
Полная версия:
Детские рассказы XIX-XX веков

Ольга Рогова, Война Владимир
Детские рассказы XIX-XX веков
Сборник рассказов для детей
Содержание
· Корейка Маша — 4
· Сирота. Колька и Манечка — 14
· Пожар — 17
· Галя — 21
· Си и Ли — 40
· Потерянный клубок — 49
· Две недели в Калькутте — 57
· Русалочка — 77
· Два друга — 85
· Первое горе — 88
КОРЕЙКА МАША
I
Поезд подходил к станции. Паровоз пыхтел и кряхтел, будто сердился, что его останавливают. Станция была маленькая; из пассажиров почти никто не вышел — только две семьи: толстый господин с женой да мальчик и девочка с матерью. Носильщика тут же подхватил господин, а дама с детьми растерянно оглядывалась: другого не было.
— Ну, дети, давайте-ка сами выносить вещи, а то поезд сейчас уйдёт, — сказала она.
Все трое засуетились: корзиночки, тюки с подушками, чемоданы и узелки через несколько минут лежали кучей на платформе. Поезд свистнул и двинулся дальше, а наши путешественники с любопытством оглядывали незнакомую местность.
С одной стороны расстилался залив — часть Восточного океана, с другой высился крутой берег, и наверху китайские рабочие строили вокзал. На платформе, кроме двух-трёх скамеек да будочки для кассира, ничего не было.
Толстого господина ждал тарантас, и он с женой занялся упаковкой вещей.
— А лошадь за нами, кажется, не выслали? — сказала дама.
— Вам куда? — спросил её сторож, стоявший у кассы.
— Мне на заимку Ивановой, да вот, кажется, лошади нет…
— Нет, нет, — подтвердил сторож. — Я Ивановского дворника, Сашку, знаю: он сегодня не приезжал.
— Как же нам быть?
— А уж не иначе, как почтовых взять. Почта тут недалеко, версты полторы будет. Извольте подождать, а я сейчас туда «бойку» пошлю.
Черноглазый, перепачканный бойка живо сбегал за лошадьми, и через полчаса вся семья уже тряслась со своими пожитками по ухабистой дороге.
Сначала дорога шла по берегу залива, где ещё виднелись две-три одинокие заимки, спрятавшиеся в яркой весенней зелени; но потом она круто свернула вправо и потянулась по сплошной тайге. От станции до заимки было шесть вёрст — расстояние небольшое, но в сибирской глуши и шесть вёрст могут показаться за десять.
— Как тут пусто, мама, — сказала девочка, — хоть бы кто-нибудь встретился…
— Кому тут встречаться, барышня? — лениво заметил ямщик. — Заимок мало, рабочий люд у станции толчётся, а с бродягами да хунхузами не дай Бог и встретиться…
— А разве тут есть хунхузы? — спросил мальчик.
— Где их нет! Они вокруг всего Владивостока похаживают; нынче их, сказывают, человек со сто высадилось, вот и шалят…
— Как страшно, мама… — проговорила девочка, прижимаясь к матери.
В эту минуту тарантас поднялся на холм, и между сплошной зеленью показалось несколько фанз с плоскими крышами и белыми глиняными стенами.
— Вот, барыня, и Ивановская заимка, — сказал ямщик.
— Где, где? — засуетились дети.
— А за фанзами-то, в лесочке…
Но будущее их жильё так хорошо спряталось в лесу, что его совсем нельзя было разглядеть; и только у самого поворота, из-за целой группы могучих дубов, выступил наконец хорошенький домик с красной черепичной крышей, белыми стенами и балконом, уже до половины заросшим густой зеленью дикого винограда.
Дети выпрыгнули из тарантаса и побежали вокруг дома по песчаной дорожке сада, отгороженного плетнём от двора. Уголок был просто прелесть. Дом стоял на крутом утёсе над заливом, а по краю утёса росли столетние дубы, липы и лиственницы.
Вокруг балкона громоздились кусты тёмно-малинового махрового шиповника; он наполнял весь сад ароматом. Дальше, между грядками клубники, стояли ульи, и пчёлы весело гудели на солнце. Голубые волны залива тихо журчали у подножия утёса, а вдали рисовался берег, сплошь поросший лесом.
— Мама, мама, как тут хорошо! — закричали дети матери, только что отпустившей ямщика.
