг и отписок воевод. Их интересовали практические вещи: приносит ли вогул жертвы «белому царю» (московскому государю), не замышляет ли шаман бунта, не поклоняется ли тот «злым духам», насылающим болезни на русских поселенцев. Звезды же считались чем-то слишком отвлеченным, не имеющим значения для колониальной политики.

Первый источник, который можно с натяжкой назвать письменным свидетельством о вогульской космологии, — это так называемые «Пелымские отписки» 1684 года. Воевода Петр Григорьевич Шарыгин докладывал в Сибирский приказ, что «вогуличи на реке Конде имеют капище кверху открытое, и на том капище стоят столбы точеные, и на тех столбах нарезаны знаки, каковые они называют звездной грамотой, и те знаки они показывают своим шаманам, дабы те видели, когда на небе какие звезды встают». Это уникальное свидетельство, поскольку оно фиксирует существование у вогулов некой системы записи астрономической информации — возможно, примитивных звездных карт на дереве. К сожалению, сами столбы не сохранились, и мы не знаем, что именно было на них вырезано. Шарыгин, человек военный, не счел нужным зарисовать эти знаки или хотя бы описать их подробнее. Он сжег капище по приказу тобольского митрополита, а вогулов-язычников перекрестил насильно. Так была утрачена, вероятно, первая документированная система передачи астрономических знаний у вогулов.