Кодекс мужской чести

– Но я же люблю тебя! – это вырвалось у неё как отчаянный лепет, последняя карта из колоды.

Я наконец повернулся к ней, взяв чемодан в руку. Вес его был удивительно приятен.

– Нет, Анжелика. Ты не любишь меня. Ты любишь процесс. Ты любишь саму игру на моих нервах, на моих принципах. А я объявляю её завершённой. Без победителя. Только вышедший из-за стола.

Я вышел из квартиры, не оглянувшись. Дверь закрылась за мной с мягким щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Я вспомнил, как когда-то, возвращаясь к ней, я слышал этот щелчок изнутри и чувствовал, как захлопывается клетка. Теперь он звучал снаружи. В подъезде пахло старым деревом и тишиной. А на улице – ночной прохладой, бетоном и свободой. Настоящей, не из книг.

Последнюю мою женщину звали Анжелика. Она была моим самым дорогим и самым бесполезным уроком. Она доказала мне, что самая хитрая ловушка – это та, которую ты с таким умом строил для кого-то другого, а в итоге сам в неё угодил, приняв клетку за поле брани.

Теперь я курю на балконе своей новой, пустой и поэтому безграничной, квартиры. Смотрю на тёмные, спящие окна напротив и не гадаю, что за ними. Моя история теперь здесь, в этой тишине, и мне её достаточно. Я жду утра. Ровного, простого, своего. Без сюрпризов и ураганов.

Пора перестать писать книги о том, как не играть по чужим правилам. Пора, наконец, начать жить. По своим. Единственным правилам, которые теперь имеют для меня значение: правила тишины, простоты и незыблемого, костяного собственного достоинства. Оно не кричит о себе. Оно просто молчит и выбирает, с кем говорить.

Глава 31. Два «хочу»

Её звали Анжелика. Имя, обещавшее лёгкость ангела, но оказавшееся тяжёлым и колючим, как старые латы. Мы сошлись быстро – ярко, как пожар в сухом лесу. Она была той самой грозой, что вспыхивает ослепительной молнией, и ты забываешь, что вслед за ней обычно приходит разрушение.

Меня зовут Семён Павлинцев. Простое, русское, корневое имя. Рядом с её вычурной Анжеликой я чувствовал себя словно гранитный валун – неуклюжий, но прочный. Сначала я носил её на руках, восхищался её вспышками страсти, её неожиданной нежностью. Она умела очаровывать, когда хотела. И я, как дурак, верил, что эта легкость – её истинная суть. А потом стали проявляться ржавые края её доспехов.

Всё началось с малого. С требований отменить деловые переговоры, потому что ей «одиноко и грустно». С обид, когда я, задержавшись на стройке, купил не те розы – не те, что она видела в журнале. Я списывал это на её ранимость, на бурный темперамент, на ту самую «сложность», которой она так кичилась.

Но аппетит, как известно, приходит во время еды.

Помню тот вечер в кафе с зеркальными стенами. Мы пили кофе, и она, играя длинными, накладными ресницами, положила на столик свою ладонь. На ладони лежал её телефон, модель двухлетней давности.

– Сём, взгляни, он уже совсем древний. У всех девушек в моём инстаграме новейшие модели, а я будто с позапрошлого века.

– Аппарат исправен, – пожал я плечами, отодвигая пустую чашку. – Звонит, фотографирует. В чём проблема?

– Я хочу новый. Тот, с надкушенным фруктом. Белый.

Я помолчал, мысленно прикидывая сумму. Не запредельная, но и не та, чтобы тратить её на прихоть. Деньги я зарабатывал тяжело, ковшом экскаватора и чертежами, они пахли соляркой и потом. Для меня они имели вес.

– Нет, – произнёс я ровно, глядя ей прямо в глаза. – Покупать не буду. Он тебе объективно не нужен.

Её глаза, томные и влажные мгновение назад, стали сухими и острыми, как осколки стекла.

