Космология дохристианских румын

Гебелейзис и война — тема, которая требует осторожности. Гром и молния были не только погодными явлениями; они были знаками войны. Войско, которое шло в бой, ждало знамений, и гром был одним из самых сильных. Если гром гремел перед битвой, это могло быть знаком победы или знаком поражения, в зависимости от того, как его истолковывали жрецы. Гето-дакийские воины, которые пускали стрелы в небо, были не просто суеверными людьми; они были участниками обряда, который связывал их с богом войны. Этот бог был тем же Гебелейзисом, который посылал молнию, и потому война была не просто столкновением людей, а столкновением сил, которые стояли за ними. Победа в войне была победой бога, и поражение было его поражением, и потому воины сражались с той решимостью, которая возможна только тогда, когда человек знает, что за ним стоит сила, которая не уступает никакой другой.

Гебелейзис и смерть — связь, которая не сразу очевидна, но которая важна. Молния убивает, и потому она связана со смертью. Но смерть в гето-дакийском понимании была не концом, а переходом, и молния была одним из способов этого перехода. Человек, убитый молнией, уходил к богам быстро и неожиданно, и его смерть считалась особой. Такие люди часто становились объектом культа, и их могилы становились местами поклонения. Гебелейзис, который посылал молнию, был тем, кто забирал людей к себе, и потому его боялись и почитали одновременно. Страх перед молнией был страхом перед внезапной смертью, но вера в бессмертие превращала этот страх в нечто иное: смерть от молнии была не наказанием, а избранием.

Гебелейзис и Замолксис в их отношении друг к другу — это отношение неба и земли, огня и подземелья, мгновенного и вечного. Замолксис ушёл в подземелье и вернулся через четыре года; Гебелейзис является в молнии и исчезает в мгновение ока. Первый связан с медленным временем, с циклом, с повторением; второй связан с быстрым временем, с моментом, с внезапностью. Вместе они образуют полный круг времени: медленное время обряда и быстрое время грозы, цикл и момент, вечность и мгновение. Гето-дакийский бог был богом и того, и другого, и потому его культ включал как календарные обряды, так и экстатические действия, как трапезы, так и стрелы, летящие в небо.

Стрелы, пущенные в небо, — это не просто жест отчаяния или вызова. Это акт, который связывает человека с богом через оружие. Лук и стрелы были не только инструментами войны; они были инструментами обряда, и их использование в грозу было способом вступить в контакт с теми силами, которые управляют небом. Стрела, которая летит вверх, — это молитва, которая не нуждается в словах; это просьба, которая не требует ответа; это вызов, который не требует победы. Геты, которые пускали стрелы в небо, знали, что их стрелы не достигнут бога, но они знали и то, что бог увидит их жест и поймёт его значение. В этом жесте было больше веры, чем в любом словесном обращении, потому что он требовал действия, а не только слов.

Гебелейзис не оставил следов в виде храмов или изображений. Его культ был связан с небом, а небо не нуждается в стенах. Гето-даки не строили храмов Гебелейзису, потому что весь мир был его храмом; они не делали его изображений, потому что молния не имеет формы. Их религия была религией открытого неба, и потому она так плохо поддаётся реконструкции: у неё нет памятников, которые можно раскопать, нет надписей, которые можно прочитать. Есть только свидетельства древних авторов, которые смотрели на этот культ со стороны и не всегда понимали, что видят. И всё же эти свидетельства позволяют увидеть очертания того божества, которое было не менее важным, чем Замолксис, и которое вместе с ним составляло единое целое.

Гром и молния в гето-дакийском понимании были не просто природными явлениями, а проявлениями божественной силы, которая требовала ответа. Этот ответ мог быть разным: жертва, молитва, обряд, стрела. Но все эти ответы объединяло одно: человек не оставался пассивным перед лицом небесных сил. Он вступал с ними в диалог, и этот диалог был не всегда почтительным, но всегда серьёзным. Геты, которые пускали стрелы в грозу, были не бунтарями и не безумцами; они были людьми, которые знали, что их бог сильнее любого грома, и потому не боялись его. Эта уверенность была не высокомерием, а верой, и она делала их свободными.

