banner banner banner
Ильич
Ильич
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Ильич

скачать книгу бесплатно


Ему очень нужны были деньги, и он сделал это. Обшарил, обшманал, обыскал труп. Точнее – его одежду. И ни хрена не нашёл. То есть нашёл, но всякую ерунду – раздавленный коробок спичек, заклеенную изолентой обложку от водительских прав, гаечный ключ на тринадцать-четырнадцать, пачку «Примы» с двумя мятыми сигаретами, закопчённый и воняющий кислым даже на расстоянии в метр обкусанный зонский мундштук из эпоксидки, канцелярскую скрепку и почему-то старый металлический рубль с Лениным. Больше в карманах ничего не было.

Ругаясь шёпотом, Серый быстро рассовал все обратно, оставив себе только спички и «Приму» – мёртвому они уж точно не нужны. Рубль тоже оставил – он теперь не деньги вообще, ничего не купишь, но… хорошая вещь. Можно кулончик для Клюквы сделать, если зашлифовать на наждаке лысую голову вождя мирового пролетариата и дырочку просверлить.

Солнце чуть поднялось над холмами за городом, но здесь, у оврага, за деревьями, было видно только масляные отблески на листьях. Серый закурил сыроватую «Приму», то и дело сплёвывая с губ табачинки, и посмотрел на труп.

Вернее, взгляд Серого сам собой постоянно переползал на него с неба, с верхушек деревьев, с сиреневой мглы оврага, с кустов, травы и холодной жилы провода, соединившей мир живых с миром мёртвых.

Поневоле полезли всякие мысли. Вот он лежит. Не особо старый вроде, родился в войну или после. По-любому жил человек где-нибудь; маленький был – родители смеялись, радовались, что у них есть сынок. Потом садик, школа, в общем, всё как у всех. И понеслась – хулиганил, учился плохо. В пятом классе начал курить, дрался, младших изводил, деньги тырил. Классе в восьмом забухал первый раз.

Фантазия Серого, подстёгнутая адреналином, понеслась вскачь, разматывая клубок чужой жизни: в семидесятых, в школе ещё, грабанул с корефанами киоск «Союзпечать», денег оказалось мало, рублей тридцать. Забрал всё себе, корефанам купил бутылку водки, а себе – блейзер фирмовый. Корефаны набухались, подрались на танцах, залетели в ментуру. Там их прессанули – они его и сдали, мол, это он киоск вскрыл, и вообще основной. Ну, дальше инспекция по делам несовершеннолетних, учёт, дело в суд и два года условки. А там до третьего предупреждения. Он их махом нахватал – и поехал на «малолетку». Быстро стал волком, страх потерял – надо было держать себя. Вышел – всё. Готовый. Через год бабу с ребёнком ограбил и пошёл уже на взрослую зону. И – жизнь «по своей колее», как у Высоцкого.

Тубик подхватил, когда воровское отрицалово поддержал: «Эти руки никогда не будут знать работы, начальник!». Администрация в ШИЗО батареи на минимуме держала – воспитывали. Там он и начал кашлять. Дальше опять всё как у всех – больничка, попытка побега, новый срок. Кашель не проходил, авторитет рос. Закончилось все УДО по состоянию здоровья и направлением в Средневолжский тубдиспансер – доживать. То, старое государство, было доброе, беззубых волков на полный пансион ставило.

А потом доброго государства не стало. И всех зонских тем вместе с ним. Наступила эпоха отморозков и беспредела. Ну, он – никому не нужный – покантовался пару лет между овсянкой и передачей «Играй, гармонь!» по субботам утром, и решил хапнуть напоследок – пожить.

Серый представил, как этот зонщик где-то за дорогой на складах откручивает болты на стопоре катушки, как тянет, обливаясь потом и постоянно перхая, провод. Как боится, что его в любую секунду зашухарят и тогда всё – нового срока не будет, его просто забьют лопатой и зароют у складского забора.

Обошлось – охранник два дня бухал и дрых в вагончике, а собак на складе давно не было. Собак нужно кормить, иначе они превращаются обратно в волков и уходят в лес.

Он вытянул провод, но его оказалось неожиданно много, двести метров. Это была большая удача, большой хапок. Он так и бормотал обмётанными губами, выталкивая слова сквозь редкие, прокуренные усы: «Большой хапок, суки! Фартовый я, мля! Фартовый!»

