Космология дохристианских румын

Глава 2. Фракийский корень: как из одного ствола выросли геты и даки

Геродот, перечисляя народы, известные ему за пределами греческого мира, делает замечание, которое стоило бы высечь на камне каждому, кто берётся рассуждать о древней Фракии. Он говорит, что фракийцы — самый многочисленный народ после индийцев, и что если бы они имели единого правителя и говорили в один голос, никто не смог бы их одолеть. Эта фраза драгоценна по двум причинам. Во-первых, она показывает масштаб: речь идёт не о племени, а о целой семье народов, занимавшей пространство от Эгейского моря до Карпат и от Чёрного моря до Моравы. Во-вторых, она объясняет, почему от этой семьи не осталось ни державы, ни свода законов, ни единой столицы: сила, которая могла бы их объединить, так и не была собрана в одну руку, и потому история фракийцев — это история ветвления, а не слияния.

Ветвление началось задолго до того, как о нём узнали греки. Фракийский язык, насколько его можно восстановить по сохранившимся именам, топонимам и глоссам, принадлежал к индоевропейской семье и был близок к дакийскому, но не совпадал с ним полностью. Страбон прямо пишет, что даки говорят на том же языке, что и геты, и это свидетельство стоит многого: оно означает, что для античного географа различие между двумя народами было не языковым, а пространственным и политическим. Геты жили к югу от Дуная, в равнинах Валахии и Добруджи, и были известны грекам раньше, потому что стояли ближе к колониям на Понте. Даки жили к северу, в Карпатах и за ними, и вошли в письменную историю позже, когда римляне подошли к их границам. Один народ, два имени, два соседа, которые смотрели на одно небо с разных сторон одной горной дуги.

Фракийский ствол не был однородным и в более ранние эпохи. Археологические культуры, которые связывают с фракийцами, образуют мозаику, где каждая ячейка имеет свои особенности: керамика, украшения, погребальный обряд, планировка поселений различаются от долины к долине, от одного речного бассейна к другому. Эта мозаичность не означает разобщённости; она означает, что общая основа — язык, пантеон, представления о мире — допускала местные варианты, и эти варианты были устойчивы, потому что держались на ландшафте. Горы, реки и леса создавали естественные ячейки, в которых традиция шлифовалась до местного совершенства, и когда потомки этих ячеек встречались на равнине или на берегу моря, они узнавали друг в друге родственников, но не близнецов.

Северная ветвь, та, что дала гетов и даков, складывалась в условиях, отличных от южной. Фракийцы Эгейского побережья жили в зоне прямого влияния греческих городов, и их культура испытала мощное воздействие средиземноморских образцов: монета, каменная архитектура, изображение божества в человеческом облике пришли к ним рано и прочно. Северяне были дальше от этого влияния, и потому их традиция сохранила больше архаики — в обряде, в символике, в способе обозначать сакральное. Это не значит, что они были «примитивнее»; это значит, что они дольше сохраняли те формы, которые юг уже успел переработать под чужим воздействием.

Скифы сыграли в формировании северной ветви роль, которую трудно переоценить. Степь к северу от Понта была коридором, по которому двигались народы, и гето-дакийский мир постоянно соприкасался с этим коридором. Влияние шло в обе стороны: скифские мотивы видны в дакийском оружии и украшениях, а гето-дакийские элементы встречаются в скифских комплексах. Но главное не в отдельных вещах, а в принципе: кочевая степь приучила северных фракийцев к мысли, что мир не ограничен их долиной, что за горизонтом есть другие люди, другие боги и другие обычаи, и что с этим нужно как-то жить. Открытость к внешнему — черта, которая отличает гето-дакийскую традицию от более замкнутых горных культур.

Кельты пришли позже, но оставили след не менее заметный. В III веке до новой эры кельтские племена продвинулись в Подунавье и достигли Карпат, и их присутствие ощущается в дакийской материальной культуре: формы фибул, тип оружия, некоторые приёмы обработки металла. Но кельтское влияние не было поглощением; оно было скрещиванием, в котором местная основа сохраняла главенство. Дакийские крепости, построенные в эту эпоху, несут следы и кельтской строительной техники, и местной традиции, и это сочетание — лучшее доказательство того, что народ, принимающий чужое, не перестаёт быть собой.

