В моей семье будет по-другому. Как перестать повторять ошибки родителей и стать ближе к тем, кого любишь

Из-за отцовского дела у нас в доме вечно жили по двое-трое дальних племянников со стороны его родни. Стоило купить мешок риса, как он заканчивался меньше чем за месяц. А поминальных обрядов в году набиралось ни много ни мало – двенадцать. По выходным дом был битком набит отцовской родней. И ко всему этому порой добавлялись совершенно невыносимые бабушкины колкости. Мать принимала все это на себя – собственным телом.

Она говорила потом, что в те времена душа ее болела куда сильнее тела. Как бы она ни выбивалась из сил, отец, считавший, что заботиться о жене или помогать ей – удел подкаблучников, не поддержал ее ни единым теплым словом. Более того, будучи примерным бабушкиным сыном, он вечно оказывался для матери «чужим среди своих». Именно это и подтачивало ее здоровье, заставляло болеть.

Мать признавалась, что день за днем ее одолевало отчаянное желание умереть или сбежать без оглядки. Но всякий раз, стоило ей подумать о нас с братом, сердце обрывалось, и она в бессилии оседала на пол. А однажды, заявив, что больше так жить невозможно, мать взяла нас с братом – тогда учеников третьего и пятого классов – и ушла из дома к тете.

В тот момент я не столько тревожилась о том, что родители могут развестись, сколько была охвачена страхом: а вдруг мать оставит меня и уйдет одна.

Остаться без матери – с бабушкой, которой не было до меня ни малейшего дела, и с равнодушным, вечно занятым отцом – мне казалось страшнее смерти. Поэтому в те ночи, когда мать уходила куда-то и долго не возвращалась, я, как была в пижаме, бежала искать ее, обшаривая всю округу.

Должно быть, каким-то животным чутьем я понимала: мне ни в коем случае нельзя становиться для матери обузой. Что, если я доставлю ей лишние страдания, она и вправду может уйти из дома навсегда. Именно поэтому я не могла позволить себе искать у родителей эмоциональной опоры. Мне нельзя было становиться ни бесполезным существом в доме, ни тем более причиной для новых скандалов. Я не смела добавить свои беды к тем шатким канатным пляскам родительских отношений и к бесконечной войне свекрови с невесткой.

Для маленького ребенка не иметь в семье того, на кого можно всецело положиться, к кому можно по-настоящему прильнуть, – это невыносимое одиночество и мука. Вечно ловя настроение взрослых, проглатывая обиду и гнев, я каждый день засыпала в слезах, накрывшись с головой одеялом.

А внутри меня в это время подрастали и жили своей жизнью та самая трехлетняя мать, цеплявшаяся за дверную ручку и рыдавшая в запертой комнате, и тот самый послушный второй сын – единственная надежда бабушки – мой отец.

Заглядывая в собственную душу

Какие проблемы передаются в моей семье из поколения в поколение

• Методы воспитания или отношение бабушек и дедушек были избирательными и безжалостными.

• Родители испытывали серьезные финансовые трудности или принадлежали к социально неблагополучным слоям.

• Даже сейчас между родителями и их родителями часто вспыхивают конфликты.

• В семье существуют повторяющиеся из поколения в поколение модели поведения или явления (разводы, измены, алкоголизм, насилие, игромания и т. д.).

• Родители до сих пор не могут вырваться из-под чрезмерного контроля со стороны своих родителей.

Если ваши родители пережили что-либо из перечисленного выше, вполне вероятно, что они сами могли столкнуться с насилием, безразличием, пренебрежением или нарушением привязанности. Подобное насилие и эмоциональная депривация, если сознательно не восполнять потребности с помощью других людей или целенаправленных усилий, имеют свойство естественным образом воспроизводиться в следующем поколении.

Поэтому, чтобы по-настоящему понять родителей, необходимо разобраться в том, как воспитывали их самих и в какой среде они росли. А для того чтобы это наследие не перешло к вам и дальше к вашим детям, необходимо сохранять внутреннюю бдительность и прилагать осознанные усилия.