— Хорошо-то хорошо, только как мы попадём в комнаты? — отозвалась она со двора. — Дверь заперта, и ни души нигде не видно…
Дети попробовали отпереть дверь с балкона, но она тоже не поддавалась.
На другом краю двора стояла фанза — жильё рабочих. Там, на низких полатях, заменяющих постель, крепко спал черноволосый бородатый кореец. Его очень трудно было разбудить, и он долго ещё зевал, потягивался и протирал глаза.
— Как попасть в дом? — допытывалась у него новая жилица.
— Мадама сюда живи есть? — спрашивал он. — Дома? Сашка дома нету, ключа Сашка возьми. Егора ключа нету…
Оказалось, что дворник уехал во Владивосток и увёз с собой ключ от дачи.
— Да ведь я просила, чтобы мне выслали лошадь и ждали меня…
— Егор говори есть: Сашка, жди. Сашка ключа увез…
— Когда же он придёт?
— Завтра приходи есть… Сегодня нет…
Новые жильцы совсем было приуныли: назад ехать некуда, а ночевать на дворе тоже неудобно.
— Витя, пойдём, попробуем открыть окно на балконе, — догадалась Соня. — Оно, кажется, неплотно прикрыто…
Сказано — сделано. Окно, к счастью, поддалось. Витя влез в комнату и открыл запертую изнутри дверь балкона.
В домике оказались три комнаты с самой простой мебелью: диван с соломенными стульями, три железные кровати, большой четырёхугольный стол и ещё два-три столика поменьше, высокая конторка, зеркальце и старый поломанный письменный стол — вот и всё. За кухней находилась ещё каморка для прислуги, а в сенях — чулан для провизии. Впрочем, недостаток мебели искупался чистотой заново побелённых потолков и стен, массой воздуха и света.
Когда открыли окна в сад, оттуда пахнуло такой чудной весной, что дети ни минуты не усидели в комнатах и опять помчались в сад.
II
Анна Алексеевна Хрулёва, вдова, учительница одной из гимназий Восточной Сибири, приехала провести лето на заимке своей хорошей знакомой, отправившейся в Японию.
Её дети, Витя, десятилетний кадет, и Соня, тринадцатилетняя гимназистка, всего год как приехали с матерью из России на Дальний Восток. Они плохо привыкали к новой родине, всю зиму прихварывали, и Анна Алексеевна была рада увезти их летом на берег моря.
На другое утро явился дворник Александр — горбатое, уродливое существо с огромными руками, коротенькими ножками и непомерно большой головой.
Когда Анна Алексеевна стала выговаривать ему, что он не выехал встречать их на станцию, он пресмешно нагнул голову набок и проговорил:
— А я же почему знал, что вы приедете?
— Да разве тебе твоя барыня не говорила?
— Говорить-то говорила, да я подумал: где же так скоро собраться.
С Егором-корейцем он, по-видимому, был не в ладах: они сейчас же начали о чём-то спорить и браниться, причём кореец пресмешно выкрикивал какие-то горловые птичьи звуки, размахивал руками, тряс головой, а горбун краснел от волнения и старался его перекричать.
Дети ушли в сад и стали прилаживать привезённый с собой гамак. Вдруг из-за толстого дуба показалась смуглая лохматая головка; она сейчас же скрылась, и раздался отчаянный пронзительный рёв.
Дети бросили гамак и побежали к дубу.
Вниз по утёсу ползла чуть не кувырком босоногая маленькая корейка лет пяти, а навстречу ей спешила девочка вдвое её старше; красивое смуглое личико с блестящими чёрными глазами весело улыбалось детям.
— Здравствуй, — проговорила она довольно чисто по-русски.
— Здравствуй, — ответили дети в один голос. — Ты говоришь по-русски?
— Мало-мало…
— Как тебя зовут?
— Мадама, живи тут другое лето, звала Маша. (Барыня, которая жила тут прошлым летом, звала Машей.)
— А по-корейски как твоё имя? — спросил Витя.
— Корейска нет имя: мальчика есть, девочка — нет…
— Разве ты забыл, Витя, что у корейцев женщин никак не зовут? — сказала Соня.
— А чего она закричала? — полюбопытствовал Витя, показывая на маленькую корейку, выглядывавшую из-за сестриной юбки.