Греческие колонии на западном берегу Понта были третьим источником внешнего воздействия, и, пожалуй, самым важным для истории идей. Истрия, Томы, Каллатис, Ольвия, Тира — эти города были не только торговыми пунктами, но и окнами, через которые гето-дакийский мир видел греческую космологию, а греческий мир видел гето-дакийскую. Именно через эти окна дошло до нас свидетельство Геродота о Замолксисе, и именно через них в местную среду проникали греческие представления о подземном мире, о бессмертии души, о круговороте стихий. Взаимодействие было не односторонним: греки, жившие на Понте, перенимали местные культы и имена, и в надписях этих городов встречаются божества, которые не имеют аналогов на родине колонистов.

Римское завоевание поставило точку в истории независимых гето-даков, но не в истории их ветви. Провинция Дакия, созданная в 106 году, была римской по управлению, но её население оставалось смешанным, и космология, унаследованная от доримских времён, продолжала жить в обрядах, в календаре, в языке. Романизация шла медленно и неравномерно: в городах и лагерях латынь вытесняла местную речь быстрее, чем в деревнях и горах, где старые обычаи держались столетиями. Эта неравномерность объясняет, почему румынская народная культура сохранила такое количество архаических элементов, которые не имеют прямых аналогов в других романских культурах: они не были заимствованы у Рима, они были унаследованы от той основы, на которую Рим наслоился.

Этногенез гето-даков — тема, вокруг которой сломано немало копий, и споры эти не закончены. Одна точка зрения выводит их непосредственно от фракийцев бронзового века, другая настаивает на значительной роли миграций, третья ищет компромисс, признавая и преемственность, и приток нового населения. Для космологии важен не столько сам механизм сложения народа, сколько результат: к концу I тысячелетия до новой эры на пространстве от Дуная до Карпат сложилась общность, которая имела общий язык, общий пантеон в его главных чертах и общий взгляд на устройство мира. Различия между отдельными племенами были, но они не касались основ: и гет, и дак знали, что Замолксис ушёл в землю и вернулся, что Солнце движется по кругу, что мир имеет ось и что смерть есть переход.

Имена, которые античные авторы дают этому народу, сами по себе составляют сюжет. Греки называли их гетами, и это имя встречается уже у Геродота, который пишет о них в связи с походом Дария против скифов. Римляне называли их даками, и это имя появляется в источниках позже, когда легионы подходят к Дунаю. Существует предположение, что оба имени — не этнонимы в современном смысле, а скорее обозначения, которые давались соседями и могли отражать либо территорию, либо характер, либо особенности культа. Геты, возможно, связаны с фракийским корнем, означающим «люди» или «род»; даки — с корнем, который мог означать «волки» или «воины». Точных данных нет, и любые утверждения здесь остаются гипотезами, но сама двойственность имени говорит о том, что народ жил на границе двух миров и был известен каждому из них под своим именем.

Политическая история северной ветви до Буребисты известна плохо. Отдельные племена — карпы, костобоки, сукосты, биефы, альбоцисы — упоминаются в источниках, но их внутренняя организация остаётся тёмной. Известно, что у гето-даков существовала развитая система крепостей, что они умели строить стены из камня и дерева, что у них было развитое металлургическое производство, что они чеканили монеты. Всё это указывает на общество, которое прошло путь от вождества к государству или, по крайней мере, к его преддверию. Объединение, которое совершил Буребиста в первой половине I века до новой эры, было не созданием с нуля, а увенчанием долгого процесса, в котором племена уже имели опыт совместных действий — торговых, военных, культовых.

