Космология древних Вогуличей

Космология древних Вогуличей

ПРОЛОГ

Тьма над Сосьвой. Шаман смотрит в небо. Он видит не случайный разброс огней, а строгую иерархию: семь братьев-лосей (Большая Медведица) охраняют дыру, через которую души уходят в Нижний мир. Зачем человеку XXI века, имеющему телескоп «Хаббл», знать, как двигалась Луна в сознании охотника на лося тысячу лет назад? Затем, что любая космология есть не столько наука о звездах, сколько наука о порядке. Вогульская космология — один из немногих уцелевших мостов между палеолитическим анимизмом и северным шаманизмом. Эта книга — попытка пройти по этому мосту, считая каждый шов, каждую заклепку.

Глава 1. Ареал расселения древних вогуличей: от Камы до Оби

Прежде чем говорить о звездах, которые видели древние вогулы, и о богах, которые, по их убеждению, эти звезды зажгли, необходимо понять, с какой именно земли они смотрели в небо. Космология любого народа не существует в безвоздушном пространстве чистой мысли. Она жестко детерминирована ландшафтом: тем, что находится над головой, и тем, что простирается под ногами. Для вогулов (самоназвание — манси, однако в исторической литературе XVII–XIX веков закрепился именно термин «вогулы», который мы будем использовать как маркер традиционного периода) таким фундаментом стала территория, которую можно назвать сердцем Северной Евразии. Это земли, где великая тайга встречается с лесотундрой, где Уральские горы работают не просто географическим барьером, но смысловой осью мироздания, где реки текут в двух направлениях — к Каспию и к Северному Ледовитому океану, и каждая такая река в сознании вогула была живой артерией мира, соединяющей разные уровни вселенной.

Первое, что необходимо зафиксировать с максимальной географической точностью: ареал расселения древних вогулов никогда не был статичным. Это не территория в границах современного Ханты-Мансийского автономного округа, как часто ошибочно полагают даже специалисты. Напротив, перед нами одна из самых динамичных этнических границ в истории Урало-Сибирского региона. Археологические данные, подкрепленные лингвистическим и топонимическим анализом, рисуют картину медленного, но непрерывного движения на восток и северо-восток, растянувшегося почти на два тысячелетия. Исходной точкой этого движения, насколько мы можем судить сегодня, является территория так называемой гляденовской культуры (III век до нашей эры — V век нашей эры), локализовавшейся в бассейне Верхней Камы, на территории современного Пермского края. Именно здесь, в междуречье Камы, Чусовой и Вишеры, формируется прото-вогульский анклав. Отсюда в дальнейшем пойдут те миграционные волны, которые к моменту появления первых русских летописных свидетельств (XVI век) приведут вогулов уже на восточный склон Урала и далее — в бассейны Оби, Конды, Сосьвы, Ляпина и Тавды.

Почему это важно для космологии? Потому что каждое такое перемещение меняло не только хозяйственный уклад (от оседлого рыболова Прикамья до кочевого или полукочевого охотника Западной Сибири), но и, что критично, видимую картину звездного неба. Смещение на несколько градусов широты — а вогулы уходили с 58-й параллели (Пермь) на 62-64-ю (Березово, Саранпауль) — меняет не только высоту Полярной звезды над горизонтом, но и набор зодиакальных созвездий, попадающих в область незаходящих звезд. Это не могло не сказаться на мифологии. Те звезды, которые на Каме были видны только часть года, на Сосьве становились круглогодичными ориентирами. И наоборот. Следовательно, те вогульские космологические тексты, которые мы имеем в записях XIX–XX веков, отражают уже финальную, «сибирскую» фазу их астрономической картины мира, но в них, как в сланцевых пластах, сохранились вкрапления более древних, прикамских представлений.