Уж лучше бы меня просто били

Синяки на сердце: эмоциональное насилие

Громкое «дело Чонин»[2], потрясшее всю страну, необычайно обострило в обществе бдительность к проблеме детского насилия. Законодательство, прежде довольно мягкое, было ужесточено, да и само восприятие людей изменилось.

Однако насилие – это не только побои. Если ребенок в собственной семье так или иначе испытывает тревогу и страх – это тоже насилие. У Чонин была сводная старшая сестра. Пусть мать и не поднимала на нее руку напрямую, но девочке наверняка было так же жутко и страшно, как и малышке. И она не могла не чувствовать буквально кожей: если ослушаться мать, насилие обрушится и на нее. Подобная обстановка – тоже форма насилия.

Детское насилие принято подразделять на четыре основных вида: физическое насилие, сексуальное насилие, эмоциональное насилие и насилие, вызванное оставлением в опасности или пренебрежением. Любая из этих форм, за исключением эмоционального насилия, оставляет на теле видимые физические следы. Именно поэтому, как в случае с Чонин, подобное насилие иногда замечают посторонние.

Но эмоциональное насилие оставляет шрамы исключительно на душе. Заметить его со стороны крайне трудно, а окружающие часто отмахиваются, считая это «чужими семейными делами». Типичные формы эмоционального насилия – это жестокое словесное обращение, жизнь в обстановке постоянных семейных скандалов, нестабильная привязанность и полное отсутствие душевного общения. Слова не оставляют видимых следов, и потому к ним относятся с поразительной легкостью, однако эмоциональное насилие ранит сердце ничуть не меньше, чем любое другое.

Болезнь по имени «недоверие»

– Я вышла за тебя вовсе не потому, что доверяла. Я вообще никому не верю.

Эти слова я бросила мужу вскоре после свадьбы.

От моей колючей, как лезвие, фразы он испытал настоящий шок. Позже он признался, что подумал тогда: если не верила, зачем вообще соглашалась на брак?

Но правда была в том, что я не верила не только мужу. Я не верила людям в принципе.

Семья – это уменьшенная модель целого мира. Ребенок, выросший в теплом доме, смотрит на мир и на окружающих с теплотой. Ребенок, выросший в доме, полном страха, боится и мира, и людей.

Ведь когда дети появляются на свет, родители и стены родного дома – это и есть весь мир, который они видят перед собой. Поэтому от того, какие у ребенка родители и в какой семейной атмосфере он рос, зависит, под каким углом он будет смотреть на мир и какие чувства станет испытывать к другим людям. Одному ребенку мир видится в розовом свете, а другому – в пепельно-сером. И миры эти, окрашенные в разные тона, уже никогда не будут одинаковыми. Печально лишь то, что далеко не каждая семья способна передать своему ребенку оптимистичный взгляд на жизнь.

Схема стадий психосоциального развития Эрика Эриксона

Согласно теории психосоциального развития Эрика Эриксона, на первой стадии, то есть примерно до двухлетнего возраста, человек учится доверять миру и тем, кто о нем заботится. Ребенок, не усвоивший этого, впоследствии будет относиться к миру с подозрением и не сможет выстраивать по-настоящему добрые отношения с людьми.

Если же обратиться к пирамиде потребностей Маслоу, то сразу после удовлетворения базовых физиологических нужд встает потребность в безопасности и доверии. Пока эта потребность не насыщена, достичь внутренней стабильности и тем более самореализации оказывается крайне трудно.

Пирамида потребностей Маслоу

Человек по своей природе вырастает здоровым лишь на фундаменте из стабильности и доверия. Вот почему в воспитании роль родителей является первостепенной, – ведь потребность в доверии и безопасности ни за что не насытить в одиночку. И если даже родители отсутствуют, но находится кто-то, кто до конца, неотступно оберегает ребенка, – тот сможет вырасти здоровой личностью.

Однако если с главным значимым взрослым не сформировалось надежной привязанности и доверия, то отношения с другими людьми на протяжении всей жизни будут даваться с огромным трудом. Ведь привязанность и вера не могут произрасти из подозрения и тревоги.

