Полная версия:
Космология дохристианских румын
Римляне, захватив Дакию, создали провинцию, которая должна была стать частью империи. Они построили новые города, проложили дороги, ввели свои законы и свой календарь. Но они не смогли уничтожить ту систему координат, которая существовала до них. Святилища были разрушены, но их ориентация сохранилась в камне. Календарь был заменён римским, но старые праздники продолжали отмечаться в деревнях, где римская администрация не могла контролировать каждый шаг. Жрецы были убиты или изгнаны, но их знания ушли в народ, и эти знания продолжали жить в обрядах, которые совершались тайно или под видом новых праздников. Провинция Дакия была римской по форме, но её население оставалось носителем иной картины мира, и эта картина мира не исчезла вместе с последней крепостью.
Падение Сармизегетузы и гибель Децебала стали моделью конца мира, которая, вероятно, вошла в устную традицию и сохранилась в памяти народа. В этой модели есть все элементы, которые мы находим в эсхатологических мифах других народов: разрушение святилищ, потеря сокровищ, гибель царя, который был осью мироздания. Но есть и отличие: конец мира не был окончательным. Мир не исчез; он изменился, но продолжил существовать. Святилища были разрушены, но небо осталось на месте, и Солнце продолжало восходить в те же дни, что и раньше. Это означает, что космология, которая держалась на этих святилищах, могла пережить их разрушение, потому что она была основана не на камне, а на наблюдении за тем, что не зависит от камня. Люди, которые потеряли свои святилища, могли продолжать считать дни по Солнцу и Луне, и это счётное знание было тем ядром, которое не могло быть уничтожено никаким завоеванием.
Децебал, умирая, оставил своим людям не только память о сопротивлении, но и модель поведения в ситуации, когда мир рушится. Эта модель была проста: не сдаваться, не отдавать врагу то, что является святыней, и уходить в смерть так, как уходили те, кто шёл к Замолксису. Смерть царя была не поражением, а переходом, и в этом переходе он сохранял ту роль, которую играл при жизни: он был тем, кто идёт впереди и показывает путь. Для общины, которая верила в бессмертие, смерть царя не была концом его связи с народом; она была изменением формы этой связи. Царь, ушедший в подземный мир, становился там тем же, чем был на земле: посредником между людьми и богами, и его смерть делала его ещё более близким к тем силам, которым он служил.
Римские источники, описывая гибель Децебала, не скрывают уважения к побеждённому. Дион Кассий, который писал для римской аудитории и не был склонен к сентиментальности, всё же находит слова, которые показывают, что он понимал масштаб личности царя. Это уважение имеет свои причины: римляне ценили мужество даже у врагов, но в случае Децебала было и другое. Царь, который предпочёл смерть плену, вёл себя так, как должен вести себя правитель в представлениях самого Рима, и это делало его в некотором смысле «своим» в глазах тех, кто читал о нём. Но за этим уважением скрывалось и непонимание: римляне не могли до конца понять, что смерть Децебала была не просто актом личного мужества, а обрядом, который завершал определённый цикл и открывал новый.
Космологический смысл падения Сармизегетузы состоит в том, что ось мира не может быть уничтожена внешней силой. Её можно разрушить только изнутри, и римляне, разрушив святилища и убив царя, сделали именно это: они разорвали связь между народом и его сакральным центром. Но связь эта не исчезла; она ушла вглубь, в те слои культуры, которые не поддаются внешнему контролю. Праздники, которые отмечались в деревнях, обряды, которые совершались в лесах и у источников, песни, которые пелись за работой, — всё это несло в себе отголоски той системы, которая была создана в Сармизегетузе. Римская провинция просуществовала около ста семидесяти лет, но за это время старая космология не была забыта; она приспособилась к новым условиям и продолжала жить в тех формах, которые были доступны побеждённым.