— А она боится… — пояснила Маша.
В эту минуту из-за спины её показалась ещё одна лохматая головка. Оказалось, что там, в чём-то вроде мешка, был привязан, как тюк, маленький трёхлетний братишка; он мирно спал, и только крик сестры разбудил его.
— Зачем же ты таскаешь такого большого за спиной? Разве он не может сам ходить? — спросила Соня.
— Он ленивый есть; ходить не любит, плачет… — пояснила Маша.
Она отмотала полотенце, которым был привязан мальчик, и спустила его на землю.
— А его зовут как-нибудь? — допытывался Витя.
— Его имя есть — И-го-не…
Маленький Игоне глубокомысленно сосал палец и посматривал на новых жильцов.
Дети разговорились с Машей и узнали, что в окрестности пять фанз и в них живёт человек до тридцати корейцев. Все они возделывают отведённые им участки, за что получают часть продуктов: чумизу (просо), огурцы, картофель, капусту. Кроме того, ходят работать по соседству или на станцию, или в город. Мать и отец Маши имеют даже своего работника, а старший брат её служит на другой заимке пастухом.
Девочка рассказала детям ещё, что хозяйка заимки очень хотела увезти её во Владивосток для комнатных услуг, но родители её не пустили.
— Отчего же тебя не пустили? — спросил Витя.
— Нельзя: служить стыдно, рабочий кули служит, он — раб, а мы свободные, — пояснила Маша на своём ломаном наречии. — Меня надо замуж отдать.
— Да ведь это ещё не скоро? — возразила Соня.
— Одна зима пройдёт и другая, а там я пойду с матерью в Корею, в нашу деревню и выберу мужа, приведу с собой, он будет помогать отцу.
Дети слушали с удивлением.
— Вот так невеста, тринадцать лет! — засмеялся Витя. — Так, ведь, и ты, Соня, в невесты годишься!..
Между разговором дети узнали, что, несмотря на начало июня, вода в море уже тёплая и можно купаться.
— Мама, дай нам полотенца, — закричали они, — мы купаться пойдём!
Анна Алексеевна было возразила, что ещё рано начинать, но потом уступила просьбам детей и пустила их с Машей.
Пришлось слезать с утёса по самой крутой тропинке; с непривычки дети каждую минуту скользили, но ловкая Маша в несколько прыжков была внизу. Она живо сбросила с себя коротенькую кофточку, не доходившую до талии, и размотала длинное полотенце, пришитое к поясу. Игоне с маленькою сестрёнкой не раздевались, а бродили в своих рубашонках по колено в воде и ловили маленьких крабов; они брали их живьём, разламывали скорлупу и ели.
— Ведь они сырые? — удивился Витя.
Но дети только смеялись и с аппетитом разгрызали скорлупки. В воде плавали бесформенные, голубоватые медузы. Дети сначала боялись их, но Маша вытащила одну из них помельче на берег, только не руками, а палочкой. Витя и Соня с любопытством рассматривали её щупальца и склизкое тело, похожее на студень. Соня хотела до неё дотронуться, но Маша её остановила.
— Не надо, она жить есть (обожжёт).
Дно моря было чистое, песчаное, вода тёплая, приятная, — дети бы, верно, нескоро вышли из воды, если бы Анна Алексеевна не позвала их завтракать.
Маше и её спутникам тоже дали по чашке чая с молоком и по куску хлеба; они расположились на ступеньках балкона, как дома. Машу всё интересовало: и гамак, которого она никогда не видела, и книги с картинками, и карандаш… Соня нарисовала её портрет и подарила ей свой немудрёный рисунок. Маленькая корейка пришла в такой восторг, что начала плясать по саду с этим подарком и запела что-то очень весёлое на своём гортанном птичьем языке.
