Кодекс мужской чести

– А если ей и вправду просто нужно поговорить? – голос Семёна был ровным, как поверхность озера в безветрие.

– Брось, – отрезал Артём. – Женщины «просто поговорить» не умеют. Это манёвр. Разведка. Она проверяет твои границы. Твоя задача – показать, что границы на замке, а ключ ты не отдал. Будь жёстким. Без сантиментов. Тогда, возможно, она и вернётся на твоих условиях.

Семён допил остатки виски. Горький привкус был знакомым, почти родным. Он поставил стакан на стойку, чётким, отработанным движением поправил складку на рубашке.

– Ладно. Пойду.

Кафе у реки было тем самым местом, где когда-то зарождалось их «мы». Теперь оно казалось музеем их прошлого. Она сидела у окна, и первое, что он уловил, – не красоту, а напряжение в её плечах, в том, как она сжала в руках чашку. Улыбка была натянутой, глаза бегали. Красота её потускнела, словно покрылась тонким слоем пыли.

– Привет, Сёма, – голос её сорвался на полуслове.

– Анжелика, – кивнул он, садясь. Дистанция между ними была физической и сразу установленной. Он не предлагал помощи с её лёгким пальто. Занял позицию.

Она заговорила о мелочах, суетливо, бессвязно. О ремонте на набережной, о подорожавшем кофе, о фильме, который она смотрела. Он слушал, отсекая информационный шум. Его сознание, тренированное выделять главное в потоке данных, уловило суть: за этим потоком слов скрывалась паника. Не игра, не кокетство, а чистый, неконтролируемый страх.

Она коснулась его руки. Пальцы её были ледяными и чуть дрожали.

– Я скучала, – прошептала она, и в этих словах не было ни капли надежды, только полное поражение.

В этот миг он увидел всё. Не ту Анжелику, что ушла с высоко поднятой головой, а ту, что сейчас сидела перед ним – сломанную, запутавшуюся. Увидел синяк, старательно скрытый тональным кремом на скуле. Уловил в её движениях осторожность человека, который боится резкого звука. И его холодный, беспощадный анализ завершился выводом. Это не было свиданием. Это было дезертирство с поля боя, на котором она проиграла.

Он не позволял себе жалости. Жалость размягчает, делает уязвимым. Вместо этого он включил режим действий. Режим решения проблемы.

– Анжелика, – его голос прозвучал с такой чёткой, командной интонацией, что она вздрогнула и подняла на него глаза. – Прекрати. Ты не за тем пришла, чтобы говорить о погоде. Отвечай прямо. Он тебя бьёт?

Прямой вопрос, как удар тарана, снёс последние заслоны. Она закрыла лицо руками, и тихие рыдания стали её ответом. Мундштук её собственной яркой жизни вонзился ей в глотку.

Внутри Семёна что-то кристаллизовалось. Любая неопределённость была устранена. Перед ним не стоял выбор «простить или отомстить». Перед ним стояла задача. Слабое звено под защиту. Угроза – к нейтрализации. Его мир был миром чётких алгоритмов.

Он поднялся, его движения были лишены всякой театральности. Он рассчитал всё: её состояние, необходимые действия, дальнейшие шаги. Взяв её пальто, он не помог ей одеться, а протянул, дав ей сделать это самой. Не позволив ей окончательно превратиться в беспомощную жертву.

– Всё, хватит. Поехали ко мне. Выть будешь в безопасном месте. Завтра разберёмся.

Она уснула в его постели, но он даже не приблизился к кровати. Он сидел в кресле в гостиной, в темноте, курил, глядя в окно. В его голове строились планы. Завтра нужно будет получить у неё все данные: адрес, имя, привычки этого человека. Потом – звонок юристу. Возможно, официальное заявление. Он не был головорезом, он был системой. И система должна была работать без сбоев, на холодной логике, а не на кипящей крови.