Войны Траяна и падение Дакии часто описывают как столкновение двух миров, и это описание верно, но его нужно уточнить. Римский мир был миром дорог, законов и гарнизонов; дакийский мир был миром гор, обрядов и родовых связей. Римляне победили потому, что их система была более приспособлена к экспансии, но их победа не означала, что дакийская система была слабее. Она была иной, и её сила заключалась в том, что она держалась на вещах, которые нельзя разрушить мечом. Святилища можно срыть, но нельзя срыть небо; царя можно убить, но нельзя убить идею царя как оси мира. Эта идея продолжала жить в народной памяти, и когда через столетия на землях Дакии возникли новые государства, их правители, сами того не зная, воспроизводили ту модель, которая была создана в Сармизегетузе. Царь, который стоит в центре мира и поддерживает равновесие, — это модель, которая пережила и Рим, и все последующие империи.
Гибель Децебала была не только концом династии, но и концом определённого способа существования космологии. До этого космология была встроена в государственные институты: святилища, календарь, обряд, царская власть. После падения Сармизегетузы она ушла в подполье, в народную культуру, где продолжала жить в формах, которые не требовали государственной поддержки. Это изменение было болезненным, но оно обеспечило выживание. Космология, которая держится на государстве, исчезает вместе с государством; космология, которая держится на народе, может пережить любые потрясения. Гето-дакийская космология пережила падение своего государства потому, что она была не только государственной, но и народной, и эта народная основа оказалась прочнее, чем стены Сармизегетузы.
Римляне, создавая провинцию Дакия, столкнулись с проблемой, которую они не могли решить: они победили государство, но не победили народ. Население провинции продолжало жить по своим обычаям, и римская администрация, которая была достаточно прагматичной, не пыталась искоренить эти обычаи полностью. Она вводила свои законы, но оставляла место для местных традиций, и это место оказалось достаточно широким, чтобы старая космология могла сохраниться. Праздники, которые отмечались в деревнях, не исчезли; они лишь приобрели новые имена и новые обоснования. Обряды, которые совершались у источников и в лесах, не прекратились; они лишь стали менее заметными для властей. Календарь, который был встроен в святилища, не исчез; он продолжал жить в наблюдениях за Солнцем и Луной, которые крестьяне вели так же, как вели их предки.
Падение Сармизегетузы было концом мира в том смысле, в каком концом мира является смерть царя для тех, кто верит, что царь есть ось мироздания. Но это был не абсолютный конец, а переход. Мир не исчез; он изменил форму, и эта новая форма была менее блестящей, но более устойчивой. Космология, которая раньше была встроена в стены и святилища, теперь жила в обычаях и песнях, и это означало, что она стала более доступной для тех, кто не имел доступа к святилищам. Римское завоевание, разрушив сакральный центр, невольно демократизировало космологию: то, что раньше было достоянием царя и жрецов, стало достоянием народа, и это обеспечило её выживание.
Децебал, умирая, не мог знать, что его смерть станет началом новой жизни для той системы, которую он защищал. Но он, вероятно, понимал, что ось мира не может быть уничтожена внешней силой, и что его смерть — это не конец, а переход. В представлениях народа, который верил в бессмертие, смерть царя была не поражением, а возвращением к тому источнику, из которого он пришёл. Замолксис ушёл в подземелье и вернулся; Децебал ушёл в смерть и остался в памяти. Его смерть стала моделью для тех, кто продолжал жить под римской властью: не сдаваться, не отдавать святыни, сохранять своё время даже тогда, когда чужое время навязывается силой.
Сармизегетуза была разрушена, но её камни остались. Святилища были срыты, но их ориентация сохранилась. Сокровища были вывезены, но их образы остались в памяти. Царь был убит, но его смерть стала частью той традиции, которая продолжала жить. Космология, которая была создана в этой крепости, не исчезла; она ушла вглубь и продолжала существовать в тех формах, которые были доступны побеждённым. Падение Сармизегетузы было концом мира, но не концом космологии. Мир, который рухнул, был миром государства; космология, которая пережила этот рухнувший мир, была космологией народа. И эта космология оказалась прочнее, чем стены, которые были срыты, и чем царь, который погиб. Она продолжала жить в обычаях, в песнях, в наблюдениях за небом, и когда через столетия на землях Дакии возникли новые государства, их правители, сами того не зная, воспроизводили ту модель, которая была создана в Сармизегетузе. Царь, который стоит в центре мира и поддерживает равновесие, — это модель, которая пережила и Рим, и все последующие империи, и в этом переживании — лучшее доказательство того, что гето-дакийская космология была не фантазией, а знанием, основанным на наблюдении и опыте.