Гебелейзис, чьё имя звучит как раскат грома, остаётся одним из самых загадочных божеств гето-дакийского пантеона. Его образ складывается из фрагментов, которые не всегда согласуются между собой, и его культ реконструируется с трудом. Но даже то, что известно, позволяет увидеть божество, которое было не просто богом погоды, а богом небесного огня, который освещает, поражает и освящает. Гето-даки, которые жили под этим небом, знали его силу и умели с ней обращаться. Они пускали стрелы в небо и строили святилища на местах, куда ударила молния, и в этом сочетании вызова и благоговения была та же логика, которая определяла их отношение к смерти: не бояться, но почитать, не покоряться, но признавать. Гебелейзис был богом, который говорил на языке огня, и геты умели слушать этот язык.

Глава 13. Два лика одного неба: Замолксис и Гебелейзис в споре исследователей

В архиве одного бухарестского института хранится папка, на корешке которой выцветшими чернилами выведено: «Zalmoxis — Gebeleizis». Внутри — десятки листов, исписанных разными почерками: выписки из Геродота, выписки из Страбона, генеалогические схемы, наброски статей, чьи-то возражения на полях, снова выписки. Папка эта — не уникальный документ, а обычный рабочий материал, каких немало в любом научном учреждении, где занимаются древностью. Но она хорошо показывает, как долго и с каким упорством держится один вопрос: были ли Замолксис и Гебелейзис двумя богами или одним, и если одним, то почему у него два имени. Ответа, который устроил бы всех, нет до сих пор, и это отсутствие ответа само по себе является важным свидетельством. Оно говорит о том, что гето-дакийская религия не укладывается в те схемы, которыми привыкла оперировать европейская наука, и что всякая попытка свести её к простой формуле наталкивается на сопротивление материала.

Первым этот вопрос поставил Геродот, и поставил его так, что последующие две с половиной тысячи лет только уточняли формулировки. Греческий историк сообщает, что геты называют своего бога Замолксисом, но некоторые из них называют его Гебелейзисом. Из этой фразы можно сделать несколько выводов, и каждый из них имел своих защитников. Первый вывод: перед нами два имени одного божества, которые употреблялись в разных местах или в разных обрядах. Второй вывод: перед нами два разных божества, которых греки, склонные к отождествлениям, слили в одно. Третий вывод: перед нами одно божество, но с двумя аспектами, и второе имя указывает не на другое существо, а на другую сторону того же существа. Четвёртый вывод, самый радикальный: Геродот сам не до конца понимал, о чём говорит, и его фраза — результат путаницы в пересказе. Каждый из этих выводов имеет свои основания, и каждый из них упирается в трудность, которую нельзя обойти.

Филологи XIX века, которые первыми взялись за этот вопрос с той основательностью, которая отличала науку того времени, разделились на два лагеря. Одни, опираясь на этимологию имён, доказывали, что Замолксис и Гебелейзис — разные слова с разными корнями, и потому не могут обозначать одно и то же. Корень первого имени они связывали с землёй, с понятием «земной» или «подземный»; корень второго — с блеском, с молнией, с небесным огнём. Для этих исследователей различие корней было достаточным доказательством различия богов, и они выстраивали целые системы, в которых Замолксис был хтоническим божеством, а Гебелейзис — небесным, и между ними пролегала та же пропасть, что между Аидом и Зевсом. Другие, напротив, указывали на то, что у многих народов одно божество имеет несколько имён, и что эти имена могут отражать разные функции, не разрушая единства. Для них свидетельство Геродота было достаточным, чтобы считать Замолксиса и Гебелейзиса одним существом, а различие корней объяснялось тем, что разные стороны божества требовали разных обозначений.