III
Тихо и мирно протекала жизнь в одинокой заимке. Дети привыкли к своеобразию этой жизни и не удивлялись больше, когда пастух-кореец доил коров или работник Егор мыл полы на даче, а женщины-корейки сидели в своих фанзах и ни за что не соглашались исполнить какую-либо домашнюю работу. Освоились дети и с окружавшими их дикарями-корейцами. Все это были добродушные, приветливые люди, только ленивые и не особенно услужливые. С виду они напоминали индейцев своими высоко закрученными волосами и смуглыми лицами. Дети в шутку называли их именами майн-ридовских героев: Кровавая Рука, Орлиный Глаз, Следопыт…
Маша целый день не отходила от детей; она быстро научилась говорить по-русски и отлично усваивала всякую новую работу: стала проворно владеть иголкой и сшила себе юбку и кофту из купленного ей Анной Алексеевной ситца; научилась рисовать домики, животных, птиц, цветы; выучила наизусть несколько стишков и даже стала учиться у детей русской грамоте.
Чуть не каждый день являлась она с каким-нибудь подарком: то притащит огурцов, то ягод, то цветы, положит на балкон, застыдится и убежит.
— Маша, ты любишь нас? — спрашивала Соня.
Маша поднимала на неё свои большие выразительные чёрные глаза и потом стремительно обнимала её, сжимая в своих сильных ручонках.
— Вот, вот, вот как! — говорила она, и глазёнки её горели такой любовью, что и Соня невольно целовала её или гладила по голове.
Соня научила Машу опрятности: она расчёсывала ей волосы и заплетала косу, заставляла мыть руки и лицо, стригла ей ногти…
Так прошло больше месяца. Стояли июльские жары вперемежку с дождями, но такими тёплыми, что после них становилось в воздухе ещё душней.
Дети только что выкупались и сидели в саду.
Вдруг на заливе показалось несколько шаланд, наполненных китайцами. Они что-то пели, шумели, перекликались с корейцами, стоявшими на берегу.
Анна Алексеевна позвала Александра и велела ему узнать, что это за люди. Горбун сбегал на берег и вернулся мрачный.
— Кто их знает, не говорят, корейцы тоже от них толку не добьются. Пожалуй, хунхузы…
Маленькая семья немного встревожилась, но шаланды постояли, постояли да и скрылись за соседним мысом.
Прибежала Маша. Она давно уже обещала показать детям своего «бога» и теперь повела их в лес, в самую чащу.
— Смотрите, не заходите слишком далеко, — с тревогой в голосе сказала им Анна Алексеевна.
— Нет, мама, ведь Маша знает дорогу, — возразили дети.
В глуши, между столетними дубами и кедрами, перепутанными диким виноградом и ползучими растениями, запряталась полянка, а посередине рос старый корявый ветвистый дуб. На его ветвях висели и болтались в воздухе бесчисленные лоскутья — красные, синие, пёстрые, белые, а под ним лежали пучки морской капусты и стояли чашечки с рисом, черепочки с чумизой, бутылочки с водкой. Это и был «бог» корейцев — каждый приносил ему что мог, что имел. Маша бросилась лицом на землю и пролежала так несколько секунд; Витя же, между тем, подошёл к дубу и стал перебирать висевшие на ветвях тряпочки. Маленькая корейка поднялась. Увидев Витю, она в два прыжка была подле него.
— Что ты делаешь? — с испугом закричала она, хватая его за руку. — Нельзя трогать, бог сердитый, беда будет!
Витя засмеялся.
— Какой же это бог? Это тряпки…
— Уйдём, уйдём скорее, — вся дрожа от страха, говорила Маша и потащила за собою Витю. — Теперь беда, бог ой какой сердитый!
Дети ушли, посмеиваясь над Машей, но корейка всё оглядывалась назад и уверяла, что теперь уже быть беде.
Не успели дети отойти шагов пятьдесят от священного дуба, как вдруг совсем близко, у берега залива послышались голоса и шум приближающихся шагов. На заливе показалось несколько шаланд.
Маша юркнула в чащу и увлекла за собою детей. Густой кустарник совсем укрывал их, но сквозь ветви они отлично видели тропинку. По ней один за другим шли теперь от залива в лес человек двадцать китайцев. Свирепые лица, изодранная одежда, ножи за поясами придавали им такой страшный вид, что Соня едва не вскрикнула и схватила Машу за руку.
— Тише, — прошептала корейка, — хунхузы…
Китайцы о чём-то громко разговаривали. Они остановились в нескольких шагах от детей и, видимо, совещались, куда направиться. Наконец старший, невысокий, приземистый китаец с изрытым оспой лицом, махнул рукою в сторону фанз, и скоро все они скрылись из виду.
Дети долго не решались выйти из лесу, но наконец вылезли из своей засады и помчались домой, не переводя духу.