Артём звонил ему через час, голос его был хриплым от пива и уверенности:

– Ну что, герой? Всё по плану? Помни, сейчас главное – не размякнуть. Держи дистанцию, но пользуйся моментом. Она же теперь твоя должница по полной программе.

Семён слушал, глядя на тлеющий кончик сигареты.

– Ты не прав, Артём, – сказал он спокойно. – Она не трофей. Она – задача. А задачу либо решают, либо закрывают. Эмоции – помеха.

– Да брось ты свои принципы! – засмеялся друг. – Какая разница? Результат-то один.

– Разница, – отрезал Семён. – В том, кто я после этого. Самец, который воспользовался моментом? Или человек, который поступил по совести и закону? Мне моё лицо в зеркале дороже мимолётной сладости реванша.

Он положил трубку. Сила не в том, чтобы сломать того, кто слабее. Сила – в том, чтобы сдержать себя, когда это так просто. В том, чтобы превратить личную боль в холодную, профессиональную работу. В том, чтобы защитить не потому, что это «твоя» женщина, а потому, что это – человек, и это правильно. Так гласил его кодекс. Тот самый, который она предала.

Его месть была иной. Она заключалась в том, чтобы остаться тем самым гранитом, о который она когда-то споткнулась. Неподвижным, непоколебимым, принципиальным. Он не унизил её, опустив до уровня вещи. Он, наоборот, поднял её до уровня человека, которому оказывают помощь, – строго, без сантиментов, по инструкции. В этом был высший акт его мужской воли. В этом была его жёсткость, которую никто, даже она, не смог сломить.

Он затушил сигарету. Завтра будет трудный день. Будет много слов, бумаг, возможно, неприятных встреч. Но сегодня он выиграл главное сражение – с самим собой. Он не стал зверем. Он остался человеком. А это – единственная победа, которая имела для него значение.

Глава 20. Три часа херни

Конец дня. Я сижу на холодной каменной лавке у фонтана, курю и тупо смотрю, как вода бьет вверх и падает обратно. Цикл. Бесполезный и бесконечный. Ровно его отражение – последние три часа моей жизни.

Три ебучих часа я шлялся по центру в полном одиночестве, потому что у неё «спонтанно захотелось побыть одной». Ну да, конечно. Просто проснулась утром, потянулась к телефону, и такая: «Сёма, я сегодня сама погуляю, хорошо? Легко и ни о чём не думая. Ты же не против?» А что я должен был сказать? «Нет, против»? Это бы её не остановило. Лишь дало бы повод для скучного спора, где я в итоге оказался бы виноват – ревнивый, контролирующий, не дающий свободы.

Меня зовут Семён Павлинцев. Мне тридцать семь. Я не ною и не устраиваю истерик. Я либо принимаю правила, либо выхожу из игры. Но я терпеть не могу, когда правила меняют посреди партии, да еще и не удосуживаются сообщить.

С Анжеликой все было ясно с самого начала, полгода назад. Я сказал прямо, глядя в её смеющиеся, чуть дерзкие глаза: я не играю в прятки. Не вожусь с намёками. Говоришь, что думаешь. Делаешь, что сказала. Не хочешь – не обещай. Не можешь – предупреди. Это не жёсткость. Это порядок. Без него всё – отношения, дела, жизнь – рассыпается в пыль и нервотрёпку. Она тогда кивнула, обняла меня за шею и сказала: «Какой ты у меня принципиальный. Мне это нравится». Я поверил. Видимо, зря.

Она была яркой. Не просто красивой, а со щелчком. С тем огнём внутри, который чувствуется по взгляду, по осанке, по тому, как она заходила в комнату. Та, что не отводит глаз в сложном разговоре. Я ценю силу. Но я-то знаю, что настоящая сила – это не импульс, не порыв. Это ответственность. За свои слова. За свои поступки. За тех, кого пустил в своё пространство.