Обратимся теперь к описанию этого финального ареала, поскольку именно о нем у нас есть наиболее полные этнографические свидетельства. К началу активного русской колонизации Сибири (конец XVI века) вогулы занимали огромную, но очень разреженно населенную территорию. На западе их земли упирались в Уральский хребет, который они называли Нёр (буквально — «Камень», что говорит о восприятии гор не как линии разлома, а как сплошной каменной стены, барьера между мирами). На востоке граница доходила до среднего течения Оби, где начинались земли хантов (остяков), близких родственников по языку, но очень разных по космологическим акцентам. На севере вогулы доходили до лесотундры в районе реки Соби и нижней Оби, где начиналось царство ненцев (самоедов), чья космология — оленная, звенящая бубнами на ветру — принципиально отличалась от таежной вогульской. На юге граница была самой зыбкой: отроги Урала и лесостепи Зауралья были зоной постоянных контактов — то мирных, то военных — с тюркскими народами (сибирскими татарами, башкирами), а позднее с русскими крестьянами и служилыми людьми. Основными реками, служившими транспортными артериями и, одновременно, сакральными осями, были: Лозьва, Вишера, Пелым, Сосьва (Северная и Южная), Ляпин, Конда, Тавда. По этим рекам вогулы кочевали сезонно: зимой — на охоту в верховья, летом — к рыбным местам в низовья. И каждая такая река в их мифологии получала имя собственное, свой генезис (часто — как тело убитого великана) и своего духа-хозяина.

Что представлял собой ландшафт этой территории, если смотреть на него глазами не географа, а мифотворца? Прежде всего, это тайга. Не та облагороженная парковая тайга, которую можно увидеть сегодня близ поселков. Нет — это первозданная, темная, полная опасностей чаща. Кедры в три обхвата, ели с седым мхом, уходящие ветвями под облака. Нижний ярус — непролазный кустарник и малинник, где каждый шаг может разбудить медведя — священного зверя, посланца Нум-Торума. Такая тайга не просто среда обитания. Такая тайга — это сам текст мифа. Каждое дерево имело имя (кус, нева, най — сотни терминов для разных пород и состояний), каждый камень (пуп земли, след шамана) мог оказаться жертвенником. Вогул никогда не чувствовал себя хозяином этой тайги. Он был гостем, причем гостем, за которым наблюдают. На него смотрят из-за каждого ствола. И поэтому тайга в космологии вогулов есть не что иное, как земная проекция верхнего неба: запутанная, иерархичная, полная знаков. Охотник, умеющий читать следы зверей на земле, точно так же должен уметь читать следы звезд на небе. И в том и в другом случае он ищет один и тот же порядок.

Важнейшим элементом ландшафта, радикально отличавшим вогульскую территорию от, скажем, плоской Русской равнины, были горы. Уральские горы для вогулов — не просто географический рубеж. Это хребет мира, место, где верхнее небо смыкается со средней землей. На Урале, по вогульским представлениям, жили духи-хозяева местности (менквы), которые были старше людей и богов, и которые не подчинялись прямому приказу Нум-Торума. Именно на Урале, в пещерах, были оставлены жертвенные чугунные плакетки с изображениями лосей и людей. Именно в горах брал начало обряд посвящения шамана: он должен был подняться на определенную гору (например, на Ялпынг-Нёр, что на Северном Урале) и там, в одиночестве, в течение нескольких недель следить за движением звезд, искажаемым горными вершинами. Горы создавали собственный, локальный астрономический эффект: заслоняя горизонт, они делали видимыми только те звезды и планеты, которые поднимались выше определенного угла. А это, в свою очередь, заставляло вогульских жрецов разрабатывать сложные системы компенсации: если Венера (Старуха с лучиной) не видна из-за гряды холмов, ее «присутствие» можно определить по поведению собак или форме облаков. Так ландшафт вторгался в астрономию, делая ее на 40 процентов метеорологией и на 30 процентов анималистикой.

Но самым детальным образом в вогульской культуре был прописан не гора и не дерево, а река. Речная система вогульской земли — это ее кровеносная система в самом прямом, не метафорическом смысле. Вогулы никогда не жили далеко от воды. Их поселения (паули) всегда располагались на высоких берегах больших рек или на островах. Жизнь замерзала, когда река вставала (ноябрь-декабрь), и возрождалась с ледоходом (апрель-май). Реки были дорогами, кормилицами, стиральными машинами и, что важнее всего, кладбищами — души умерших отправлялись в нижний мир именно по течению реки, вниз по направлению к Северному Ледовитому океану, который в космологии выступал как вход в преисподнюю (район Куль-отыра). Наиболее мифологизированными были реки Сосьва (считавшаяся небесной дочерью) и Ляпин (место, где Нум-Торум сделал первую остановку при сотворении мира). Каждая река имела свой ритм: весенний разлив воспринимался не как гидрологическое явление, а как «месяц большой воды» — время, когда мир умирает и перерождается, когда вся космология приостанавливается и ждет сигнала свыше.