Конечно, двести килограмм провода в одиночку унести нельзя. Но можно тащить – по мокрой от росы траве идёт как по маслу. И он тащил, волок, упираясь рваными кедами, хрипел, кашлял, плевался. Остановился отдохнуть, закурил, понял, что зря – сердце подскочило к горлу, заколотилось в ушах, руки-ноги сделались ватными, а воздух исчез совсем, как будто в рот запихали поролон из автомобильного сиденья.

Бросил сигарету, отдышался, взвалил хвост скользкого, увёртливого алюминиевого червяка на плечо и потащил дальше. Начался подъем. Нужно было поднажать. Здоровый мужик без проблем проволок бы провод через этот бугор, а он забуксовал. Понял, что – не осилит, но волчья звонкая злоба взяла своё – на кураже, на «накося, начальник, поцелуй меня в очко» попёр, попёр – и…

– Сердце не выдержало, – сказал Серый вслух, докуривая. И зачем-то добавил: – Наверное. Инфаркт. Или аорта…

Других смертельных болезней он в этот момент не вспомнил.

– Серый, я нашёл! – заорал в кустах Малой. Раздался треск, зашумели ветки.

– Не ори, – больше для проформы одёрнул его Серый. По дороге за деревьями проехала машина. Их никто не мог услышать – кому тут ходить в шесть утра осенью? В лесу грибники хоть встречаются, а здесь…

Малой притаранил белый силикатный кирпич, измазанный гудроном, и погнутую железяку – здоровенный стопорный болт, такие в фаркопы вставляют, чтобы прицеп не соскочил. Это было то, что надо. Теперь оставалось самое простое – шагами отмерить два раза по тридцать-сорок метров – больше им было не унести – подсунуть кирпич под провод, перебить его стопорным болтом, смотать куски в бухты и нести Толяну Старому на Приёмку.

Малой приплясывал поодаль, бросая на мертвеца такие взгляды, что Серому тоже становилось страшно.

Идти на другой конец провода было лень, поэтому Серый решил выдернуть конец из мёртвых рук зонщика и начать мерить с этой стороны. Но покойник держал провод крепко – Серый даже вспомнил байки про посмертные судороги и всё такое.

– Да и хер с ним, – решил он, – отобьём вот тут и померяем.

Серый подсунул кирпич под провод в метре от ног трупа, занёс болт и уже собирался нанести первый удар, как вдруг за спиной раздался спокойный голос:

– Э, пацан. Стоять. Брось.

Серый медленно опустил руку с болтом, и, не поднимаясь, повернул голову.

На дальнем конце поляны замерли трое мужиков. Не парней, не пацанов, а именно мужиков – деловитые такие телогреечные дяди в щетине, руки в карманах.

Издав заячий вскрик, Малой шарахнулся в сторону оврага, сиганул вниз, и Серый услышал треск ломающихся веток – там как будто рвали целлофановый пакет.

– И чё? – тупо спросил он.

– Брось железку, – не повышая голоса, сказал один из мужиков. Он был чуть ниже двух других.

– А то чё будет?

– Ничё не будет, – вступил в разговор ещё один, и все трое двинулись к Серому. – Для тебя – вообще ничё. Пришибём и бросим рядом с Кузей.

Серый выпрямился, но болт бросать не собирался – если что, им запросто можно было проломить череп.

– Его Кузя звали?

– Типа того, – спокойно сказал низенький. – Хочешь, ментов вызовем. Мы свидетели – это ты его ушатал. Вот этой приблудой. А?

Серый не стал дожидаться, когда они подойдут вплотную – повернулся и пошёл, каждую секунду ожидая топота и шелеста травы.

Они не побежали за ним сразу. Но вдруг слева что-то свистнуло, и совсем рядом в траву воткнулся, взрыв влажную землю, самодельный молоток – железная балдоха, приваренная к трубе. Серый сорвался, побежал прямо к дороге, понимая, что играет со смертью. Надо было сразу ломиться за Малым, но его буквально затопила вязкая, как мокрота, злоба – он опять, опять, опять пролетел!

* * *

Когда дует ветер, провода воют. Почему-то считается, что они гудят, даже песня есть такая. А Челло стихи какой-то бабы читал, там про то, как гудят провода её высокого напряжения. Только вот нифига. Не гудят они. Именно воют. Особенно хорошо это слышно, если воскресенье, праздник или еще какой-то выходной, и на трассе за холмом машин не очень много. Небо в такие дни бывает странное – как будто его нарисовали. Синее, а не голубое, и по небу летят куски очень белых облаков.