А сегодня утром – этот щелчок прозвучал иначе. Быстрая, чуть дежурная улыбка, сухой поцелуй в щёку, будто в штамп ставит. И слова, брошенные на ходу, уже из прихожей: «Я сегодня сама. Не звони, хорошо? Я сама позвоню». И ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком замка. И наступила та самая тишина, в которой ясно слышно каждую фальшивую ноту, прозвучавшую до этого.

Я не звонил. Не писал. Это было бы унизительно – выпрашивать explanations, которые она должна была дать сама. Я вышел из дома и пошёл куда глаза глядят. Прошёл по набережной, наблюдая за снующими людьми. Зашёл в гараж, проверил дела у ребят, поковырялся в двигателе старой «Волги» – металл и масло, вещи простые и честные. Зашёл в спортзал, отработал грушу до седьмого пота, пока мышцы не горели, а в голове не стало пусто и ясно. Потом просто ходил. Без цели. Город шумел вокруг, а я был внутри стеклянного колпака этой тишины – её тишины. Ждал. Не её даже, а простой человеческой decency, элементарного уважения: «Задержусь», «Всё в порядке», «Скоро буду». Ничего.

Вот и выходит мое главное, выстраданное правило: не хочешь херни – не делай херни. Не провоцируй её. Не создавай ситуаций, где тебя могут понять превратно. А если уж натворил – не прячь голову в песок. Будь мужчиной, смотри в глаза и будь готов отвечать. Получать по полной. По-другому я не умею и не хочу.

Я затягиваюсь, смотрю на часы. Опять три часа. Ровно столько прошло с её ухода. Цикл замкнулся.

Слышу быстрые, знакомые шаги по брусчатке. Узнаю их, даже не обернувшись. Лёгкий, энергичный подход.

– Сёма! – её голос звучит чуть взволнованно, но в целом бодро, даже празднично. – Боже, прости, что так вышло! Представляешь, случайно встретила Ленку, мы не виделись сто лет! Заговорились, потом пошли смотреть туфельки, я совсем забыла про время! Ты не представляешь, какие она мне историю рассказала!

Она останавливается передо мной, запыхавшаяся, с двумя дорогими пакетами в руках. Щёки раскраснены, глаза горят азартом рассказчицы. Она считывает сцену: она – прелестная проказница, немного виноватая, я – немного сердитый, но в глубине души обрадованный её возвращением мужчина. Она ждёт, что я улыбнусь, встану, обниму. Скажу: «Ну ладно, проказница. Главное, что вернулась».

Я медленно выдыхаю дым. Поднимаю на неё глаза. Не встаю. Молчу. Просто смотрю. Она сначала улыбается, потом улыбка медленно сползает с её лица, как маска. Она чувствует молчание. Оно давит на неё, физически.

– Ну чего ты молчишь? Я же извинилась. Честное слово, не специально. Мы просто заторчали в магазине…

– Три часа, Анжелика, – говорю я ровным, низким, абсолютно спокойным голосом. В нём нет ни гнева, ни укора. Только констатация. Эмоции сейчас – это слабость, а слабость – это крючок, за который она сможет зацепиться. – Ты исчезла на три часа без единого слова. Не «встретила подругу», не «задерживаюсь на полчаса». Полное молчание. Я здесь не для того, чтобы быть зрителем в твоём импровизированном спектакле.

– Но я же не на работе, Семён! Я не обязана отчитываться за каждый свой шаг! – в её голосе прорываются нотки уже настоящей, детской обиды. Она подготовила сценарий мелодрамы, а я предложил ей сухой протокол.

– Абсолютно верно. Не обязана, – киваю я. – И я не обязан этого принимать. Не обязан сидеть на лавке, как пёс на привязи, и гадать, что это была за «спонтанность». Ты сделала чёткий выбор. Выбрала свой день без меня. Без предупреждения, без объяснений. Что ж, твоё право.