– Ты что, охренел? – она выдохнула это шёпотом, но каждый слог впивался в кожу как игла. – Это просто телефон! Если ты меня любишь, ты должен хотеть меня радовать!

Это был первый пробный штурм. Первая попытка проломить мой отказ, подменив логику манипуляцией. Я тогда спасовал. Не нашлось нужных слов. Откупился ужином в пафосном ресторане на крыше, где она, сияя, делала селфи. Конфликт был заглажен, но внутри меня осел холодный, тяжёлый осадок. Ощущение, что я пошёл против себя. И этот осадок был вернее любой интуиции.

Настоящая битва разгорелась позже, в моей квартире. Вечер, за окном темнота, мы сидели на широком диване. Разговор плавно перетёк в интимную сферу. Сначала это были намёки, игры. Потом её фантазии стали принимать чёткие, жёсткие очертания. Она говорила о практиках, которые были мне не просто не близки – они вызывали глубинное, физиологическое отторжение. От чего сжимаются кулаки и холодеет спина.

Я слушал, и во мне нарастала тихая ярость. Не из-за её желаний – у каждого свои. А из-за того, как она их преподносила. Как будто это была не просьба, а новая норма, которую умный мужчина должен принять с восторгом.

– Нет, – отрезал я, когда она замолчала, ожидая моего восхищения. – Мне это неинтересно. Не моё.

Она не стала уговаривать. Она пошла в атаку, сменив томность на презрительную агрессию.

– Ну что ты как мальчишка несмышлёный? – её голос стал низким, сиплым, будто наждак по металлу. – Если мы пара, ты должен стараться мне угождать. Или ты не мужчина? Будь гибче, раз уж мы вместе.

В тот миг во мне что-то сломалось. Не любовь – её уже почти не оставалось. Сломалась последняя иллюзия, что мы можем договориться. Щёлкнул не выключатель, а предохранитель. Я увидел перед собой не женщину, а противника, который грубо и нагло перешагнул через последнюю черту. Через моё право говорить «нет» в самом сокровенном.

Я медленно поднялся с дивана. Не для того, чтобы запугать. Чтобы быть на одном уровне. Посмотрел на неё не влюблёнными глазами, а холодным, оценивающим взглядом, каким смотрю на недобросовестного подрядчика.

– Ты сейчас ведёшь себя абсолютно неуважительно, – сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово было как гвоздь. – Я не обсуждаю и не делаю то, что мне противно. Никогда. И объяснять, почему, не намерен.

– Да что ты строишь из себя неприступную крепость? – она фыркнула, но в её глазах промелькнула искра неуверенности. Она почуяла, что рычаг давления сломался в её руках. – Это просто новые ощущения! Если любишь, ты обязан попробовать!

– Обязан? – я перебил её, и моё слово повисло в воздухе тяжёлым молотом. – Я никому и ничего не обязан. Особенно в этом. Твои слова означают только одно – мы абсолютно разные люди. Если для тебя это важно – ищи другого.

Она онемела. Она ждала уговоров, спора, моих попыток оправдаться, моей вины. Она была готова к торгу, где моё «нет» – лишь начальная позиция для сделки. Но я закрыл лавочку. Без эмоций. Как бухгалтер, подводящий чёрту под убыточным проектом.

– То есть как? – прошипела она, и в её шипении был уже страх. Страх потерять контроль. – Из-за такой ерунды ты готов разрушить всё?

– Это не ерунда, – ответил я, не повышая голоса. – Это мои границы. Они не для обсуждения. Их либо уважают, либо за них выставляют. Ты выбрала не уважать. Значит, путь свободен.

Любовь – это не долговая расписка. Не обязанность выполнять капризы. Это когда два «хочу» встречаются добровольно, без давления и шантажа. Когда одно «хочу» начинает давить на другое, пытаясь его сломать, – это не отношения. Это окопная война. А я воевать со своей женщиной не собирался. Не для того строил свою жизнь.