Буребиста важен для нашей темы не только как полководец, но и как фигура, вокруг которой кристаллизуется космологическая идея. Страбон сообщает, что при нём жил Декеней, который был не просто жрецом, а законодателем и советником царя, и что геты в это время воздерживались от вина и от некоторых видов мяса. Это свидетельство драгоценно: оно показывает, что объединение племён сопровождалось реформой обряда, а реформа обряда — это всегда реформа календаря и представлений о мире. Декеней, чьё имя родственно имени дакийского бога, выступает как фигура, связывающая политику и космологию: царь объединяет землю, жрец упорядочивает небо, и вместе они создают то, что можно назвать державой в древнем смысле — пространством, в котором действует единый закон, единый календарь и единый культ.

После гибели Буребисты объединение распалось, но идея осталась. Децебал, последний царь даков, собрал земли заново, и его государство было не просто военной коалицией, а системой, в которой крепости, святилища и дороги составляли единое целое. Войны с Траяном, длившиеся с перерывами несколько лет, были столкновением двух мировых порядков: римского, основанного на дорогах, законах и гарнизонах, и дакийского, основанного на горах, обрядах и родовых связях. Победа Рима не означала исчезновения второго порядка; она означала его уход в подполье, в деревню, в обряд, в язык, где он продолжал жить, пока не проступил снова в новых формах.

Фракийский корень — это не метафора и не романтическая конструкция. Это историческая реальность, засвидетельствованная языком, именами, обрядами и археологией. Геты и даки не были двумя разными народами, случайно оказавшимися по соседству; они были двумя ветвями одного ствола, разошедшимися по двум склонам одной горной дуги. Их космология выросла из этого корня, и потому в ней так много общего с тем, что известно о фракийцах юга: культ умирающего и возвращающегося божества, внимание к подземному миру, представление о бессмертии, отсутствие изображений богов в человеческом облике до контакта с греками. Различия тоже объяснимы: северная ветвь жила в горах и в степи, где небо шире, а зима суровее, и потому её календарь, её обряды и её представления о конце мира приобрели черты, которых не было у южан.

Взаимодействие с соседями не размывало эту основу, а обогащало её. Скифы дали гето-дакам опыт степи и, возможно, некоторые космологические мотивы, связанные с конём и солнцем. Кельты принесли новые технологии и новые формы искусства, которые были переработаны на местный лад. Греки открыли путь к письменной фиксации и к диалогу с чужими представлениями о мире. Римляне, победив, не смогли уничтожить то, что держалось на камне и на обычае, и потому их провинция стала не могилой, а мостом, по которому древняя космология перешла в новую эпоху.

Карпатская дуга сыграла в этом процессе роль, которую можно сравнить с ролью сосуда. Она собрала разные потоки в одно русло, не дав им смешаться до потери лица. Внутри дуги сложилась та плотность традиции, которая позволила ей выжить в условиях римского завоевания и последующих переселений. Горы не были крепостью, которая пала; они были средой, которая хранила. И когда римские легионы ушли, а на их место пришли новые народы, старая основа не исчезла, а проступила сквозь новое, как проступает камень сквозь почву после дождя.

Смысл этого ветвления для космологии состоит в том, что единая основа допускает множество форм. Гет и дак, жившие на разных берегах Дуная, могли по-разному называть одно и то же божество, по-разному строить святилища, по-разному отмечать праздники, но при этом знать, что небо над ними одно и что законы, по которым движутся светила, не зависят от того, на каком берегу ты родился. Эта общность не была декларирована; она была очевидна, как очевиден восход, который видят все, кто стоит лицом на восток. Именно поэтому фракийский корень так важен для понимания гето-дакийской космологии: он объясняет, почему у народа, не создавшего единого государства, оказалась единая картина мира, и почему эта картина пережила и государство, и его создателей.

Дунай, разделявший гетов и даков, был не только границей, но и общим элементом их мира. Обе ветви смотрели на одну реку и видели в ней одно и то же: путь, преграду, источник силы, место, где вода смешивается с землёй. Река не мешала общности; она её поддерживала, потому что давала общий ориентир и общий предмет культа. Культ воды, следы которого видны в гето-дакийских обрядах, был тем звеном, которое связывало обе ветви независимо от политических обстоятельств. И когда римляне построили мост через Дунай, чтобы перейти на другой берег, они перешли не просто реку; они перешли черту, за которой начинался мир, устроенный по иным законам, и эти законы им предстояло изучать, не понимая до конца, с чем имеют дело.