Я встаю. Медленно, чтобы каждое движение было веско. Сбрасываю окурок на плитку и гашу его каблуком. Не со злости. Ритуал. Постановка точки.

– Ты делаешь херню – происходит херня. Вот и вся философия. Ты решила, что три часа моих ожиданий и твоего молчания – это ерунда. Для меня – нет. Это система. Ты её нарушила. Нарушишь и снова. А я не собираюсь жить в состоянии вечного теста на прочность. Не делаешь херни – не будет и херни в твоей жизни от меня. Всё просто и прозрачно.

Она замирает. Широко раскрытые глаза смотрят на меня с неподдельным шоком. Она ждала упрёков, ссоры, моего гнева. На это можно обидеться, можно кричать, можно, в конце концов, страстно мириться. Но она не ждала вот этого – холодной, железной логики, не оставляющей щелей для манёвра. Она столкнулась не со вспыльчивым мужчиной, а с принципом. И принципы не мирятся.

– Сёма, подожди… это же просто три часа! Ты что, из-за такой ерунды всё рушишь? – её голос дрогнул, в нём впервые прозвучала не игра, а щемящая нота настоящего осознания.

– Для тебя – ерунда, – перебиваю я её, уже поворачиваясь. – Для меня – фундамент. И на таком фундаменте я ничего строить не буду. Ты сделала выбор. Я сделал выводы. Всё честно.

Я ухожу. Не быстро, не медленно. Просто ухожу, растворяясь в вечерней толпе. Она не бежит следом, не кричит. Я знаю, что она стоит там, ошеломлённая, со своими пакетами, полными ненужных теперь туфелек и оправданий. Она только что получила урок, который, возможно, поймёт не сейчас. Урок о том, что есть мужчины, для которых слово – закон, а уважение – не право, а заслуга. И что стены их принципов не штурмуются слезами или милыми уловками.

Я не оглядываюсь. В горле ком, в груди пустота, но в голове – ясность. Горькая, колкая, но чистая. Как вкус стали. Ты либо есть в мире человека, либо тебя нет. Полупозиций не бывает. Сегодня её не было. Значит, не будет и завтра.

В этом есть своя, мужская, тяжёлая ясность. Без истерик. Без дождей. Только факты, только решение, только шаг вперёд, в тишину, которую ты выбрал сам.

Глава 21. По-мужски

Семён Павлинцев сидел за кухонным столом, сжимая в ладони стакан. Чай внутри давно остыл, превратился в мутноватую, горьковатую жидкость. Он не пил, просто чувствовал тепло, уходящее из стекла, и это было единственное тепло в доме. Тишина стояла плотная, густая, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием из спальни и навязчивым тиканьем часов на стене. Эти часы он привёз три года назад, после вахты, как символ начала новой, общей жизни. Теперь их звук отбивал отсчёт чего-то иного.

В дверном проёме стояла Анжелика. Она шаталась, опираясь о косяк. Глаза её были стеклянными, губы – без помады, подрагивали. От неё тянуло тяжёлым, кислым перегаром, который она тщетно пыталась перебить удушливой сладостью дешёвых духов. Этот запах – запах слабости, беспамятства, разложения – въелся в стены этой квартиры, стал частью её атмосферы. Так пахло её оправдание в прошлый раз: «Это просто с подружками, для настроения». Так пахло её унижение в позапрошлый, когда он вытирал с её лица грязь с тротуара. Теперь этот запах был просто фактом. Как законы физики. Как ржавчина.

– Ты же знаешь мои правила, – произнёс он тихо, ровно. Он не смотрел на неё. Смотрел на свои руки, лежавшие на столе. Руки, которые умели работать, которые могли и отремонтировать двигатель, и нежно прикоснуться. Этими же руками он когда-то прикрывал от неё солнце на пляже, а потом нёс на них её, смеющуюся, через порог этого самого дома. Эти руки теперь были сжаты в кулаки, но не от ярости. От последнего, концентрированного усилия воли.