Она ушла, хлопнув дверью так, что задребезжала посуда в серванте. В квартире воцарилась густая, полная тишина. Я подошёл к окну, распахнул форточку. С улицы потянуло свежим ночным воздухом, пахнущим асфальтом и сиренью. Небо было чистым, безоблачным, усеянным звёздами.

Никакой вины. Никакой тоски. Только странная, непривычная лёгкость, будто с плеч свалилась тяжеленная балка, которую я тащил, сам того не замечая. И железная уверенность в своей правоте. Не в том, что я хороший, а она плохая. А в том, что я остался собой. Не согнулся.

Я понял тогда простую, суровую мужскую истину. Нужна не та, для кого ты – источник благ или покорный исполнитель. Нужна та, для кого важен ты сам. Со своим кодексом, со своими границами из гранита. А всё остальное – просто мишура, шум и треск, который стихает, когда захлопнешь дверь.

И тишина после этого – она дорогого стоит.

Глава 32. Два одиночества

Ей было сорок четыре, и она составила чёткое техническое задание для мужчины. Не на словах – на уровне подсознательных фильтров, через которые она пропускала любого нового человека. Два брака научили её: пошлые стихи под луной неизбежно превращаются в немытую тарелку в раковине и вздох: «Ну когда же ты уже родишь?» Она больше не собиралась быть ни чьей матерью, ни сиделкой, ни бесплатной психоаналитичкой в обмен на скучное совместное проживание.

Ей не нужен был проект по перевоспитанию или спасению. Нужен был союзник. На её условиях. Жёстких, как контракт.

Поэтому её выбор пал на Семёна Павлинцева. Разница в четырнадцать лет её не смутила – она видела в его глазах именно то, что искала. Не голодное любопытство к «зрелой женщине», не вызов, не желание удивить. В его взгляде была усталая, спокойная прямота. Он смотрел на неё как на равную – не как на цель, а как на возможного партнёра по сделке, условия которой ему изначально понятны.

Их первая встреча прошла без реверансов. Он пришёл, принёс не цветы, а хорошее армянское вино, которое они оба ценили. Говорили о Стругацких и Довлатове, о том, почему ненавидят один и тот же популярный блюзовый альбом. Никаких расспросов о прошлых браках, никаких заигрываний с будущим. Потом была постель. Не романтическое соединение душ, а точная, почти хирургическая работа тел, где каждый знал, чего хочет, и умел этого добиться. Именно так, как ей и было нужно.

Они встроились в бесшумный, отлаженный ритм. Два, реже три раза в неделю, ближе к полуночи. Никаких звонков среди дня с вопросом «что делаешь?», никаких детских голосовых сообщений. Он звонил за час: «Я свободен». Она отвечала: «Приходи» или «Сегодня нет». Если дверь оставалась закрытой, он разворачивался и уходил, не требуя объяснений по смс. Ни ревности, ни драм, ни проверок. Чистая физиология, интеллектуальный резонанс и железное уважение к границам другого.

После секса они могли лежать в тишине, курить на её балконе на двадцать втором этаже, наблюдать, как гаснут окна в спящем городе. Обсуждали не себя, а мир: абсурдность нового фильма Климова, глупую статью в журнале, циничную байку с его стройки. Он никогда не задерживался до рассвета. Не пытался остаться «на кофе», не спрашивал взглядом, не хочет ли она, чтобы он обнял её перед сном. Ровно в три он вставал, одевался с выверенной, почти армейской эффективностью. Его твёрдое «До встречи, Анжелика» у двери звучало для неё честнее всех любовных клятв, которые она слышала раньше.

Она ценила эту ясность. Его необъявленную, но неуклонную позицию. Он пришёл не за любовью или бытом. Он пришёл к ней – конкретной, сложной, сформированной – такой, какая она есть. И давал ей ровно то, что ей было нужно, требуя взамен того же.