Спор этот не был чисто академическим. За ним стояли разные представления о том, как вообще устроена религия. Те, кто видел в религии систему логически связанных понятий, искали в гето-дакийском пантеоне ту же стройность, которую находили в греческом или римском. Те, кто видел в религии живой опыт, который не поддаётся систематизации, готовы были принять противоречия и не требовали от древних народов той последовательности, которую требует наука. Обе позиции имели свои сильные стороны, и обе упирались в то, что материал слишком скуден, чтобы решить вопрос окончательно. Геродот дал нам одну фразу, и эта фраза может быть понята по-разному, но она не может быть понята окончательно, потому что у нас нет доступа к тому контексту, в котором она была произнесена.

Мифологическая школа, которая господствовала в науке о религии во второй половине XIX века, предложила своё решение. Для её представителей все боги были олицетворениями природных явлений, и Замолксис с Гебелейзисом не были исключением. Замолксис, по этой логике, был олицетворением земли или подземного огня, а Гебелейзис — олицетворением грозы или молнии. Различие между ними было различием между двумя стихиями, и вопрос о том, один это бог или два, решался в зависимости от того, как понимать соотношение стихий. Если земля и небо противопоставлены, то и боги противопоставлены; если они составляют единое целое, то и боги составляют единое целое. Мифологическая школа склонялась к первому варианту, потому что ей была ближе идея борьбы противоположностей, и потому Замолксис и Гебелейзис в её построениях представали как два отдельных существа, связанных отношениями соперничества или дополнительности.

Реакция на мифологическую школу, которая наступила в XX веке, изменила оптику, но не решила вопроса. Исследователи, которые отказались от поиска природных олицетворений в каждом боге, обратились к изучению религии как социального и культурного явления. Для них Замолксис и Гебелейзис были не столько стихиями, сколько фигурами, вокруг которых организовывались обряды и представления. В этом подходе вопрос о том, один это бог или два, потерял свою остроту, потому что главным стало не количество богов, а то, как люди с ними взаимодействовали. Замолксис, который ушёл в подземелье и вернулся, был центром культа бессмертия; Гебелейзис, который посылает молнию, был центром культа небесного огня. Эти культы могли сосуществовать, не сливаясь в один, и могли сливаться, не теряя различий. Ответ на вопрос зависел от того, какой аспект религии считался более важным: догматический, обрядовый или социальный.

Румынские исследователи, которые занимались этой темой на протяжении всего XX века, внесли в спор особый оттенок. Для них гето-дакийская религия была не просто предметом академического интереса, а частью национальной истории, и потому вопрос о Замолксисе и Гебелейзисе приобретал значение, которое выходило за пределы науки. Одни стремились доказать, что гето-даки имели стройную монотеистическую систему, в которой Замолксис был единым богом, а Гебелейзис — лишь его именем или его проявлением. Другие, напротив, настаивали на том, что религия гето-даков была политеистической, и что попытки свести её к одному богу искажают картину. Этот спор отражал не только научные разногласия, но и идеологические предпочтения эпохи, и потому он вёл не столько к решению вопроса, сколько к его углублению. Каждая сторона находила в источниках то, что искала, и каждая сторона могла предъявить аргументы, которые нельзя было отбросить.

Современная археология и археоастрономия добавили к спору новые данные, но не разрешили его. Исследования святилищ Сармизегетузы и других дакийских крепостей показали, что календарная система гето-даков была сложной и точной, и что она была связана с наблюдением за Солнцем и Луной. Это открытие позволило по-новому взглянуть на Гебелейзиса: если гето-даки умели предсказывать движение светил, то их бог грома и молнии мог быть связан не только с погодой, но и с небесным порядком в целом. Гром и молния в такой системе становились не случайными явлениями, а проявлениями того же порядка, который управляет движением светил. Гебелейзис, который посылает молнию, оказывался богом, который поддерживает этот порядок, и его связь с Замолксисом становилась более понятной: оба бога были стражами порядка, один — небесного, другой — подземного, и вместе они охватывали все уровни мироздания.