Самый важный элемент в формировании привязанности к родителям – это «опыт экзистенциального признания и теплого принятия в собственной семье». Лишь пережив на опыте, что «я – достойный ребенок», «я – любимое существо», дитя обретает любопытство к миру и смелость пробовать новое. Но дети, пережившие жестокое обращение, редко получают подобное принятие и признание. Вместо этого они сталкиваются со стороны значимых взрослых с экзистенциальным отвержением, порицанием и унижением достоинства. И потому в их сердцах выжигается клеймо: «я – ребенок, не заслуживающий любви», «я – никудышный ребенок».

Подобное самоуничижение и самоотрицание превращает саму мысль об отделении от жестокого воспитателя в источник запредельной тревоги и ужаса. Такой ребенок искренне верит, что он ни на что не годен, а значит, никто и нигде не станет его любить. Если даже родные родители, давшие ему жизнь, так страшны и холодны, то каковы же будут чужие люди? Эта мысль парализует его страхом.

Под аккомпанемент бабушкиных заветов «дочь – существо никчемное», под укоренившимся фаворитизмом и под крылом родителей, так и не сумевших стать для меня щитом, я никогда не знала, что такое экзистенциальное признание. Нет муки горше, чем пытаться заслужить у родителей подтверждение собственной ценности, которая, по сути, не должна требовать никаких доказательств. Так откуда же было взяться вере в то, что и посторонние когда-нибудь примут меня такой, какая я есть? Вместо доверия в моей душе пустило ростки неверие, и позже, уже во взрослой жизни – даже когда я стала женой и матерью, – оно продолжало сковывать меня по рукам и ногам, будто кандалы.

Сравнение и дискриминация

– Девка, ты чем дома занимаешься, что брату тапочки не стираешь? Грязные же – взяла бы и быстренько простирнула!

Бабушкины попреки ежедневно сыпались исключительно на мою голову. Родная бабка, обожавшая моего отца – второго из трех сыновей, – столь же трепетно обожала и его отпрыска, моего старшего брата. У бабушки, помимо него, было полным-полно других внуков и внучек. Но венцом творения среди них безоговорочно значился мой брат, и дискриминация, которой подвергалась я, считалась само собой разумеющейся.

Если разобрать причины этих безжалостных нападок и предвзятости до самого основания, то моей вины в них не было ни на грош. Ни то, что я родилась девочкой, ни то, что лицом пошла в отца, – не было моим выбором. Но бабушке не нравилось даже мое сходство с любимым сыном.

Обиднее же всего было то, что никто в доме и не думал останавливать бабушкину дискриминацию и холодность. В нашей семье существовала невидимая стена, которую мне не в силах было перешагнуть. А поскольку ни успехами в учебе, ни внешностью, ни талантами я не блистала, мне оставалось лишь одно – быть «хорошей дочерью». Прикрываясь щитом «хорошей дочери», я пряталась, но моя уязвленная самооценка внутри лишь разрасталась.

Снаружи я была послушной девочкой, но внутри, сталкиваясь с безжалостной несправедливостью и бессмысленными конфликтами, я слой за слоем копила гнев и ненависть – к взрослым, к мужчинам. Просто я не умела выразить это вовне. Однако с окончанием отрочества и переходом во взрослую жизнь накопленная ярость и отвращение начали прорываться наружу, застав меня саму врасплох.

Сравнение и дискриминация отравляют всех, кто в них вовлечен. Тот, кого постоянно с кем-то сравнивают, ощущает свою ущербность, а тот, кого балуют предпочтением, сперва преисполняется гордыни, но вскоре и его настигает тревога. Если с ощущением превосходства над другими дело затягивается, человек начинает мнить себя особенным существом, отличным от прочих. Так он легко впадает в высокомерие и начинает смотреть на людей свысока. Но мир полон тех, кто в чем-то непременно окажется лучше, и потому спесь довольно быстро сменяется беспокойством. Те, для кого сравнение стало привычным способом существования, обычно ведут себя заносчиво и жестко с теми, кто слабее, и, напротив, безгранично унижаются и стелятся перед теми, в ком чувствуют превосходство над собой.

Когда я начала работать над собой, самое первое, что я сделала, – перестала сравнивать себя с другими. Человеку свойственно сравнивать от природы. Даже не умеющий говорить младенец, если дать ему на выбор кусочки хлеба, схватит тот, что кажется ему хоть немного больше; среди игрушек тоже выберет самую яркую и крупную.