Одной глубокой ночью, стоя на том же балконе и следя, как его силуэт пересекает двор, чтобы сесть в свой внедорожник, она осознала совершенство этой конструкции. Он не обернулся на её окно. Машина завелась с первого раза и растворилась в потоке ночных фар. Никакой липкости. Никаких обязательств, выдавливаемых по капле. Просто два замкнутых контура, которые на время смыкаются, обмениваясь теплом и энергией, не пытаясь перестроить внутреннюю схему друг друга.

Она потушила окурок о холодный бетон парапета. Лёгкая улыбка тронула её губы. Идеальная сделка. Впервые в жизни – абсолютно честная.

Глава 33. Скала

Телефон лежал на верстаке, будто осколок брони. Не прибор, а свидетель. Экран светился тускло, выжигая сетчатку короткой, отточенной фразой: «Не хочу с тобой встречаться. Ты предал маму.»

Воздух в гараже, пахнущий металлом, машинным маслом и старостью, внезапно загустел. Семён услышал, как с хрустом сжались его собственные лёгкие. Ладонь сама сомкнулась вокруг аппарата – медленно, с нечеловеческим давлением. Боль, острая и ясная, пронзила кисть от костяшек до запястья. Хорошая боль. Якорь в реальности, чтобы не сорваться в тот красный туман, что уже клубился на периферии зрения.

Первой мыслью была не мысль, а чистейший инстинкт хищника. Разорвать. Взять этот телефон, сесть в машину, врезаться в её тихую, нарядную реальность и вывалить к её ногам всю правду-грязь, которую она так тщательно присыпала блёстками лжи. Привести факты, как сметные документы: вот её «подруги», чьи номера он проверял по счётчикам; вот её унизительные шутки про его «занудство», которые сын ловил краем уха; вот её тихий саботаж любого его правила, любой его попытки быть отцом. Предал? Это она методично, будто разбирая сложный механизм на бесполезные винтики, предавала саму идею их семьи, пока он заливал её фундамент своим потом, своей усталостью, молчаливым согласием на её условия.

Гнев поднялся по пищеводу горячей, едкой волной. Он уже видел, как задрожит её накрашенная нижняя губа, как побелеют от страха кутикулы на её идеальных ногтях. Услышал бы свой собственный голос – низкий, ровный, лишённый всякой милости, – рубящий её оправдания, как гильотина.

Но палец, наведённый на её иконку в списке контактов, завис в миллиметре от стекла. И в этой точке равновесия, между разрушением и контролем, он услышал не голос психолога, а свой собственный внутренний бас, до которого ему пришлось дорасти через боль и унижения: «Куда бьешь, Павлинцев? В мишень или в щит?»

Он с силой отставил телефон, будто отшвырнул раскалённый шлак. Закрыл глаза. Перед ним не было лица сына. Перед ним была схема. Тактическая карта. Его двенадцатилетний Максим – не союзник и не предатель. Он – нейтральная территория, город под осадой. С одной стороны – его мать. Её оружие не кулаки, а слезы, обиды, ледяное молчание и ядовитые фразы, вкрапленные в быт: «твой отец всегда был эгоистом», «он нас бросил». С другой стороны – он сам. Справедливый. Правый. Обескровленный. И смертельно опасный для сына в этой своей правоте. Потому что каждый его аргумент, каждый факт, брошенный в ответ, – это не победа. Это очередной разрывной снаряд, падающий на ту самую нейтральную территорию. На душу ребёнка.

«Нет, – выдохнул он в тишину гаража. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. – Так не воюют. Так проигрывают».