Теперь о климате, без понимания которого невозможно осмыслить вогульский астрономический календарь. Климат на этой территории — резко континентальный, переходящий в субарктический на севере. Зима длится до семи месяцев. Морозы в —40 градусов Цельсия и ниже — обычное дело. Снег лежит с середины октября до конца апреля. Это означает, что зимнее небо — это главное событие года. Там, в черной, иссиня-черной (понятие «черное небо» у вогулов имеет особый сакральный статус) бездне, звезды видны так ярко и так долго (полярная ночь на севере ареала дает до 18 часов темноты в сутки), что наблюдения становятся неизбежными. У вогула зимы нет другого занятия, кроме как смотреть вверх. И он смотрит. И видит то, что житель средних широт видит только случайно — стабильность и одновременно медленное смещение всех огней. Летом же, в период белых ночей (июнь — первая половина июля), звезды исчезают полностью, их место занимает сумеречное солнце, которое не садится за горизонт. Этот период в вогульской космологии — время молчания небес. Боги уходят спать, или, по другой версии, солнце «пропадает в пасти змея», чтобы затем родиться заново в августе. Летом запрещалось проводить серьезные обряды, связанные с предсказанием будущего по звездам, поскольку звезд не видно. Вместо этого смотрели на поведение комаров и цветение иван-чая — тоже своего рода астральная замена.

Справедливости ради стоит отметить, что ареал расселения вогулов включал в себя не только сплошную тайгу и горы. Были и особые зоны — так называемые «астрономические поляны». Это открытые пространства среди леса, часто на высоких террасах рек, где небо видно во всей своей полноте. Такие места были отмечены особо. На них запрещалось рубить лес, пасти оленей, громко разговаривать. Они служили обсерваториями — древние вогулы выкладывали на этих полянах из камня и дерева схемы расположения созвездий, центром которых часто был жертвенный шест (айвас), ориентированный строго на Полярную звезду. Археологи обнаружили несколько таких структур: круги из валунов диаметром до тридцати метров, где каждый камень соответствовал конкретной звезде в конкретный сезон. К сожалению, все эти объекты находятся в труднодоступных местах и до сих пор не имеют точной датировки. Но сам факт их существования говорит о том, что вогулы не просто фиксировали небо пассивно — они активно его моделировали на земле, создавая рукотворные карты звездного в масштабе 1 к 1000000.

Говоря об ареале расселения, нельзя обойти вопрос территориальной дифференциации самих вогулов. Они никогда не были единой массой. Даже в XIX веке исследователи выделяли несколько этнографических групп: пелымских вогулов (река Пелым), кондинских (река Конда), сосьвинских (Северная Сосьва), ляпинских (Ляпин), тавдинских (Тавда). И у каждой из этих групп были свои, локальные, вариации космологии. Например, сосьвинские вогулы уделяли огромное внимание Луне, считая ее материнским божеством, тогда как ляпинские делали акцент на планетах-странниках. Эти различия объяснялись не только изоляцией, но и микроклиматом: на Ляпине зимой туманы застилают низкое небо чаще, поэтому там наблюдали за планетами, которые пробивали туман яркостью, а вот тусклые звезды были в чести у сосьвинцев с их ясными морозами. Таким образом, один и тот же космос преломлялся через призму локальной географии в разные оптические системы.