Сравнительный материал из других культур тоже вносит свой вклад в спор, но и он не даёт окончательного ответа. У многих индоевропейских народов существовали боги, которые совмещали небесные и подземные функции. Зевс был небесным богом, но у него были и хтонические черты; Один был богом мёртвых, но он же был и богом неба; Тор был богом грома, но его связь с землёй и с плодородием была не менее важной, чем его связь с небом. Эти параллели показывают, что совмещение небесных и подземных функций в одном божестве не является чем-то исключительным, и потому Замолксис с Гебелейзисом могли быть одним богом с двумя аспектами, не нарушая общих закономерностей. Но параллели не доказывают тождества; они лишь показывают, что такое тождество возможно, и потому вопрос остаётся открытым.

Есть ещё один аспект проблемы, который часто остаётся в тени. Два имени одного бога могут отражать не разные его функции, а разные социальные группы, которые ему поклонялись. Замолксис, чьё имя связано с землёй, мог быть богом земледельцев и скотоводов, которые жили на равнинах и зависели от плодородия почвы. Гебелейзис, чьё имя связано с молнией, мог быть богом воинов, которые жили в горах и зависели от погоды, благоприятной для походов. Эти две группы могли поклоняться одному богу под разными именами, и различие имён отражало различие их опыта. Когда Геродот сообщает, что «некоторые называют его Гебелейзисом», он, возможно, передаёт именно это: разные группы гетов называли одного бога по-разному, и греческий историк, который не понимал социальной структуры гетского общества, воспринял это как указание на двух богов или на два имени одного бога, не уточняя, что за этими именами стоят разные люди.

Эта гипотеза имеет то преимущество, что она объясняет и единство, и различие. Бог был один, но его почитатели были разными, и потому его имя варьировалось в зависимости от того, кто его произносил. Замолксис, который ушёл в подземелье и вернулся, был ближе тем, кто занимался земледелием и ждал возвращения растительной силы весной. Гебелейзис, который посылает молнию, был ближе тем, кто ходил в походы и ждал знамений перед битвой. Оба культа могли сосуществовать, не сливаясь в один, и оба могли признавать друг друга, потому что за различием имён стояло единство божества. Геродот, который смотрел на гетов со стороны, видел это единство и это различие одновременно, и его фраза отражает ту неопределённость, которая возникает, когда внешний наблюдатель пытается описать чужую религию, не имея доступа к её внутренней логике.

Спор о Замолксисе и Гебелейзисе имеет ещё одно измерение, которое редко обсуждается открыто. Он связан с тем, как мы вообще понимаем древние религии. Если исходить из того, что религия есть система верований, то вопрос о количестве богов имеет смысл, и на него можно искать ответ. Если исходить из того, что религия есть система обрядов и практик, то вопрос о количестве богов теряет смысл, потому что обряд может быть эффективным независимо от того, скольким богам он адресован. Гето-дакийская религия, насколько можно судить, была ближе ко второму типу: она была не столько системой верований, сколько системой действий, и потому вопрос о том, один бог или два, для её носителей мог быть неважен. Важно было то, что обряд совершается правильно и что сила, к которой обращаются, отвечает. Имя было лишь средством обращения, и разные имена могли служить одному и тому же богу, не создавая проблемы.

Эта мысль позволяет выйти за пределы спора, не разрешая его. Замолксис и Гебелейзис могли быть одним богом и могли быть двумя, и оба ответа могут быть верными в зависимости от того, что понимать под богом. Если бог — это сущность, которая существует независимо от людей, то вопрос имеет смысл. Если бог — это имя, которое люди дают силе, с которой они взаимодействуют, то вопрос о количестве теряет смысл, потому что одна сила может получать разные имена в разных обстоятельствах. Гето-даки, которые пускали стрелы в грозу и которые отправляли посланника к Замолксису, взаимодействовали с силами, которые они называли разными именами, и эти силы могли быть проявлениями одной или разных сущностей, но для людей, которые с ними взаимодействовали, важна была не сущность, а действие.