Но счастье человек обретает вовсе не оттого, что владеет чем-то «получше» или «побольше». Счастливым становишься лишь тогда, когда получаешь то, в чем по-настоящему нуждаешься, чего искренне желаешь. Поэтому я твердо решила остановиться – и в сравнениях, направленных на себя, и в сравнениях, направленных на других.

Рождаясь, мы не выбираем ни пол, ни очередность появления на свет, ни внешность, ни способности. Мы приходим в мир с тем, что нам дано, – и есть ли что-то более горькое и возмутительное, чем быть сравниваемым и отвергаемым за то, чего ты не выбирал?

Я не хотела передавать этот мучительный опыт собственным детям. Воспитывая троих, я прилагала невероятные усилия, чтобы ни с кем их не сравнивать. И все время чутко прислушивалась к их душам – не зародилась ли там невзначай подобная мысль.

Так, оберегая их, я понемногу исцеляла собственное прошлое.

Заглядывая в собственную душу

Типы эмоционального насилия

• Вербальное насилие: в адрес ребенка звучат грубая брань, критика, унижающие достоинство высказывания, слова сравнения и дискриминации.

Примеры: «Такую, как ты, вообще не стоило рожать», «Да что ты вообще умеешь лучше младшего брата/сестры?».

• Ребенок – свидетель домашнего насилия, посредник или «решатель» родительских ссор: ребенок вынужден наблюдать домашнее насилие между родителями. После ссор его оставляют без объяснений, используют как инструмент коммуникации или как заложника.

Примеры: «Скажи отцу, что мать скоро уйдет из дома», «Ты должен сказать, что будешь жить только со мной», «Если бы не вы, мы бы давно развелись», «Это из-за тебя мы постоянно ссоримся!».

• Жесткий контроль, подавление, бесконечные нотации со стороны значимых взрослых: желания и выбор ребенка игнорируются, его беспрекословно подчиняют воле родителей.

Примеры: «Ты станешь только врачом, понял?», «Не сделаешь, как отец велит, – карманных денег не получишь!», «Хочешь увидеть мою смерть? Тогда делай по-своему», «Если не слушаешься родителей, сейчас же убирайся из моего дома!».

• Безразличие и холодность со стороны значимых взрослых: родители слишком заняты или поглощены домашними проблемами, и ребенок не получает от них совершенно никакого внимания. Сколько бы он ни старался, если не получает отклика и признания, он переживает экзистенциальное отвержение и впадает в апатию.

Примеры: «Я занят, отойди», «Мама/папа болеет, не смей шалить!».

Лучше бы я пошла по кривой дорожке

Надевая маску хорошего ребенка

Я была самой обычной, ничем не примечательной дочерью и ученицей. И дома, и в школе обо мне неизменно отзывались: послушная, тихая, хорошая. Я и сама в конце концов поверила, что это и есть моя подлинная суть. Однако на деле все мое примерное поведение было лишь щитом, которым я прикрывала глубокое чувство неполноценности и низкую самооценку.

Герой дорамы, вышедшей несколько лет назад, «Псих, но все в порядке» Мун Гантхэ – классический пример обладателя синдрома хорошего мальчика – склонности подавлять собственные чувства и во всем угождать другим, лишь бы оставаться «хорошим». Этот молодой человек, самоотверженно ухаживающий за больным братом, с готовностью берется за любую, даже самую грязную работу, но на лице его вы не прочтете ни радости, ни печали.

Синдром хорошего ребенка теснейшим образом связан с воспитательной средой раннего детства. Он произрастает из глубинного убеждения: «Если я не буду хорошим, меня не будут любить. Меня не станут признавать». Дети с этим синдромом, как правило, отчаянно жаждут любви и одобрения со стороны значимых взрослых.

Для героя дорамы «Псих, но все в порядке» Муна Гантхэ такими оковами стали слова матери: «Ты должен заботиться о больном брате. Ты для этого и родился». Смысл его существования был предопределен матерью без права выбора.