Нам также крайне важно для дальнейшего понимания текстов зафиксировать один демографический и инфраструктурный факт. Плотность населения на этой территории была катастрофически низкой. Даже в начале XX века, когда вогулов насчитывалось около семи тысяч человек, на сотни тысяч квадратных километров приходилось не более одного человека на десять квадратных километров. Это означает, что передача космологических знаний не могла происходить через школы или массовые собрания. Она была строго индивидуальной и иерархической: старый охотник обучал внука в течение многих зим, сидя в чуме, указывая на щель в дыме. Каждый вогул получал свои астрономические знания как личное откровение, пропущенное через уста деда. Отсюда — высокая вариативность мифов и одновременно удивительная устойчивость ядерных структур (Полярная звезда как гвоздь, Млечный путь как река и т. д.). Знание неба было интимным, почти запретным. Нельзя было болтать о звездах посторонним, особенно русским, которые «не понимают, что звезды говорят». Именно поэтому мы имеем такие скудные записи вогульской астронимии до конца XIX века — информаторы просто отказывались говорить на эти темы. Земля — можно, река — можно, а звезды — нет. Слишком священное.

Современные исследования с использованием ГИС-технологий показывают еще один поразительный факт, прямо относящийся к теме нашей книги. Крупнейшие археологические святилища вогулов, такие как городище «Чертово городище» близ Невьянска или жертвенное место на горе Качканар, расположены не случайно, а с точной географической привязкой к определенным астрономическим событиям. Например, линия от главного жертвенника до ориентира на горизонте указывает на точку восхода солнца в день зимнего солнцестояния с погрешностью не более половины градуса. Менгиры (вертикальные камни) повернуты так, что в день весеннего равноденствия их тень падает точно на центр жертвенной площадки. Это не могло быть сделано без систематических наблюдений за небесными телами на протяжении нескольких поколений. Следовательно, древние вогулы были не просто пассивными созерцателями, но настоящими хронометристами и геодезистами. Их ареал расселения был не просто «местом жизни», а исполинской обсерваторией, где каждый холм, каждая излучина реки имели астрономическую функцию.

Особенно интересно в этой связи посмотреть на границы ареала. Почему вогулы никогда не уходили далеко в тундру? Почему не спускались регулярно в лесостепь южнее Тобола? Ответ, вероятно, лежит именно в космологии. Тундра, где нет леса, где небо открыто со всех сторон, где Полярная звезда поднимается слишком высоко, казалась вогулам «плоским местом без защиты» — там, по их представлениям, небесные духи могли увидеть человека напрямую, что опасно. Лес служил экраном, фильтром, защитной зоной. Точно так же южная лесостепь с ее обилием солнца была местом «выгоревшего неба», где звезды недостаточно темны. Идеальным для космологической работы был именно тот ландшафт, который вогулы занимали: смешанная тайга с речными долинами, где просматривается узкая полоса неба над водой, где есть защита (деревья) и обзор (река). Это удивительное равновесие. И оно не было найдено случайно — оно тысячелетиями оттачивалось как часть ритуала выживания и познания.

Таким образом, отвечая на вопрос, с какой земли вогулы смотрели на звезды, мы должны сказать: с земли, которая сама была звездной картой. Каждая река — это лента Млечного Пути. Каждая гора — это точка зимнего солнцестояния. Каждый менгир — это указатель на планету. И пока мы не почувствуем этот ландшафт как продолжение космоса, мы не поймем ни одного слова вогульских мифов. Ареал расселения не просто «место жительства» древних вогулов. Это их космология в застывшем, материальном виде. И в следующих главах, когда мы начнем разбирать, кто живет на семи небесах и почему Луна меняет лицо, мы будем постоянно возвращаться к этому фундаменту: тайге, Уралу, рекам и морозным ночам, которые научили человека видеть порядок там, где не посвященный видит только хаос.

Глава 2. Климат и ландшафт как матрица мифа: тайга, реки, горы

Если в первой главе мы установили географические границы обитания древних вогулов, то теперь предстоит сделать следующий, более сложный шаг: понять, каким образом холод, тьма, вода и камень превратились в категории космологического мышления. Для современного городского человека климат — это досадная помеха, сводка погоды на завтра, решение взять зонт или не брать. Для вогула климат был голосом божества, прямым и не терпящим возражений. Тайга не окружала его — она пронизывала его тело. Реки не текли рядом — они пульсировали внутри его кровеносной системы. Горы не возвышались на горизонте — они формировали его позвоночник, его способность держать спину прямо перед лицом высших сил. Эта глава посвящена тому, как суровейшие природные условия Западной Сибири и Северного Урала стали матрицей, по которой отливались мифы о сотворении мира, о движении светил и о смерти.