Фракийское наследие в гето-дакийской космологии прослеживается и в именах богов. Замолксис, чьё имя имеет фракийские параллели, не был изобретением северян; его корни уходят в общий фракийский слой. Гебелейзис, бог грома и молнии, тоже имеет аналоги южнее Дуная. Богиня очага, которую греки отождествляли с Гестией, почиталась и у фракийцев, и у гето-даков. Это совпадение не случайно: оно указывает на то, что пантеон сложился до разделения ветвей или в период, когда связи между ними были ещё живыми. Разделение не привело к разрыву; оно привело к расхождению акцентов, при котором общая основа сохранилась, а местные черты усилились.

Северная ветвь со временем приобрела черты, которые отличали её от южной не только в политическом, но и в космологическом отношении. В горах, где небо видно фрагментами, наблюдение за светилами требует иного подхода, чем на равнине: нужно выбирать точки, откуда открывается нужный сектор горизонта, и строить святилища с учётом рельефа. Эта необходимость сформировала ту традицию каменного строительства, которая дала Сармизегетузу и её святилища. Южане, жившие на открытых равнинах, могли обходиться более простыми средствами; северяне были вынуждены изобретать инструменты, которые сохранились до наших дней в виде каменных кругов и прямоугольных площадок.

Различие в ландшафте отразилось и на погребальном обряде. На юге, под влиянием греков и южных фракийцев, раньше распространилось трупоположение с богатым инвентарём. На севере дольше держалось сожжение, которое связано с представлением об огне как о среде перехода. Оба обряда сосуществовали, и это сосуществование не было противоречием: оно отражало разные стороны одного учения о смерти как о переходе. Огонь освобождает душу, земля принимает тело, и выбор между двумя способами зависел от того, какой аспект перехода считался более важным в данный момент и в данном месте.

Этногенез, таким образом, не был единовременным актом, после которого народ появился в готовом виде. Это был длительный процесс, в котором смешивались потоки, отбирались элементы, отбрасывались лишние, и в результате сложилась та форма, которую мы знаем по античным свидетельствам. Космология этого народа не была создана в один момент; она росла вместе с ним, вбирая в себя то, что приходило извне, и сохраняя то, что было своим. Фракийский корень дал ей исходный материал; северная среда дала ей форму; соседи дали ей поводы для развития. В итоге получилась система, которая не сводится ни к одному из источников, но объяснима только через их взаимодействие.

Дунайская граница, разделявшая две провинции Римской империи — Мезию и Дакию, — пережила и империю, и её провинции. Но для гето-даков эта граница никогда не была абсолютной. Они переходили реку, торговали с обеих сторон, роднились, воевали и мирились, и их космология не признавала политических рубежей. Небо над обоими берегами было одним, и законы, по которым двигались светила, не менялись при переправе. Эта простая истина лежит в основе всего дальнейшего разговора: народ, разделённый рекой, сохранил единство взгляда на мир, и именно это единство позволяет говорить о гето-дакийской космологии как о целостной системе, а не как о наборе местных суеверий.

Фракийский корень, уходящий в глубину веков, — это не только родословная, но и способ объяснить, почему у народа, не оставившего письменных трактатов, оказалась такая сложная и устойчивая картина мира. Она не была придумана философами; она была выращена в течение столетий в определённых условиях, и потому её элементы так тесно связаны с местом, где они возникли. Гора, река, море, лес, степь — всё это вошло в космологию не как декорация, а как действующая сила. И когда речь заходит о богах, о календаре, о конце мира, за каждым сюжетом стоит реальный ландшафт, реальное наблюдение, реальный опыт народа, который жил на этой земле и смотрел на это небо.