Он не полез за статьёй психолога. Он подошёл к верстаку, к незаконченной модели парусного корабля, которую начал клеить для Максима ещё год назад. Взял в руки кисть, банку лака. Механические, отточенные движения: макание, снятие излишков, плавный проводок по деревянной обшивке. В этой монотонной работе гнев оседал, как муть в стакане. Оставалась только суть задачи. Не эмоциональная, а инженерная. Как удержать связь? Как передать сигнал через глушилку враждебного эфира?

Ответ пришёл не как озарение, а как единственно возможный вывод из всех вводных. Быть константой. Не звать на свою сторону. Быть самой стороной. Непротиворечивой, предсказуемой, открытой.

На следующее утро он записал голосовое. Не думал о формулировках. Думал о тоне. Он должен был быть, как поверхность этого лака под лампой: ровной, твёрдой, не несущей в себе никаких сколов обиды.

– Макс. Это папа. – Пауза, в которую он вложил всё, что нельзя было сказать словами. – Я здесь. Всегда. Жду.

Он нажал «отправить» и выключил телефон. Не для драмы. Для дисциплины. Чтобы не смотреть на экран каждые пять минут, выискивая признаки жизни. Чтобы не дать себе шанса на отчаяние или новую вспышку гнева.

Ответа не было. Неделю. Две. Тишина была оглушительной. Но внутри Семёна больше не бушевало море. Там выросла скала. Он понял, что его мужская позиция – это не штурмовой клинок. Это крепостная стена. Её не берут с наскока. Её не поколебать словами. Она просто стоит. Не для войны, а для защиты того, что за ней. Даже если то, что должно быть защищено, сейчас само обстреливает её камнями непонимания.

Сила – это не в том, чтобы заставить сына прийти. Сила – в том, чтобы каждый день быть готовым его принять. Несмотря ни на что. Это и есть та самая, единственно верная позиция. Не атакующая. Не обороняющаяся. Существующая.

И однажды, возможно, сын, устав от театра теней, подойдёт к этой стене, потрогает ладонью холодный, но прочный камень и поймёт: вот он. Отец. Не сломался. Не ушёл. Ждёт. Это и будет главной победой. Победой не над матерью, а над хаосом. Над той слабостью, что маскируется под силу. И Семён был готов ждать этой победы столько, сколько потребуется. Потому что мужчина воюет не с женщиной и не с ребёнком. Он воюет с беспорядком. И его главное оружие в этой войне – порядок в собственной душе.

Глава 34. Самоуважение

Шоссе было чёрным и мокрым, отблески фар расплывались в стеклянной мгле. Я сидел за рулём, чувствуя, как затылок наливается свинцовой усталостью. Стиснутые зубы слегка ныли. Всё это мне осточертело.

– Ты просто поспишь пару часов, а потом сменишь меня, – проговорила Анжелика, уютно устроившись в кресле пассажира и укутываясь в свой мягкий плед.

– Я не собираюсь спать, – буркнул я, не отрывая взгляда от дороги. – Я вообще не собирался никуда ехать сегодня.

– Ну ты же вписался! – она сделала большие, круглые глаза, в которых читалось неподдельное удивление, будто я только что нарушил нерушимую клятву.

Я медленно повернул к ней голову, давая ей прочувствовать тяжесть моего взгляда.

– Вписался? – я произнёс это слово с отчётливой, холодной интонацией. – Я сказал ровно следующее: «Если будет моя машина и я буду в городе, я могу тебя подбросить». Это не значит «да», Анжелика. Это значит «возможно». А это не одно и то же. Я не собирался тащиться ночью через всю область.

– Но я думала, что мы договорились… – в её голосе зазвенел знакомый, виноватый оттенок.

– Вот в этом и заключается корень проблемы. Ты думала. А я – действую. Или не действую, если не давал прямого слова.

Машину швыряло на колдобинах, дворники с надрывом зачищали стекло. Анжелика театрально надула губы и уткнулась в телефон, демонстративно показывая, что разговор окончен.