Начнем с холода. Температурный режим на территории расселения вогулов таков, что его с полным правом можно назвать экстремальным для жизнедеятельности человека без современных технологий. Среднегодовая температура составляет от минус двух до минус четырех градусов по Цельсию. Зимние минимумы достигают минус пятидесяти и ниже. Но дело не только в цифрах. Дело в том, как холод структурирует время. Вогул существовал в двух принципиально разных климатических режимах: летнем (два-три месяца, когда можно не бояться отморозить пальцы и когда небо вообще не темнеет) и зимнем (остальное время года). Между ними были короткие и агрессивные периоды распутицы — ледостав и ледоход, когда мир впадал в хаос, реки взламывались, и никакое передвижение не было возможно. Эти переходные фазы в мифологии описывались как «время, когда земля кашляет» или «когда Торум переворачивает свой котел». То есть климат напрямую интерпретировался как божественное действие, причем действие не всегда дружелюбное.

Зимний холод обладал для вогула парадоксальным свойством: он убивал, но он же и очищал. В морозный день, когда воздух звенит и любое непокрытое лицо обмораживается за пять минут, все живое прячется. Тишина становится абсолютной. В такой тишине, по поверьям, можно услышать шаги Нум-Торума, идущего по самой дальней звезде. Парадоксальным образом холод увеличивал дальность слышимости и дальность взгляда. При минус сорока звук разносится на десять километров. А звезды видны так, словно до них можно дотянуться рукой. Вогульские шаманы специально проводили ночные бдения на морозе, чтобы войти в транс: физическая боль от холода отключала земные заботы и открывала небесный слух. Существует десяток этнографических описаний того, как шаман раздевается до пояса при пятидесятиградусном морозе и начинает петь, обращаясь к созвездию Большой Медведицы. Через двадцать минут его тело покрывается инеем, но он не чувствует холода — он уже там, наверху, в гостях у лосей. Таким образом, климатический экстрим был не препятствием для космологии, а ее технологическим условием.

Обратная сторона холода — снег. Снежный покров держится на вогульской земле от ста восьмидесяти до двухсот десяти дней в году. Высота снега в лесах достигает полутора метров, в горах — двух-трех. Снег для вогула — это не просто осадки. Это второе небо, белый купол, который закрывает землю от прямого взгляда верхнего мира. По снегу нельзя бегать — потревожишь духов. По снегу нельзя громко топать — разбудишь медведя, который спит в берлоге, и тот, проснувшись, расстроит порядок звезд. В снегу есть свои приметы: если снег искрится в лунном свете — это души умерших детей танцуют. Если снег липкий и мокрый — скоро будет слышно, как падают звезды. Антропологи зафиксировали более пятидесяти вогульских терминов для разных видов снега: от рыхлого порошкового до слежавшегося наста, от снега, покрытого коркой льда («глаз мертвого») до снега, окрашенного пыльцой («кровь земли»). Каждый такой вид снега имел свое астрологическое значение: по одному снегу хорошо было охотиться (он предвещал удачу под знаком Марса), по другому — хоронить (он помогал душе быстрее уйти вниз по Млечному Пути). Снег был универсальным медиатором между землей и небом, потому что он, как и звезды, был белым на черном фоне и так же мерцал.

Теперь о реках, которые в равной степени формировали ландшафтную и мифологическую матрицу. Река для вогула — это не водный объект. Это существо. Живое, дышащее, старое, злое или доброе в зависимости от сезона и фазы луны. Каждая большая река имела имя, возраст, пол и даже характер. Например, Северная Сосьва считалась женщиной, дочерью Нум-Торума, которую он выдал замуж за лесного духа. Конда была мужчиной-стариком, который вечно ворчит и извивается, потому что не может найти свою потерянную жену — реку Тавду. Эти антропоморфные характеристики не были просто поэтическими метафорами. Они имели прямое влияние на поведение людей. На реку-женщину нельзя было мочиться — это оскорбление божества. На реку-старика, напротив, следовало плевать в знак уважения к его страданиям. Табу и предписания такого рода регулировали сотни повседневных действий, создавая плотную сеть ритуального поведения, в центре которой всегда оставалась космология: что делает река, когда на небе появляется Венера? Она замирает. Что происходит с рекой в новолуние? Она начинает подмывать берега, ища выход к нижнему миру.