Современная наука, которая отказалась от претензии на окончательное решение таких вопросов, предпочитает говорить о «двух аспектах» или о «двух именах», не утверждая ни тождества, ни различия. Эта осторожность может показаться уклонением, но она отражает реальную сложность материала. У нас есть свидетельство Геродота, которое можно понять по-разному, и у нас нет других свидетельств, которые позволили бы выбрать между этими пониманиями. В такой ситуации честнее признать неопределённость, чем навязывать материалу ту или иную схему. Гето-дакийская религия была живой, и живая религия не обязана быть логически стройной. Она может содержать противоречия, которые не ощущаются как противоречия теми, кто в ней живёт, и эти противоречия не являются недостатком, а являются частью её природы.

Спор о Замолксисе и Гебелейзисе имеет и более широкий контекст. Он связан с вопросом о том, как древние народы представляли себе божественное. Для греков боги были антропоморфными существами с чёткими характерами и функциями; для фракийцев, насколько можно судить, боги были менее определёнными, более текучими, более связанными с силами, чем с лицами. Гето-дакийский бог мог быть одновременно и тем, кто ушёл в подземелье, и тем, кто посылает молнию, потому что подземелье и небо не были для гето-даков разными мирами, а были разными сторонами одного мира. Если мир един, то и бог, который им управляет, может быть един, несмотря на разные имена. Эта логика была чужда грекам, которые разделяли мир на области, управляемые разными богами, и потому Геродот, передавая гето-дакийское двойное имя, не мог не ощущать неловкости. Его неловкость дошла до нас в виде той фразы, которая до сих пор вызывает споры.

Спор этот, вероятно, не будет решён никогда, и это не поражение науки, а признание сложности предмета. Гето-дакийская космология не оставила текстов, которые позволили бы расставить всё по местам, и потому мы вынуждены работать с фрагментами, которые не складываются в целое. Но и то, что есть, позволяет увидеть очертания той системы, в которой Замолксис и Гебелейзис занимали центральное место. Был ли это один бог или два, в конечном счёте менее важно, чем то, что оба они были связаны с небом и с землёй, с жизнью и смертью, с порядком и хаосом. Их двойственность отражает двойственность мира, в котором жили гето-даки, и эта двойственность была не проблемой, а основой их космологии.

В папке с надписью «Zalmoxis — Gebeleizis» есть лист, на котором чьей-то рукой написано: «Может быть, это не два бога и не один бог, а два способа говорить об одном». Эта фраза, написанная карандашом на полях, возможно, ближе к истине, чем многие страницы, исписанные чернилами. Гето-даки говорили о своём боге разными словами в разных обстоятельствах, и эти слова дошли до нас как имена. Мы, которые смотрим на них из другой эпохи, пытаемся свести их к системе, но система может оказаться беднее, чем живой опыт, который за ней стоит. Замолксис и Гебелейзис — это не столько два бога или один бог, сколько два способа говорить о том, что не имеет имени, но имеет силу. И если это так, то спор исследователей — не спор о фактах, а спор о словах, и в этом споре правы все, кто признаёт, что слова не исчерпывают того, о чём они говорят.

Глава 14. Богиня очага: Гестия у гетов и негасимый огонь дома

Огонь в гето-дакийском доме не был просто огнём. Он был живым существом, которое требовало пищи, заботы и уважения, и женщина, которая поддерживала его, выполняла работу, которая по значению не уступала работе жреца. Греки, которые наблюдали за жизнью фракийцев, не могли не заметить этой особенности, и потому в их описаниях местных обычаев так часто мелькает слово «Гестия» — имя богини домашнего очага, которое они давали той силе, которую видели в чужом доме. Гестия у греков была скромной богиней, которой редко строили храмы и которой почти не делали изображений; её место было в центре дома, у очага, и её присутствие ощущалось не в статуях, а в огне. Гето-даки, вероятно, не называли свою богиню очага Гестией, но функция, которую она выполняла, была той же: она была хранительницей огня, который связывал дом с небом и с подземным миром, и её культ был встроен в повседневную жизнь так глубоко, что не нуждался ни в храмах, ни в жрецах.