Войны Траяна и падение Дакии обычно описывают как столкновение двух миров, и это описание верно, но его нужно уточнить. Римский мир был миром дорог, законов и гарнизонов; дакийский мир был миром гор, обрядов и родовых связей. Римляне победили потому, что их система была более приспособлена к экспансии, но их победа не означала, что дакийская система была слабее. Она была иной, и её сила заключалась в том, что она держалась на вещах, которые нельзя разрушить мечом. Святилища можно срыть, но нельзя срыть небо; царя можно убить, но нельзя убить идею царя как оси мира. Эта идея продолжала жить в народной памяти, и когда через столетия на землях Дакии возникли новые государства, их правители, сами того не зная, воспроизводили ту модель, которая была создана в Сармизегетузе. Царь, который стоит в центре мира и поддерживает равновесие, — это модель, которая пережила и Рим, и все последующие империи.
Гибель Децебала была не только концом династии, но и концом определённого способа существования космологии. До этого космология была встроена в государственные институты: святилища, календарь, обряд, царская власть. После падения Сармизегетузы она ушла в подполье, в народную культуру, где продолжала жить в формах, которые не требовали государственной поддержки. Это изменение было болезненным, но оно обеспечило выживание. Космология, которая держится на государстве, исчезает вместе с государством; космология, которая держится на народе, может пережить любые потрясения. Гето-дакийская космология пережила падение своего государства потому, что она была не только государственной, но и народной, и эта народная основа оказалась прочнее, чем стены Сармизегетузы.
Римляне, создавая провинцию Дакия, столкнулись с проблемой, которую они не могли решить: они победили государство, но не победили народ. Население провинции продолжало жить по своим обычаям, и римская администрация, которая была достаточно прагматичной, не пыталась искоренить эти обычаи полностью. Она вводила свои законы, но оставляла место для местных традиций, и это место оказалось достаточно широким, чтобы старая космология могла сохраниться. Праздники, которые отмечались в деревнях, не исчезли; они лишь приобрели новые имена и новые обоснования. Обряды, которые совершались у источников и в лесах, не прекратились; они лишь стали менее заметными для властей. Календарь, который был встроен в святилища, не исчез; он продолжал жить в наблюдениях за Солнцем и Луной, которые крестьяне вели так же, как вели их предки.
Падение Сармизегетузы было концом мира в том смысле, в каком концом мира является смерть царя для тех, кто верит, что царь есть ось мироздания. Но это был не абсолютный конец, а переход. Мир не исчез; он изменил форму, и эта новая форма была менее блестящей, но более устойчивой. Космология, которая раньше была встроена в стены и святилища, теперь жила в обычаях и песнях, и это означало, что она стала более доступной для тех, кто не имел доступа к святилищам. Римское завоевание, разрушив сакральный центр, невольно сделало космологию достоянием народа, и это обеспечило её выживание.
Децебал, умирая, не мог знать, что его смерть станет началом новой жизни для той системы, которую он защищал. Но он, вероятно, понимал, что ось мира не может быть уничтожена внешней силой, и что его смерть — это не конец, а переход. В представлениях народа, который верил в бессмертие, смерть царя была не поражением, а возвращением к тому источнику, из которого он пришёл. Замолксис ушёл в подземелье и вернулся; Децебал ушёл в смерть и остался в памяти. Его смерть стала моделью для тех, кто продолжал жить под римской властью: не сдаваться, не отдавать святыни, сохранять своё время даже тогда, когда чужое время навязывается силой.