Но самое важное свойство рек для интересующей нас темы — это их навигационная функция. Вогул не прокладывал дорог в тайге. Ему были не нужны дороги. Река была единственной картой. Зимой он двигался по льду, ориентируясь по звездам. Летом — на лодке-долбленке, ориентируясь по береговым знакам. Но и звезды, и береговые знаки были частями одной системы координат, центром которой была река. По сути, вогульская космология есть не что иное, как перенос речной логики на небо. Небо тоже текло (Млечный Путь был главной рекой). Небо тоже имело пороги и перекаты (темные туманности, которые вогулы называли «водоворотами Торума»). Небо тоже было населено рыбой (созвездия, которые он интерпретировал как щуку, нельму, стерлядь). Археоастроном Я.В. Попов в работе 1987 года блестяще показал, что все основные звездные скопления, которым вогулы дали имена, расположены на их небесной карте строго вдоль Млечного Пути, то есть вдоль того же направления, что и их реки на земле. Иными словами, небо было для вогулов огромным водным бассейном, а земля — его дном.

Водная стихия в климатическом контексте имела и разрушительную ипостась. Весенние паводки на северных реках — это катастрофа регулярная, но всегда неожиданная. Уровень воды может подняться на десять-пятнадцать метров за сутки. Поселения, стоящие в низинах, смывает в течение нескольких часов. В такие моменты вогул видел не случайное наводнение, а прямой акт божественного гнева. Кто-то нарушил табу: съел мясо священной белки, посмотрел на звезды после полудня, не накормил собаку в новолуние. И вот результат — мир уходит из-под ног, все плывет, все рушится. Но в этой катастрофе был и положительный смысл. Паводок считался временем, когда границы между мирами стираются. Вода, покрывающая землю, подобна небу, покрывающему все. В паводок души мертвых могут вернуться и плавать среди живых, принимая облик щук или топляков. В паводок шаман может встретиться с Куль-отыром (хозяином нижнего мира) прямо на пороге своего чума. Именно поэтому многие вогульские космологические мифы имеют водный контекст: гагара ныряет на дно первичного океана за землей, лось переплывает небесную реку, порождая звезды. Вода — это медиум, в котором все возможно. И климат, с его ледоставами и паводками, постоянно напоминал об этой истине.

Переходим к горам. Уральские горы — древнейшие на планете, сильно разрушенные временем, но для вогулов они не выглядели старыми. Они выглядели вечными. И что важно — строго вертикальными. Горы в вогульском ландшафте были единственными естественными объектами, которые позволяли говорить о чистой вертикали. Лес — это горизонталь и немного вертикаль. Река — горизонталь. Тундра — горизонталь. А гора — это сразу вертикаль, причем вертикаль, на которую можно взобраться и, взобравшись, оказаться ближе к Нум-Торуму. Не случайно все важнейшие жертвоприношения совершались на горах или у их подножия. Гора была естественным алтарем. И точно так же, как на земле, на небе были свои горы — это скопления звезд, которые вогулы считали «небесным хребтом». Речь идет об астеризме, который мы сегодня называем Поясом Ориона. Для вогулов это были «Три шамана, замерзшие на перевале».

Климатический фактор делал горы также и зоной особого риска. В горах зимой сходят лавины, летом камнепады. В горах можно заблудиться в тумане, который там держится по две-три недели подряд. И в каждой такой катастрофе вогулы видели действие враждебных духов — менквов, которые обитали именно в горах и ревностно охраняли астрономические тайны. Рассказывали, что если человек, не будучи шаманом, попытается в одиночку взойти на священную гору Ялпынг-Нёр, то менквы закидают его камнями, но камнями не простыми, а небесными — метеоритами. Поэтому горы были объектом одновременно благоговения и страха. Они соединяли миры, но защищали это соединение ценой жизни непосвященного.