– Сём… я… я не специально. Просто всё так сложилось… Коллеги поздравили с проектом… – голос её был сиплым, предательски дрогнул на полуслове. «Коллеги». Месяц назад эти же «коллеги» привезли её без сознания. Он тогда молча убрал всё, отпоил минералкой и продержал на ногах до утра, глядя в её мутные, ничего не помнящие глаза. Говорил тогда мало. Но сказанное было высечено в граните.

Он медленно поднял на неё взгляд. Поднял и удержал. В её мутных зрачках он видел не раскаяние, а лишь жалкий испуг и желание поскорее лечь спать. Увидел в них и другое – ту самую трещину, что появилась два года назад, после её первой «слабости». Он тогда залатал её доверием. Потом – терпением. Теперь трещина стала пропастью, и через её края сочилась вот эта гниль.

– Сложилось? – его голос не повысился ни на децибел, но в нём зазвенела сталь, та самая, что держит мосты под многотонными грузами. – В третий раз у тебя «всё так сложилось»? В прошлый раз ты клялась на семейной Библии, что хранила моя мать. В позапрошлый – на моей любви. Ты тогда говорила, что без неё засохнешь. А на этот раз что? На чём будешь клясться? На своей совести? Её уже нет.

Она опустила голову, и с её волос на чистый пол упало несколько капель. Не слёзы. Просто влага. Ей было стыдно? Или просто плохо? Он уже не мог и не хотел различать. Различие это было важно для того, кто намерен был остаться и спасать. Его миссия спасателя кончилась. Кончилась, когда сегодня ночью он, услышав звонок в дверь, увидел в её глазах не его, Семёна, а просто источник очередного одолжения и прощения.

Он поставил стакан на стол. Звук получился твёрдым, финальным, как удар печати.

– Я тебе говорил. Чётко и ясно. Один раз. Я не хочу, чтобы моя женщина пила. Чтобы она теряла человеческий облик. Чтобы её привозили домой чужие мужики, а мне, глядя в их ухмыляющиеся рожи, приходилось выбирать между их мордой и твоим достоинством. Ты сказала, что поняла.

– Я поняла… – выдавила она шёпотом, и в этом шёпоте была привычная, натренированная жалость к себе.

– Но не приняла. Не приняла мои правила за свои. Не нашла в себе сил им следовать. А значит, не нашла в себе сил быть со мной.

Он встал. Стул отодвинулся с тихим скрипом. Он прошёл мимо неё, не касаясь, и направился в спальню. Не к общему шкафу, где висели его парадные рубахи, купленные ею, а к старому походному чемодану, что стоял на антресолях. Он достал его, отряхнул пыль. Начал складывать туда свои вещи. Не всё. Только суть. Кирзовые сапоги, протёртые на сгибах, несколько простых, крепких рубах, запасное вахтовое бельё, фотографию отца в простой железной рамке. Отца, который в голодные девяностые не сломался и не запил, а встал в пять утра и пошёл грузить вагоны, чтобы семья была сыта. Вещи человека, который знает цену слову, долгу и ясности. Ясности во всём, даже в боли.

Из кухни донёсся приглушённый всхлип, затем быстрые, спотыкающиеся шаги.

– Ты… что это? Уходишь? – она замерла в дверях, и в её голосе был уже не испуг, а настоящая, животная паника. Паника существа, которое вдруг поняло, что привычная земля уходит из-под ног. Она, кажется, наконец осознала, что его правила – это не пустой звук, а границы его мира, за которые он не пускает хаос.

– Да, – ответил он, не прекращая собираться. Движения его были точными, без суеты.

– Но я же… я завяжу! Клянусь! Дай ещё один шанс! Я всё исправлю! Ты же говорил, что любишь! – она сделала шаг к нему, рука её протянулась, чтобы уцепиться, но он поднял голову, и она замерла, отпрянув от того, что увидела.