Сармизегетуза была разрушена, но её камни остались. Святилища были срыты, но их ориентация сохранилась. Сокровища были вывезены, но их образы остались в памяти. Царь был убит, но его смерть стала частью той традиции, которая продолжала жить. Космология, которая была создана в этой крепости, не исчезла; она ушла вглубь и продолжала существовать в тех формах, которые были доступны побеждённым. Падение Сармизегетузы было концом мира, но не концом космологии. Мир, который рухнул, был миром государства; космология, которая пережила этот рухнувший мир, была космологией народа. И эта космология оказалась прочнее, чем стены, которые были срыты, и чем царь, который погиб. Она продолжала жить в обычаях, в песнях, в наблюдениях за небом, и когда через столетия на землях Дакии возникли новые государства, их правители, сами того не зная, воспроизводили ту модель, которая была создана в Сармизегетузе.
Глава 7. Соседи и зеркала: греки, скифы, кельты, римляне о стране гетов
Ольвия стоит на правом берегу Бугского лимана, там, где вода смешивается с морской, и в ясную погоду с городской стены видно, как лиман уходит к югу, к морю, а за ним начинается степь, которая тянется до самого горизонта. Греки, основавшие город в VI веке до новой эры, называли его Борисфеном — по имени реки, которую мы теперь зовём Днепром, — и торговали с местным населением зерном, рыбой, скотом и рабами. Но торговля была лишь одной стороной отношений; другой стороной было наблюдение. Греки смотрели на своих соседей с любопытством, смешанным с настороженностью, и записывали то, что видели, в формы, которые были им привычны. Эти записи, дошедшие до нас в виде фрагментов, случайных упоминаний и целых пассажей у Геродота, Страбона и других авторов, составляют тот корпус свидетельств, по которым мы сегодня реконструируем гето-дакийскую космологию. Но у этих свидетельств есть особенность, которую нужно постоянно держать в уме: они — зеркала, а не окна. В них отражается не только то, что было, но и то, что наблюдатель ожидал увидеть, и то, что он мог понять, исходя из собственных категорий.
Греки, жившие на берегах Понта, были людьми практичными. Их интересовали торговые пути, цены на зерно, обычаи местных племён в той мере, в какой эти обычаи влияли на торговлю. Когда Геродот рассказывает о гетах, он делает это не из чистой любознательности; он собирает сведения, которые могут быть полезны его читателям, и потому его рассказ неизбежно оказывается отфильтрованным. Он сообщает о вере в бессмертие, о посланнике к Замолксису, о стрелах, пускаемых в грозу, но он не сообщает о том, как геты представляют себе движение Луны или почему в их мифах нет создания воздуха. Эти вопросы не входили в круг его интересов, и потому ответы на них приходится искать в других местах — в археологии, в сравнительном материале, в позднейших пережитках. Греческое зеркало отражает лишь часть картины, и эта часть искажена перспективой.
Скифы были другим зеркалом, и их отражение ещё более сложно. Скифы и гето-даки жили рядом на протяжении столетий, торговали, воевали, роднились, и их культуры влияли друг на друга. В дакийских комплексах встречаются предметы скифского типа: наконечники стрел, украшения, детали конской упряжи. В скифских курганах, в свою очередь, находят вещи, которые могли быть сделаны на землях к северу от Дуная. Это взаимопроникновение означает, что граница между двумя мирами была не стеной, а зоной контакта, и в этой зоне складывались гибридные формы, которые не принадлежат ни одному из двух миров в чистом виде. Когда греки описывали гетов, они часто путали их со скифами, и эта путаница не была случайной: для внешнего наблюдателя оба народа были частью одного и того же варварского мира, и различия между ними казались несущественными. Но для самих гето-даков различие было важным, и их космология, вероятно, содержала элементы, которые отличали её от скифской, даже если внешне они выглядели похожими.