Когда Серый был маленький… он сам злился от этого вот «когда я был маленький», но по-другому не умел. У него все воспоминания о том, что на что похоже, были из детства почему-то. Так вот, когда Серый был маленький, на Новый год под ёлку всегда клали большую кучу ваты. Она хранилась в коробке с игрушками, и в ней запутывались ниточки дождика, полоски серпантина, разноцветные веснушки конфетти, хвойные иголки и прочая новогодняя мишура. И так было каждый год, много лет.

Но как-то, в какой-то Новый год, вату поменяли, и она была чистой, новой. Вот облака в ветреные дни напоминали ему такую вату – новьё, муха не сидела.

Они неслись по небу, и если долго на них смотреть, начинало казаться, что сейчас где-то в необразимой дали, в синей бездне, вдруг мелькнёт огромное, жуткое и суровое, лицо бога. Не Бога, а одного из языческих богов – сердитого Зевса со сведёнными бровями, неистового Сварога, объятого рыжим пламенем волос, или мудрого и спокойного Тора.

Но скорее всего хитрого, злобного Локи с тонкими губами.

Конечно, ничего этого не происходило, все существовало только в воображении Серого. А вот провода выли в реальности, по-настоящему. И опоры ЛЭП были настоящими. Ему всегда казалось, что это скелеты древних существ, гигантов или великанов, что держали в руках прозрачные трубопроводы, опутавшие всю Землю. По этим трубопроводам текла некая светящаяся энергетическая жидкость, очень важная для жизни людей.

А потом что-то произошло. Катастрофа, излучение, нейтронная бомба, колдовство – не важно. И великаны погибли. Умерли на месте. Их плоть исчезла: сгорела, расправилась, растворилась. Остались только железные скелеты. И от трубопроводов остались хребты, бесконечные позвоночники в виде проводов. И вот стоят теперь по всей планете, на всех материках, в горах в пустынях, на побережьях, в тайге эти здоровенные стальные костяки, словно памятники исчезнувшей цивилизации, Атлантиде какой-нибудь.

На Ёриках провода в одном месте висят низко – холм потому что – можно взять лопату и дотянуться, если подпрыгнуть. Метра четыре короче. Малой тему предлагал – взять садовый секатор, которым ветки обрезают, и щёлк-щёлк, срезать метров пятнадцать провода. Челло тогда грустно сказал:

– Жаль, что цивилизация отменила естественный отбор.

А Индус просто врезал Малому по затылку и объяснил, что он три раза дурак. Во-первых, потому что менты сразу вычислят, кто это сделал. Во-вторых, потому что по этой ЛЭПе идёт ток в весь Средневолжск, и к нему, Индусу, домой тоже. А в третьих, там такое напряжение, что Малого сразу убьёт, и не просто убьёт, а зажарит заживо. Не зря же эта ЛЭПа называется «ЛЭП-500», по числу киловатт.

Сегодня не выходной, машин на дороге полно, но ветрено и поэтому провода слышно. Облаков, похожих на вату, правда, нет. Наоборот, высоко-высоко размазаны неподвижные «кошачьи хвосты», точно кто-то – Вишну, Шива или Индра – махнул несколько раз малярной кистью, окунув ее в извёстку. Про Вишну, Шиву и Индру Серый прочитал в книжке с красивой обложкой и дурацким названием «Бхагавадгита», найденной на остановке. Таких книг в один момент в городе стало много – говорили, что их раскладывали в людных местах кришнаиты.

Серый вообще любил читать, и лет до пятнадцати читал все подряд, вообще все, до чего мог дотянуться. Потом, с возрастом, появились другие увлечения, и времени на чтение оставалось мало, но даже в армии Серый умудрился раздобыть книжку, «Следопыта» Фенимора Купера, и читал ее в нарядах, когда нечего было делать.

…Провода воют. Низко, утробно, безнадёжно. Опять же из детства, из какой-то книжки, Серому запомнилась фраза «Вой собаки пророчит беду». Про собак он не был уверен, они все время воют. На старых гаражах, ближе к городу, большая стая бродячек живёт. Или они там все четвероногие пророки, или просто порода такая, но воют постоянно, особенно когда стемнеет. Но особой беды вроде не наблюдается, если, конечно, не считать, что Перестройку и все последующие события не навыли эти шавки.