В его взгляде не было ни ненависти, ни отвращения. Только холодная, выжженная пустота. Усталость человека, который прошёл долгий путь по болоту, таща на себе другого, и понял, что идёт не туда, а тот, кого он тащит, уже сросся с этой трясиной и не хочет на твёрдую землю.

– Нет, Анжелика. Не исправишь. Потому что если бы ты хотела – ты бы уже сделала это после первого раза. После второго. Ты не борешься. Ты просто ждёшь, когда я смирюсь с твоей борьбой. Когда твои «сложилось» станут и моими «сложилось». А я не смирюсь. Никогда. Любовь – это не больница для слабых. Это крепость для сильных. Вдвоём.

Она попыталась что-то сказать, найти новые слова, новые клятвы, вытащить из запасов ещё не использованную манипуляцию, но он резко поднял руку, останавливая её. Жест был не грубым, но абсолютным, как опущенный шлагбаум.

– Всё. Ты не плохой человек. Ты просто другая. Ты живёшь иначе. Ты ищешь забвения, а я ищу ясности. Ты прячешься, а я встречаю лицом к лицу. А я не могу и не хочу жить вот так. В этом аду запаха перегара и несбывшихся обещаний. Ты не моя. И уже никогда не будешь. Потому что моя – не пьёт. Не потому что я запрещаю. Потому что ей не надо.

Он щёлкнул замками чемодана, поднял его. Прошёл мимо неё, теперь уже навсегда. Она не пыталась его остановить, лишь смотрела ему в спину широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами. Она не понимала этой жестокой мужской арифметики, где три больше, чем бесконечность «последних шансов».

Дверь закрылась с тихим, но однозначным щелчком. Он вышел на лестничную клетку, сделал глубокий вдох. Воздух пах пылью и бетоном, но это был чистый воздух. Воздух, в котором нет лжи. Воздух свободы от чужой слабости, которую он больше не согласен нести на своих плечах.

Он твёрдо спустился по лестнице и вышел на улицу. Ночь встретила его тишиной и спокойствием, которые были дороже любого уютного света в покинутом окне. Он поставил чемодан на асфальт, достал из кармана пачку сигарет. Прикурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, проясняя мысли, смывая последние следы того кислого запаха. Он знал, что всё сделал правильно. Чётко. Жёстко. По-мужски. Не из жестокости, а из уважения. К себе, к своему слову. К той жизни, чистый остов которой он хотел построить. К той женщине, сильной и ясной, которой рядом с ним могло бы быть место. К той, которой ещё нет, но которая, он верил, где-то есть. И он не смел бы прийти к ней, пахнущим тлением и беспамятством.

Он закинул чемодан в багажник своего старого внедорожника, сел за руль и завёл двигатель. Мотор отозвался уверенным, ровным рокотом – звуком исправного механизма, подчиняющегося законам. Он посмотрел вперёд на пустующую ночную дорогу, туда, где чёрный асфальт сливался с чёрным небом, и тронулся с места. Впереди была только дорога. И его правила. Больше ничего. И сейчас этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Это было всё.

Глава 22. Знать, куда ты идёшь

Семён Павлинцев сидел в тишине своего кабинета, уставившись в монитор. Лицо его было каменным, лишь скулы чуть вздрагивали от напряжения. Он сжал кулаки так, что кости побелели. Из колонок раздавался спокойный, но беспощадный голос:

– Мужчина теряет уважение в один момент. Когда он позволяет собой помыкать. Когда его слово перестаёт быть последним.

Семён щёлкнул мышкой, перематывая запись назад. Каждое слово ложилось на старую рану, но он заставлял себя слушать. Это было похоже на прижигание.

– Сильный мужчина не доказывает свою силу криком или кулаками. Он её просто излучает. Он устанавливает правила игры просто потому, что другого варианта для него не существует. И его женщина чувствует себя за этим правилом как за каменной стеной. В безопасности. Потому что чёткость – это и есть забота.