Подобное родительское бремя и ожидания постепенно заставляют человека терять самого себя. Он начинает проживать не свою жизнь, а ту, которую хотят видеть родители, – жизнь, оправдывающую их надежды. В детстве это не кажется большой проблемой: ребенок довольствуется тем, что, исполняя ожидания взрослых, получает признание как «хороший».

Однако по мере взросления, с развитием собственного «я», он вдруг обнаруживает, что совершенно не знает, что любит по-настоящему и в чем действительно силен. Подавленные эмоции и желания разъедают душу изнутри. Как итог – апатия, синдром эмоционального выгорания, депрессия.

Еще одна опасность синдрома хорошего ребенка – неспособность выстраивать личностные, психологические границы. А умение возводить прочные психологические рубежи в собственной жизни критически важно для душевного здоровья. Ведь человеку необходимо чувствовать, что бразды правления собственной жизнью находятся в его руках. Однако люди с синдромом хорошего ребенка позволяют кому угодно без спроса пользоваться их сокровенным пространством и душевными силами. Это все равно что без колебаний отдать чужому человеку спальню в собственном доме. В итоге для самого себя места для отдыха уже не остается. Отсюда постоянная усталость, склонность к депрессии. А еще такие люди часто получают раны от тех, кто беззастенчиво злоупотребляет их добротой. Эти ситуации повторяются вновь и вновь, самооценка падает все ниже, и порочный круг продолжает вращаться.

Ребенок должен расти не просто «хорошим» – он должен расти здоровым и жизнерадостным. И расти по-детски – это и есть залог здоровья. А расти по-детски означает: усваивать то, что необходимо усвоить как члену общества, и развиваться в соответствии со своим возрастом. Детям от природы свойственны нетерпеливость, импульсивность, эмоциональность. Они порой капризничают, упрямятся, шалят и огорчают родителей. Задача же родителей – с любовью терпеть все это, верить в ребенка до конца и воспитывать его в верном направлении.

Только тот, кто в детстве был не просто «хорошим», а душевно здоровым ребенком, сможет вырасти во взрослого – зрелого и по-настоящему счастливого.

Моя иллюзия собственной независимости

Однажды я вышла за калитку – шла к подруге делать уроки. Она жила в квартире через дорогу от нашего дома, за рыночной площадью, и у нее было полным-полно игрушек и кукол. В предвкушении того, как мы вместе сделаем домашнее задание, а потом будем играть, я в приподнятом настроении шагала через рынок, как вдруг какой-то мужчина обхватил меня за плечи. Приставив маленький нож к боку, он тихо велел идти за ним.

В голове пронеслось: попросить помощи у знакомой тетеньки с рынка? Или рвануть вглубь торговых рядов и скрыться? Но я так ничего и не смогла сделать. Он потащил меня обратно той же дорогой, откуда я пришла. Потом завел в густо заросший пустырь неподалеку от нашего дома, велел не двигаться и вдруг принялся торопливо, лихорадочно расстегивать ремень.

Вырвавшись из его хватки, я со всех ног бросилась к дому – до него оттуда не было и десяти метров. Задыхаясь, с колотящимся сердцем, вся в слезах, я кинулась к матери.

– Мама, там какой-то странный дядька, он меня…

Я лепетала что-то бессвязное, не зная, как объяснить произошедшее. Тогда я училась во втором классе начальной школы.

– Вот я же говорила – нечего шляться по улицам!

Мать, занятая помощью отцу по дому, бросила эти слова резко, как пощечину. Я не смогла выдавить больше ни звука. Вернулась в свою комнату и плакала там одна.

«Да, верно… Я встретила того плохого дяденьку, потому что сама болталась где не надо», – думала я.

Долгое время этот случай оставался моей тайной, которую я никому не хотела рассказывать. Но, повзрослев, я узнала, что женщин, переживших нечто подобное, гораздо больше, чем можно представить.

По маминым словам выходило так: я встретила плохого дяденьку, потому что вышла на улицу. А значит, во всем виновата я сама и это моя ответственность. Мир, в котором даже то, в чем нет моей вины, в итоге оказывалось моей виной, не стал для меня надежной опорой. В дом с равнодушным отцом и вечно занятой матерью я не имела права приносить какие бы то ни было проблемы. Поэтому со всем нужно было справляться самой, без посторонней помощи.