Ветвь, выросшая из фракийского корня, дала два побега, и оба оказались жизнеспособными. Геты раньше вошли в письменную историю и раньше исчезли как политическая сила. Даки дольше сопротивлялись и оставили более заметный след в материальной культуре. Но их космология была общей, и потому изучать её нужно как единое целое, не разделяя там, где разделение искусственно. Река, которая их разъединяла, была и тем, что их соединяло, и в этом парадоксе — ключ к пониманию всей дальнейшей истории: народ, живущий на границе, всегда носит в себе обе стороны, и его небо вмещает оба берега.

Глава 3. Геты Геродота: народ, который не верил в смерть

Геродот из Галикарнаса писал о гетах с той смесью любопытства и недоверия, с какой обычно пишут о людях, чьи обычаи не укладываются в привычную систему координат. Его рассказ о них короток — всего несколько пассажей в четвёртой и пятой книгах «Истории», — но плотность сведений в этих пассажах такова, что они до сих пор служат отправной точкой для любого разговора о гето-дакийской религии. Греческий историк не был этнографом в современном смысле; он собирал то, что рассказывали ему греки, жившие на берегах Понта и Геллеспонта, а те, в свою очередь, передавали ему сведения из вторых и третьих рук, обработанные и приглаженные в соответствии с ожиданиями аудитории. И всё же в этом пересказе сохранилось нечто такое, что не могло быть придумано и что не укладывается ни в одну из готовых схем, которыми располагала греческая мысль того времени.

Главное, что сообщает Геродот о гетах, звучит почти как парадокс: они считают себя бессмертными. Греческое выражение, которое он использует, — «oi athanatizontes» — можно перевести и как «те, кто верит в бессмертие», и как «те, кто делает себя бессмертными», и эта двусмысленность не случайна. Греки знали разные формы веры в загробную жизнь: у Гомера тени умерших ведут призрачное существование в подземном царстве, у орфиков душа проходит череду перерождений, у пифагорейцев она переселяется из тела в тело. Но геты, по словам Геродота, утверждали нечто иное. Они не просто верили, что душа переживёт смерть; они верили, что не умрут вовсе, что смерть есть не конец, а переход к божеству, и что этот переход доступен каждому, кто принадлежит к общине. Греческий историк, передавая это, явно испытывает затруднение: он не может назвать их веру ни варварской, ни нелепой, потому что в ней есть внутренняя логика, но и принять её как истину он не может. Он сообщает факт и оставляет его висеть в воздухе, как будто ждёт, что читатель сам решит, что с ним делать.

Имя божества, к которому уходят геты, Геродот передаёт в нескольких вариантах. Он называет его Замолксисом, но тут же добавляет, что некоторые из гетов зовут его Гебелейзисом, и это указание на двойное имя — ключ ко многому. Замолксис и Гебелейзис не обязательно два разных бога; возможно, речь идёт об одном божестве, которое в разных местах и в разных обстоятельствах называли по-разному, или о двух аспектах одного культа, из которых один был связан с подземным миром и бессмертием, а другой — с небом, громом и молнией. Греческая привычка отождествлять чужих богов со своими здесь не срабатывает: Геродот не говорит, что Замолксис — это Зевс или Аид, он оставляет его под собственным именем, и это само по себе показательно. Греки, которые жили на Понте, рассказывали ему рационализированную версию: Замолксис был человеком, рабом Пифагора на Самосе, который, освободившись и разбогатев, вернулся на родину и стал учить своих соотечественников бессмертию. Геродот передаёт этот рассказ, но не вполне ему верит; он замечает, что Замолксис, по его мнению, жил намного раньше Пифагора, и что если он и был человеком, то человеком незаурядным, а если божеством, то местным, гетоским.