Я не стал его продолжать. Меня тошнило от этой игры. От полутонов, от намёков, от её привычки перекраивать мои слова под свои нужды. Так было всегда – с той самой минуты, как мы познакомились в той душной мастерской на краю города. Она тогда реставрировала какую-то безликую картину, а я искал хозяина для сломанного станка отца. Глаза её горели азартом, пальцы были в краске. Она говорила о высоком, о вечном, о свободе. Я тогда подумал – сильная. Ошибся. Сила её была в умении обволакивать, впутывать, а потом с лёгкостью перекладывать груз на чужие плечи. Я был для неё не мужчиной, а инструментом. Удобным, молчаливым Семёном Павлинцевым, который всегда «впишется». Который завезёт, заберёт, починит, оплатит, выслушает и никогда не предъявит счёт. Ведь это же «мелочи», «пустяки». А я всё копил. Молча. Думал, что терпение – это достоинство. Что рано или поздно она увидит во мне не функцию, а человека. Глупость.

Машину снова дёрнуло в яме, и я резко, но чётко свернул на обочину. Грунт хрустнул под колёсами. Я заглушил двигатель, и в салоне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только шипением проходящих мимо фур.

– Всё, – сказал я ровным, стальным голосом.

Она подняла на меня взгляд, уже без обиды, с зарождающейся тревогой.

– Что – всё?

– Либо ты сейчас садишься за руль и везешь нас дальше, либо вылезаешь и ловишь попутку. Выбор за тобой.

– Семён, ты с ума сошёл?! Здесь глухомань! Ночь! – её голос сорвался на визгливую ноту.

Я повернулся к ней всем корпусом. Спина болела, в висках стучало, но в голове была кристальная ясность.

– Нет, – отрезал я. – Я абсолютно вменяем. Я просто понял одну простую вещь. Если мужчина вписывается во что-то – он делает это на все сто. Без нытья, без намёков, без перекладывания своей ноши на чужие плечи. Без этих вечных «ну ты же согласился», «ну подумаешь», «ну чуть-чуть». А если он не готов – он должен сказать твёрдое «нет» сразу, не мучая ни себя, ни других. Я не был готов. Но ошибся, проявил слабину. Исправляю это.

Она смотрела на меня не как на психа, а скорее как на незнакомого, очень опасного человека. В её глазах читался ужас от столкновения с непоколебимой, жёсткой правдой, которую она не хотела признавать. В них мелькало и другое – растерянность. Она привыкла к мягкому, уступчивому Семёну. Тому, кто в прошлый раз простоял пол ночи под её окнами, потому что ей было «грустно». Кто вёл машину пятьсот километров, пока она спала, потому что ей «нужно было отдохнуть перед важной встречей». Этот новый, холодный и негнущийся человек был ей незнаком. И страшен.

– Ты… ты не можешь так, – прошептала она, но в её голосе уже не было уверенности, только пустота.

– Могу. И делаю. Уважение начинается с себя, Анжелика. А я себе давно перестал нравиться. Размазнёй стал. Тобой созданной. Всё.

– Выбирай, – повторил я, положив руки на колени. В моей позе не было ни злобы, ни напряжения. Только решимость, выкованная из многомесячной усталости и горького прозрения.

Она молча, с дрожащими руками, схватила свою сумку, отщёлкнула замок двери и вышла на обочину. Дверь захлопнулась с финальным, оглушительным грохотом. Он отозвался в моей груди не болью, а освобождением.

Я не смотрел ей вслед в зеркало. Не думал о том, как она там, одна в ночи. Это был её выбор – не сесть за руль, не взять на себя ответственность. Её амбиции всегда заканчивались там, где начиналась рутина и тяжёлая работа. Я глубоко вздохнул, вдохнул тишину и одиночество. Они пахли не страхом, а свободой. Чистотой. Завёл двигатель, включил передачу и тронулся с места. Один.