Первое, что нужно понять об огне в гето-дакийском доме, — это его происхождение. Огонь не зажигали от случайного источника; его получали от огня, который горел в святилище или в доме старейшины, и эта передача была обрядом, который связывал новый дом с тем центром, от которого он отделялся. Молодая семья, которая строила новый дом, получала огонь от огня своих родителей, и этот огонь нёс в себе память о предках, о богах, о том порядке, который был установлен при создании мира. Огонь, который горел в очаге, был не просто пламенем; он был частью той цепи, которая соединяла поколения, и разрыв этой цепи был равносилен разрыву с прошлым. Вот почему огонь в очаге поддерживался постоянно: погасить его означало разорвать связь с теми, кто ушёл, и с теми, кто ещё не родился.

Гестия, которую греки отождествляли с фракийской богиней очага, была богиней, которая не участвовала в войнах и не вмешивалась в дела мира. Она была неподвижна, но эта неподвижность была не слабостью, а силой. Огонь в очаге не двигался с места, но от него зажигались все другие огни; богиня не покидала дома, но её присутствие ощущалось везде, где горел огонь. Гето-дакийская богиня очага, вероятно, обладала той же чертой: она была центром, вокруг которого вращалась жизнь дома, и её сила была не в действии, а в постоянстве. Женщина, которая поддерживала огонь, была её жрицей, и её работа была не работой, а служением, которое требовало внимания, терпения и уважения к тому, что нельзя было видеть, но можно было чувствовать.

Очаг в гето-дакийском доме был не просто местом для приготовления пищи. Это был алтарь, на котором совершались жертвоприношения, и эти жертвоприношения были не только материальными, но и символическими. Кусок хлеба, брошенный в огонь, был даром богам; капля вина, вылитая в пламя, была возлиянием, которое связывало людей с теми силами, которые управляли жизнью. Огонь принимал эти дары и превращал их в дым, который поднимался к небу, и этот дым был посланием, которое человек отправлял богам. Дым от очага был не просто дымом; он был той нитью, которая связывала дом с небом, и человек, который смотрел на дым, поднимающийся к отверстию в крыше, видел не просто дым, а путь, по которому его молитвы уходят к тем, кто их слышит.

Отверстие в крыше, через которое уходил дым, было не просто вентиляцией. Это было окно в иной мир, и его расположение было не случайным. В некоторых гето-дакийских жилищах отверстие располагалось над очагом, и это расположение создавало вертикаль, которая связывала очаг на полу с небом над крышей. Человек, который стоял у очага, оказывался в точке, где земля и небо встречаются, и его действия приобретали космическое значение. Огонь, который горел в очаге, был земным огнём, но дым, который поднимался к небу, был огнём небесным, и между ними была та же связь, которая существовала между Замолксисом и Гебелейзисом. Огонь в очаге был связан с подземным миром, потому что он горел на земле и питался тем, что давала земля; дым был связан с небом, потому что он поднимался вверх и растворялся в воздухе. Вместе они составляли целое, которое охватывало все уровни мироздания.

Женщина, которая поддерживала огонь в очаге, была не просто хозяйкой. Она была хранительницей того порядка, который был установлен при создании мира, и её роль в общине определялась этой функцией. В гето-дакийском обществе, насколько можно судить, женщина занимала положение, которое не было подчинённым; она была партнёром мужчины в поддержании жизни, и её работа была не менее важной, чем его. Мужчина, который уходил на войну или на охоту, покидал дом и вступал в мир, где действовали иные силы; женщина, которая оставалась дома, поддерживала огонь, который был центром этого дома, и её сила была в постоянстве, а не в действии. Эта сила была не менее важной, чем сила мужчины, и потому женщина, которая следила за очагом, пользовалась уважением, которое не зависело от её возраста или происхождения.