Рационализированная версия, которую сообщают греки с Геллеспонта, заслуживает отдельного внимания, потому что в ней сохранились детали, которых нет в других источниках. Замолксис, согласно этому рассказу, устроил пир для самых именитых граждан и учил их, что ни он сам, ни его сотрапезники, ни их потомки не умрут, а отправятся в место, где будут жить вечно и пользоваться всеми благами. Пока он это говорил, он тайком выкопал себе подземное жилище и, когда оно было готово, исчез из среды фракийцев. Три года он провёл в этом подземелье, а фракийцы тем временем оплакивали его как мёртвого. На четвёртый год он вышел на свет, и это возвращение убедило их в истинности его слов. Рассказ этот имеет все признаки эвгемеристической обработки: реальный человек, реальная хитрость, реальное подземелье, а в конце — эффектный жест, который превращает хитрость в откровение. Но под этой обработкой проступает иная структура, которая гораздо старше любого эвгемеризма. Три года в подземелье и возвращение на четвёртый — это не просто трюк; это формула, которая повторяется в мифах о умирающих и воскресающих божествах, в обрядах инициации и в календарных циклах. Замолксис, каким его описывают греки, не просто обманщик, который использовал подземелье для того, чтобы внушить доверие; он фигура, которая проходит через смерть и возвращается, и его возвращение есть модель того, что обещано каждому гету.

Четырёхлетний цикл, о котором пишет Геродот, — это не только календарная деталь, но и ключ к пониманию того, как вера в бессмертие работала на практике. Раз в четыре года геты выбирали по жребию посланника и отправляли его к Замолксису. Посланника подбрасывали в воздух, и он падал на острия трёх копий; если он погибал, это считалось благоприятным знаком, если выживал — отправляли другого. Греческий историк описывает это сухо, почти протокольно, но за сухостью скрывается сцена, которая не может не поражать воображение. Человек, выбранный общиной, становится вестником; его смерть — не казнь и не наказание, а исполнение поручения. Он идёт к божеству с просьбами и вопросами, которые община не может передать иначе. Это не просто человеческое жертвоприношение в обычном смысле; это акт коммуникации, в котором смерть одного становится условием благополучия многих. И четырёхлетний интервал здесь не случаен: он соответствует тому же ритму, в котором Замолксис уходил в подземелье и возвращался, и потому каждый посланник, уходящий к богу, повторяет путь самого Замолксиса, а община, отправляя его, повторяет акт веры, который когда-то был подтверждён возвращением.

Геродот добавляет к этому ещё один обычай, который на первый взгляд не имеет отношения к бессмертию, но при ближайшем рассмотрении оказывается тесно с ним связан. Когда гремит гром и сверкает молния, геты пускают в небо стрелы и угрожают богу, говоря, что нет другого бога, кроме их собственного. Этот жест — вызов небу — может показаться странным для народа, который верит в бессмертие и почитает подземное божество. Но если вспомнить, что у Замолксиса есть второе имя, Гебелейзис, и что это имя связано с блеском и громом, всё становится на свои места. Геты не отрицают существования небесных сил; они отрицают их власть над собой. Бог, который посылает гром и молнию, не является их богом, и потому они отвечают ему стрелами, как отвечают врагу. В этом жесте есть та же логика, что и в вере в бессмертие: смерть не имеет над ними окончательной власти, и небесные знаки, которые для других народов служат предвестием гибели, для гетов суть лишь повод для того, чтобы показать свою независимость. Греческий историк, описывая это, вероятно, не до конца понимает, что имеет в виду, но он фиксирует обычай, и обычай этот говорит больше, чем любой трактат.

Рационализированная версия о Замолксисе-рабе Пифагора, которую Геродот слышал от греков, содержит ещё одну деталь, которая обычно остаётся в тени. Замолксис, согласно этому рассказу, устроил пир и учил своих гостей бессмертию, и это учение было связано с совместной трапезой. Пища, разделённая с учителем, становится не просто пищей, а причастием к бессмертию; те, кто ел с ним за одним столом, получали обещание, что не умрут. Эта связь между едой, общением и бессмертием проходит через многие религии древности, и её присутствие в гетоском контексте не случайно. Община, которая собирается на ритуальную трапезу, воспроизводит тот пир, который Замолксис устроил для избранных, и каждый участник трапезы становится причастен к обещанию. Греки, которые пересказывали эту историю, вероятно, видели в ней лишь хитрость ловкого человека, но для гетов она была моделью: то, что произошло с Замолксисом и его гостями, может произойти с каждым, кто разделит с общиной хлеб и вино — или, как уточняет Страбон, воздержится от вина, потому что геты при Буребисте воздерживались от него по указанию Декенея.