Стекло передо мной было чистым. Дорога – прямой и чёрной лентой, уходящей в темноту. Иногда лучший способ сохранить себе нервы и самоуважение – это не ждать милости от других, а сразу послать к чёрту всё, что тебя тяготит. Перестать быть удобным. Стать собой. И ехать вперёд. Одному, но с чистой совестью и прямым позвоночником. Это и есть та самая, единственно возможная мужская позиция. Не та, что доказывается кулаками, а та, что живёт внутри. Негнущаяся. Стальная. Моя.

Глава 35. Моя женщина

Она разбила чашку. Обычную, керамическую, с глупым логотипом какого-то фестиваля, которую мы купили просто так, за компанию, в том самом городе у моря, где пахло жареными мидиями и солью. Там, где её смех звенел выше чаек, и она сказала, держа меня за руку: «Здесь время остановилось, Сём. Давай останемся».

Но время не остановилось. Оно шло, тяжёлое и безжалостное, семь лет.

– Всё… – её голос дрогнул, глаза сразу стали мокрыми, предательски блестя. – Всё, вот и всё, это знак, это конец. Мы кончились.

Я вздохнул, опустился на корточки, начал собирать осколки. Керамика была холодной и острой, как некоторые её слова по ночам. В ладонях оставалась мелкая белая пыль, след разрушения.

– Ничего страшного, просто чашка.

– Нет, не просто! – она резко дернула головой, темные волосы прилипли к влажным щекам. – Ты не понимаешь! Это символ! Всё разбивается, всё… мы разбиваемся… Я всё ломаю!

Это была правда. Но не вся. Она ломала вещи, планы, настроения. Я же ломал себя. Каждый раз, когда хотел ответить резкостью, уйти, хлопнув дверью, дать волю гневу. Я ломал этот порыв внутри, как сейчас ломал в кулаке тонкий осколок, чтобы он не порезал мусорный пакет. Превращал в безопасную крошку.

Я протянул руку, чтобы прикоснуться к её плечу, но она отпрянула, как от удара.

– Не трогай меня! Ты не понимаешь, ты никогда не поймёшь! Ты всегда такой… цельный, каменный! Тебя не разобьёшь!

Каменный. Да. Камень формируется под давлением, веками. Мои семь лет были веками. Под давлением её чёрных меланхолий, внезапных уходов в себя, болезненных вспышек, после которых она смотрела на меня глазами затравленного зверька, ожидая удара. Удара, который никогда не приходил. Потому что я не судья. Я – стена. Её стена.

Я понимал. Куда лучше, чем она могла предположить. Я не просто любил её. Я нёс за неё ответственность. Тот, кто сильнее, берёт на себя ношу слабого. Не из жалости. Из справедливости. Из закона мужской чести, которому меня научил отец, глядя сурово и прямо: «За женщину, которую позвал к себе в жизнь, отвечаешь головой, Семён. За её слёзы, за её ошибки, за её душу. Понял?» Я кивал тогда, не понимая. Теперь понимал.

Я помнил каждую такую бурю за эти годы. Помнил разбитый смартфон о плитку в прихожей, когда ей показалось, что я слишком долго разговаривал с коллегой. Помнил сорванный с петель шкаф, который я молча вешал обратно, пока она спала под таблетками. Помнил тихие ночи, когда она лежала, уставшая от собственных эмоций, и я сидел рядом, просто держа её руку, зная, что любое слово – как спичка в пороховом погребе. Я был её молчаливым часовым в войне с её же демонами.

И да, я помнил светлые дни. Их было больше. Когда она пела на кухне, когда писала картины, увлечённая и счастливая, когда её ум сверкал на наших друзей остроумными шутками. Я держался за эти дни, как за якоря. Но я никогда не обманывался. Я знал, что за штилем последует шторм. Знал железной, непоколебимой мужской уверенностью, что так будет всегда. Не потому, что я святой или терпила. Терпеть можно что-то временное. Это было постоянное. Часть пейзажа. Часть неё.