— Мама, мы видели хунхузов! — закричали они матери ещё из сада.
Анна Алексеевна не очень-то им поверила.
— Почему же вы думаете, что это хунхузы? Быть может, просто китайцы-рабочие, ищут заработка…
— Нет, мама, Маша говорит…
— Маша у вас точно оракул, — с неудовольствием заметила Анна Алексеевна. — Садитесь-ка лучше обедать, а то, пока вы там пропадали, у меня и суп простыл.
Дети примолкли, но мысль о хунхузах не выходила у них из головы.
После обеда Витя нашёл Александра, чинившего на дворе сбрую.
— Александр, ты боишься хунхузов?
— Чего мне бояться? Что умирать, что жить, мне всё равно…
— А если они сюда придут…
— Ну, я их попотчую топором: раз, раз, и голова прямо!..
Это была его любимая поговорка, ею он выражал самые разнообразные мысли.
После обеда Александр уехал в город за провизией. Он должен был вернуться только на другой день, и наши дачники оставались совсем одни.
Вечером, когда сильно стемнело, всем стало как-то жутко.
Анна Алексеевна особенно внимательно осмотрела, заперты ли двери, а дети долго перешёптывались, пока заснули…
IV
Между тем в корейской фанзе, где жила Маша со своими отцом и матерью, собралась вся семья. Мать Маши варила на низеньком очаге рис к ужину, отец чинил сеть, работник помогал ему, Маша играла в уголку с какими-то чурбашками-куклами, младшие дети спали на полатях у очага.
Вдруг на дворе послышались голоса, дверь распахнулась, и на пороге появились трое хунхузов.
— Гей, женщина, мы пришли ночевать, — сказал старший из них.
Маша взглянула на него и сейчас же узнала изрытое оспою лицо, мелькнувшее давеча в лесу.
Корейцы в руках хунхузов: они страшно боятся грозных разбойников и не смеют их ослушаться. И мать, и отец низко-низко поклонились, сложив на груди руки.
— Мир вам, — сказал кореец, — мы рады разделить с вами всё, что у нас есть.
Китайцы расположились как дома; они сняли свои изорванные халаты и развесили их у огня посушить, так как на дворе шёл дождь; разулись и поставили к очагу свои туфли на высокой войлочной подошве, вынули из-за поясов палочки-вилки и дружно принялись за рис в чашке и за похлёбку из морской капусты. Всё время они пересмеивались, переглядывались, говорили о каком-то деле сегодня ночью…
Маша в страхе жалась в угол, чтобы только они её не приметили. Когда мать замешкалась и не скоро подала огня старшему, закуривавшему трубку, он грубо толкнул её и проворчал:
— Ну, собака, поворачивайся-ка живей…
Самим хозяевам бесцеремонные гости не оставили ни крошки: Маше очень хотелось есть, но она не смела пошевельнуться и с широко раскрытыми глазами молча, неподвижно сидела в своём углу. Ей невольно пришло на мысль, что это рассерженный бог мстит за давешнее посещение в лесу.
Наконец ужин окончился.
Китайцы встали, и старший подошёл к отцу Маши.
— Слушай, — сказал он ему, — ты проведёшь нас на заимку и потом, чтобы дух тьмы проглотил тебя, чтобы глаза твои не видели и уши не слышали — понял? а то — голова с плеч…
Кореец задрожал и припал лицом к земле. Он даже не смел ничего ответить. Маша в страхе прижалась к матери; крупные слёзы покатились у неё из глаз.
— Молчи, не плачь, увидят, — шепнула ей мать побелевшими от страха губами.
Маша замерла, но в голове у неё пронеслась мысль о её новых друзьях. Неужели злые хунхузы убьют и добрую мадаму, и Витю, и Соню? И она больше не увидит их живыми!.. Нет, нет, этого не должно быть…
Девочка быстро, неслышно скользнула из рук матери, проползла под полатями и юркнула за спиною отца в полуотворённую дверь.
Мать хотела окликнуть её, но подумала, что, пожалуй, девочке и лучше спрятаться на дворе, а то ещё хунхузы увидят её слёзы. Ей тоже жалко было добрую мадаму и детей, но перечить хунхузам — вещь немыслимая для корейцев…
Страшные гости, между тем, выкурили ещё по трубке, подняли с земли корейца, вытолкали его за дверь и тихо, осторожно пошли за ним по дороге.