Скифское влияние на гето-дакийскую космологию можно проследить в нескольких направлениях. Во-первых, это культ коня и всадника, который был центральным в скифской религии и который нашёл отражение в дакийском искусстве. Во-вторых, это представление о небесном огне и о божестве, которое посылает молнию; скифский культ меча, воткнутого в землю, имеет параллели в дакийских обрядах, связанных с оружием. В-третьих, это календарные представления, которые у скифов были связаны с движением Солнца и с четырёхлетним циклом, и которые, вероятно, повлияли на гето-дакийский счёт времени. Но все эти влияния были переработаны на местной основе, и потому нельзя говорить о простом заимствовании. Скифы дали гето-дакам материал, но форму этому материалу придала местная традиция.
Кельты пришли в Подунавье позже, в III веке до новой эры, и их влияние было иным. Кельты были не степняками, а земледельцами и ремесленниками, и они принесли с собой новые технологии обработки металла, новые формы оружия и украшений, новые типы поселений. В дакийской материальной культуре кельтское влияние ощущается в формах фибул, в типах мечей, в приёмах ковки. Но кельтское влияние не ограничивалось вещами; оно затрагивало и представления о мире. Кельтская космология, насколько она известна по ирландским и валлийским текстам, была сложной и включала представления о трёх мирах, о священных деревьях, о календарных праздниках, связанных с солнечными точками. Некоторые из этих представлений могли найти отклик у гето-даков, и их следы можно обнаружить в тех обрядах, которые сохранились до наших дней.
Кельтское зеркало, однако, имеет свою особенность: кельты не оставили письменных свидетельств о гето-даках. Их влияние мы реконструируем по материальным остаткам, и потому оно предстаёт перед нами в виде вещей, а не в виде слов. Это означает, что мы видим результат влияния, но не видим процесса. Мы знаем, что в дакийских крепостях появились вещи кельтского типа, но мы не знаем, как сами даки объясняли их присутствие и как они вписывали их в свою картину мира. Кельтское зеркало отражает лишь материальную сторону, и эта сторона важна, но недостаточна для понимания космологии.
Римляне были четвёртым зеркалом, и их отражение самое подробное, но и самое искажённое. Римляне пришли в Дакию как завоеватели, и их описания побеждённых несут на себе отпечаток победной риторики. Они изображают даков как храбрых, но диких, как народ, который не знает законов и не имеет городов, как варваров, которых нужно цивилизовать. Эти описания не были полностью ложными, но они были односторонними: они фиксировали то, что римляне считали важным, и игнорировали то, что не вписывалось в их схему. Римское зеркало отражает Дакию глазами победителя, и потому в нём многое преувеличено, многое упрощено и многое упущено.
Римские свидетельства о гето-дакийской космологии немногочисленны, но среди них есть несколько важных. Дион Кассий, описывая войны Траяна, упоминает о святилищах и сокровищах, которые были захвачены в Сармизегетузе, и это упоминание даёт ключ к пониманию того, что римляне видели в дакийской религии. Они видели в ней силу, которую нужно уничтожить, и потому разрушение святилищ было не случайным актом вандализма, а сознательной политикой. Римляне понимали, что пока святилища стоят, сопротивление будет продолжаться, и потому они срывали их с той же методичностью, с какой строили свои дороги. Это понимание было практическим, но оно свидетельствует о том, что римляне признавали за дакийской религией определённую силу, даже если не понимали её содержания.
Другим важным римским свидетельством является колонна Траяна в Риме, которая изображает сцены из дакийских войн. На рельефах колонны можно увидеть дакийских воинов, их оружие, их одежду, их крепости, а также сцены, которые, вероятно, изображают обряды. Эти изображения были созданы римскими скульпторами, которые, возможно, никогда не видели Дакии, и потому они несут на себе отпечаток римских представлений о варварах. Но даже в этих искажённых изображениях можно найти детали, которые соответствуют археологическим данным: например, форма дакийских щитов или устройство крепостных стен. Колонна — это зеркало, в котором отражается не только Дакия, но и Рим, и потому она интересна не только как источник сведений о даках, но и как источник сведений о том, как римляне представляли себе своих противников.