Он откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Вспомнилась Анжелика. Не вчерашняя, которая за полчаса до встречи прислала смс: «Сём, не сегодня, голова болит». А та, что была три года назад. Та самая девушка с вокзала, которая сначала стеснялась взять его под руку, а потом крепко впивалась пальцами в его предплечье, когда он вёл её через шумную толпу. Он тогда сам брал её сумку, сам открывал дверь, сам решал, куда они поедут в их первую совместную поездку. И она смотрела на него горящими глазами, ловила каждое слово, доверяла каждому решению. Он брал на себя ответственность за всё: за выбор ресторана, за маршрут путешествия, за решение её проблем с начальством. И она цвела от этого. Расцветала. Стала увереннее, смелее, зная, что за её спиной – его непоколебимая позиция.

А что теперь? Он стал мягче. Добрее. Податливее. Он начал слушать подруг, которые шептали ей про равные права и личные границы. Он стал спрашивать: «Анжела, куда хочешь?», «Как думаешь, что лучше?», «Может, я не прав?». Он шёл на поводу, лишь бы избежать слёз, скандала, её холодного молчания, которое резало хуже ножа. Разрешил ей самой решать, где им быть и когда. Передал ей бразды, думая, что так и должно быть. И что в итоге? Её уважение испарилось, как спирт на стекле. Он стал для неё удобным. Предсказуемым. Скучным. Фоном для её яркой жизни. Она теперь сама выбирала рестораны, сама назначала даты встреч, сама решала, когда ему можно приехать, а когда – нет. Его мнение перестало быть решающим. Его слово – последним.

Голос в колонках звучал безжалостно:

– Терпеть – значит соглашаться. Соглашаться – значит поощрять. Ты сам создал систему, в которой твои интересы всегда на последнем месте. И теперь удивляешься, почему ты в ней на последнем месте?

Семён потянулся за телефоном. На экране – та самая смс: «Сём, не сегодня, голова болит». Раньше он бы написал в ответ целое сочинение: «Бедная, что случилось? Выпей таблетку, я тебе завезу супу? Может, всё же я приеду?» И получал бы короткое: «Нет, не надо». И сидел бы весь вечер, глотая злость, придумывая оправдания её поведению, виня во всём себя, свою занятость, свою недостаточную чуткость.

В этот раз его пальцы повисли над клавиатурой. Он представил её лицо. Прекрасное, холодное, чуть надменное лицо Анжелики. Он вспомнил её уверенность в том, что он всегда будет ждать. Всегда будет прощать. Всегда будет её тихой пристанью, пока она сама решает, когда к этой пристани причалить. Он вспомнил, как две недели назад отменил важную деловую поездку, потому что она сказала, что ей грустно и нужно его общество. А потом, когда он освободился, она в тот же вечер ушла с подругами в кино. Без него.

Нет. Так больше не будет. Хватит.

Он стёр своё жалостливое, унизительное сообщение и чётко, почти по-деловому, отбил одно слово: «Понял». И отправил. Без смайликов. Без вопросов. Без намёка на эмоцию. Просто констатация факта. Он принял её решение, но не стал участвовать в этой игре. Не стал умолять, выпрашивать внимание, лезть из кожи вон. Её право не приходить. Его право – не бегать за ней.

Затем он открыл браузер. Не Тиндер, нет. Он был не для того, чтобы искать кого-то уровнем выше. Он был для того, чтобы найти себя. Того самого, кем он был раньше. Того, кто мог принять решение и нести за него ответственность. Того, чьё слово было законом, не потому что он тиран, а потому что он думал на три шага вперёд и видел общую картину. Он открыл сайт со расписанием мастер-классов по горной эндуро – он давно хотел, но откладывал, потому что «Анжелика не любит, когда он пропадает на выходных». Выбрал самый сложный, на следующий уик-энд. Кликнул «Зарегистрироваться». Оплатил. Не раздумывая.