Анна Алексеевна только что стала засыпать, как вдруг кто-то тихо стукнул в окно. Она приподняла голову и увидала за стеклом бледное лицо Маши. Сердце у неё сжалось предчувствием чего-то недоброго. Она быстро соскочила с кровати и открыла окно.
— Маша, что ты?
— Ах, мадама, скорей, скорей беги — хунхузы!.. — проговорила девочка, и слёзы ручьём хлынули у неё из глаз.
— Где? Что такое?
— Беги, беги, они сейчас придут, отец должен дорогу им показывать…
Анна Алексеевна в одну секунду сообразила всю опасность.
— Но куда же нам бежать?
— Маша знает дорогу… тут… внизу… — быстро прошептала Маша, показывая на утёс и тропинку к заливу.
Витя и Соня тоже проснулись и, взглянув на мать, поняли, в чём дело. Витя схватил свой финский нож.
— Мама, я не дам тебя убить, — храбро заявил он, одеваясь и не выпуская ножа из рук.
У Сони дрожали руки и ноги, но она тоже накинула капотик и в туфлях на босу ногу выскочила из окна вслед за Витей.
Опасность придала всем силы: в одну минуту все трое, несмотря на темноту и слякоть, сползли по тропинке вниз вслед за Машей и побежали к заливу. Маша молча указала на ноги: все схватили туфли в руки и вошли в воду. Они шли так минут пять по колено в воде, потом Маша юркнула в чащу кустарника, росшего у самого берега, подала руку Соне и знаком показала, чтобы остальные тоже схватились за руки. Так они шли молча, гуськом; ноги их шлёпали по грязи и скользили, платья цеплялись за сучья, в лицо хлестали мокрые ветки, но маленькая корейка и ночью, в темноте, отлично знала знакомые тропинки — через полчаса она вывела их на большую дорогу и тихо спросила у Анны Алексеевны:
— Ну почта ходи?
Анна Алексеевна невольно удивилась её сообразительности: действительно, самое безопасное место была почтовая станция, находившаяся теперь от них верстах в трёх.
— Да, да… — поспешно отвечала она.
Из предосторожности шли не по самой дороге, а подле, в кустах, хотя теперь уже трудно было хунхузам догнать их.
Дети не шли, а бежали, — Анна Алексеевна едва поспевала за ними. Наконец показался вдали фонарь, и через четверть часа вся семья, измокшая, издрогшая, запыхавшаяся, входила на высокое крыльцо.
Станционный писарь спросонку не разобрал, в чём дело.
— Вам лошадей? — спросил он, с трудом протирая глаза. — Лошадей нет… — но в тот же момент, увидав перед собою полуодетых, бледных, задыхавшихся от усталости людей, он живо проснулся и стоял перед ними молча, разинув от удивления рот и вытаращив глаза. Анна Алексеевна в изнеможении опустилась на стул; ей сделалось дурно…
Прибежала жена писаря, принесла воды; с Соней сделалось что-то вроде истерики, она и плакала, и смеялась, и только один Витя, как настоящий мужчина, выказал полное присутствие духа: он то уговаривал Соню, то мочил виски маме, то отвечал на расспросы столпившихся хозяев и ямщиков. Когда наконец всё поуспокоилось, хватились Маши, но её и след простыл.
Когда Маша увидала, что её любимцы спасены, она вдруг сразу поняла, что она сделала: а что если хунхузы отомстят её отцу? Ведь они поймут, что кто-нибудь из семьи их предал…
Сгоряча эта мысль ей не приходила раньше в голову, но теперь она ясно сознавала, что надо скорее бежать назад, домой, сказать всё своим, предупредить их… И она помчалась обратно, по кратчайшему пути, через лес, через болото, скорей, скорей…
V
Тревожная ночь прошла. Настало утро яркое, солнечное, радостное.
К почтовому двору бойко подкатила знакомая детям тележка, запряжённая Серым, и из неё выполз Александр.
Дети выбежали на крыльцо.
— Ага, вот, ведь, так я и думал! — ухмыляясь во весь рот, проговорил Александр. — Думаю: куда же им деться, как не на почту… А оно так и есть…