Греческое, скифское, кельтское и римское зеркала дают разные отражения, и ни одно из них не является полным. Полная картина складывается только тогда, когда мы учитываем все эти отражения вместе и принимаем во внимание их искажения. Греки дают слова, скифы дают вещи, кельты дают формы, римляне дают контекст. Взаимодействие этих четырёх источников позволяет реконструировать то, что ни один из них не даёт в отдельности: систему координат, в которой жили гето-даки и которая определяла их представления о мире.
Но есть и пятое зеркало, о котором часто забывают: сами гето-даки, какими они предстают в археологических данных. Это зеркало не говорит словами, но оно говорит вещами, и вещи эти часто более красноречивы, чем слова. Расположение святилищ, ориентация крепостей, устройство погребений, рисунки на керамике и металле — всё это образует текст, который нужно читать на языке пространства и времени. Археология даёт то, чего не дают письменные источники: она показывает, как идеи воплощались в материи, и это воплощение часто оказывается более точным, чем любое описание. Греки могли ошибаться в деталях, римляне могли искажать факты, но камень, на котором высечены знаки, не ошибается и не искажает. Он просто есть, и его можно измерить, датировать и сравнить с другими камнями.
Проблема всех зеркал вместе состоит в том, что они отражают гето-дакийский мир в тот момент, когда он уже начал меняться под воздействием внешних сил. Греки описали гетов в эпоху, когда греческое влияние уже было значительным; римляне описали даков в эпоху, когда римское давление уже изменило их общество. Мы никогда не увидим гето-дакийскую космологию в её «чистом» виде, потому что такого вида, вероятно, никогда и не было. Культура всегда находится в движении, и то, что мы называем «традицией», есть лишь моментальный снимок процесса, который продолжается. Это не означает, что реконструкция невозможна; это означает, что она должна быть осторожной и учитывать динамику.
Соседи гето-даков были не только зеркалами, но и действующими лицами. Они влияли на гето-дакийский мир не меньше, чем гето-даки влияли на них. Греческие колонии на Понте были не просто наблюдателями; они были торговыми партнёрами, кредиторами, культурными посредниками. Скифы были не просто соседями; они были союзниками и соперниками, и их военные походы затрагивали гето-дакийские земли. Кельты были не просто пришельцами; они были поселенцами, которые жили рядом с гето-даками и вступали с ними в браки. Римляне были не просто завоевателями; они были администраторами, которые после завоевания управляли Дакией и влияли на её культуру. Взаимодействие было постоянным и многосторонним, и космология гето-даков формировалась в этом взаимодействии, а не в изоляции.
Греческое влияние на гето-дакийскую космологию можно проследить в тех именах богов, которые античные авторы передают в греческой огласовке. Замолксис, Гебелейзис, Декеней — все эти имена дошли до нас в греческой передаче, и мы не знаем, как они звучали на самом деле. Греки, записывая чужое имя, неизбежно приспосабливали его к своей фонетике, и потому в их записи оно теряло часть своего первоначального звучания. Это означает, что мы имеем дело не с подлинными именами, а с их греческими отражениями, и эти отражения могут скрывать от нас те связи, которые существовали между гето-дакийскими богами и богами других народов. Греческое зеркало искажает даже имена, и это искажение нужно учитывать при любой реконструкции.
Скифское влияние на гето-дакийскую космологию было иным. Скифы не записывали имён; они передавали свои представления через образы, и эти образы сохранились в искусстве. Скифский звериный стиль, с его изображениями оленей, грифонов, хищников, был не просто декоративным; он нёс в себе космологический смысл. Животные, изображённые на скифских вещах, были связаны с определёнными силами и с определёнными частями мироздания. Когда эти образы появлялись на гето-дакийских вещах, они приносили с собой часть этого смысла, и гето-даки, вероятно, переосмысливали их в соответствии со своей традицией. Скифское зеркало отражает не слова, а образы, и это отражение более устойчиво, чем словесное, потому что образы не зависят от перевода.