Я была дочерью, не доставлявшей хлопот, не требовавшей к себе внимания. Но на самом дне моей души уже прорастало глубокое, всепоглощающее недоверие – я не могла довериться никому. Моя самостоятельность оказалась лишь иллюзией. Я до смерти боялась причинить кому-либо неудобство, и в то же время меня страшило, когда кто-то вторгался в мое личное пространство. Мне было мучительно трудно общаться с людьми сердцем, по-настоящему.

Поскольку я никому не доставляла хлопот, мне и в голову не приходило, что со мной самой может быть что-то не так. Однако, оглядываясь назад, я понимаю: я была не самостоятельным человеком, а человеком изолированным.

Независимый, самостоятельный человек умеет здоровым образом взаимодействовать с окружающими. В пределах своих возможностей он помогает другим, а когда нужно – сам обращается за помощью, оставаясь при этом в прочной, живой связи с миром. Это похоже на дом, в котором есть окна и двери подходящего размера: через них видно, что происходит вокруг, можно общаться с соседями, заходить друг к другу, а когда наступает ночь или бушует непогода – плотно закрыть ставни и запереть замки, оберегая собственное пространство. Вот что такое здоровая независимость: уважая личные границы, мы все же проявляем интерес друг к другу и поддерживаем общение.

Но изолированный человек подобен тому, кто заточен в крепости без единого окна. Он живет в постоянной, обостренной настороженности, словно за стенами его обители – одни лишь враги, готовые напасть. Поэтому даже просто заботиться о собственном благополучии ему невероятно тяжело.

Изучая психологию, я узнала, что мое состояние было не независимостью, а избегающим расстройством личности. Главный внутренний мотив людей с таким расстройством – нежелание быть ранеными, и потому они выбирают одиночество. Им невыносимо оказаться в ситуации отвержения, критики, необходимости решать проблемы или вступать в конфликт – поэтому они либо избегают подобных обстоятельств, либо стараются не брать на себя ответственность. По сути, внутри них живет огромная тревога и страх, но поскольку порученное дело они все же выполняют добросовестно, их состояние редко бросается в глаза и не воспринимается как нечто серьезное.

Оглядываясь назад, я тоже с теми, с кем у меня не совпадала «химия», возводила в душе глухую стену и уже никогда не открывала сердца. И наоборот: как бы сильно я ни была привязана к человеку, если он уходил – я не пыталась его удержать. Таким образом я предпочитала заранее, превентивно отсекать любые возможные неудобства, провалы или отказы в человеческих отношениях.

Человек с подобной склонностью к избеганию, возможно, и способен обеспечить себе безопасное существование в одиночестве, но его внутренний мир при этом не растет и не взрослеет. Ведь душевная зрелость начинается именно с того, что мы учимся новому и настраиваем себя заново – через падения и ошибки. А подобная тренировка возможна исключительно во взаимодействии с другими людьми, совершенно на нас не похожими.

Но для людей с избегающими наклонностями вызов, неудача и отвержение – это слишком страшно и слишком больно. Вот они и выбирают изоляцию. Я тоже внешне вела себя как человек независимый и ответственный, но внутри, не желая больше получать раны, возводила свою собственную, никому не видимую крепость.

Начало любого решения проблемы – это признание самой проблемы и готовность взглянуть ей в лицо. В моей чрезмерной любезности и напускной независимости уживались два противоречивых чувства: отчаянное желание быть признанной другими и глубокое, застарелое недоверие к ним. Именно это и мешало мне расти и становиться зрелой личностью.

Мне нужно было набраться смелости, снять маску «хорошего ребенка» и выйти за стены своей крепости. Я должна была на собственном опыте усвоить: болезнь души, рожденную от ран, нанесенных людьми, могут исцелить тоже только люди.

Лишь пережив это напрямую, я осознала: показывать другим себя настоящую не страшно; ошибаться и терпеть неудачи не стыдно; а людей, готовых поддержать и ободрить, в мире куда больше, чем тех, кто осудит. Только пройдя через этот опыт, душа по-настоящему выздоравливает.