А вот провода точно воют не к добру. После таких вот дней, когда ветер и сухо, и небо высокое, всегда что-то случается. Или порежут кого-нибудь во время махача, или кто-то отравится палёной «Метаксой», или, чаще всего, просто труп найдут. В подвале или лесопарке. Романыч, пацан с «Тридцатки», весной наткнулся на такой. Они с двором бухали в лесу, он поссать отошёл – и увидел. Лежит мужик, в кожаной куртке, в штанах вельветовых. Воняет. И руки за спиной проволокой связаны. И уха уже нет, и кожа с черепа слезла.

Менты потом сказали: «подснежник», с осени остался. А ещё они сказали, что это был несчастный случай, и что умер тот мужик от сердечного приступа.

«Ага, – мрачно подумал Серый. – А приступ случился из-за того, что он сам себе руки проволокой скрутил. Хотя каждый же знает: ментам верить – себя не уважать».

* * *

После обеда надо было бы сходить на Ёрики, проверить, как там Афганец и вообще, но у Серого нашлись другие дела. Он собрался на «Баню». Зачем? Он и сам не знал. Собрался – и всё. Тянуло. Надежда, как известно, умирает последней. Всегда веришь, что чудо возможно, всегда кажется – а вдруг?

Да, Клюква теперь жила на «Двенашке», в коттедже у Флинта. Ну, у его сына, Сынули, у чма этого… Но на «Бане» у неё мать, квартира. Может же она к матери зайти? Вполне.

Примерно так и рассуждал Серый, а ноги сами несли его по Куйбышева, по Ленинградской, по Рыночной…

…«Баня» – странный двор. Три пятиэтажки, а с четвертой стороны забор Седьмой школы и бойлерная, большое двухэтажное здание из серых бетонных плит с трубой, похожей на кирпичную пушку, нацеленную в небо. Местная шулупень в школу ходит, понятно дело, прямо через дырку в заборе и мимо бойлерной. Там ещё гаражи какие-то, склады и трубы, укутанные блестящей фольгой. От труб зимой идёт пар, бойлерная тоже извергает облака белой, похожей на сладкую вату, воды в её третьем агрегатном состоянии. Короче, все парит и дымит, как Долина гейзеров на Камчатке.

Почему двор называется «Баня», понятно. А вот саму бойлерную называют почему-то «Мастерская», хотя никакой мастерской там нет. Может, когда-то давно была. Но это не важно. Важно, что Клюква жила в сорок шестом доме, в крайнем подъезде. И Серый её туда провожал много раз. И целовался у окна на втором этаже, рядом с батареей и почтовыми ящиками. И не только целовался, но и лез руками куда нельзя, а она, Клюква, была не против.

И всё было хорошо…

А потом в его жизни случилась армия, «Рота! Подъем!», стёртые до крови ноги, вечный недосып и старший прапорщик Пилипенко с его неизменным: «Солдат без работы – это преступление». А когда Серый демобилизовался, то выяснилось, что не только у страны, но и у Клюквы в жизни произошли большие перемены – там появился чёрный джип «Ниссан-патруль», «новый русский предприниматель» Флинт и его Сынуля. И ночные поцелуи у батареи в подъезде закончились.

И всё закончилось.

Серый свернул с Рыночной к «Бане», привычно огляделся – все как всегда. Несколько машин вдоль газонов, сарайчики в глубине двора, железные стойки для белья, похожие на буквы «Т», сломанные качели, грибок над пустой песочницей, огромные тополя вдоль забора Седьмой школы, и над всем этим – плывущая сквозь низкие облака труба, извергающая белый, жирный, сметанный какой-то, дым.

Или пар.

Дорога до крайнего подъезда левой пятиэтажки была известная Серому до мелочей, до каждой трещинки в бордюрах, до каждой выбоинки в асфальте, до… Да он даже цвет занавесок в окнах чуть не всего дома помнил!

И скамейку у гаражей. На ней, ближе к краю, вырезано: «С+Н». Серый и резал, любимым ножом-«рыбкой». Это было давно. Два года и три месяца назад. Ещё до армии, до ГКЧП.

В прошлой жизни.

Присев на скамейку, Серый закурил – а что ещё делать? Окна квартиры Клюквы выходили на другую сторону, но маячить под ними Серому не хотелось. Клюквина матуха, Татьяна Дмитриевна, всегда его не любила. Да она вообще никого не любила из пацанов, все хотела, чтобы доченька училась хорошо и на глупости не отвлекалась. По мнению Татьяны Дмитриевны, пацаны только этими самыми глупостями и занимались, и ничего больше на уме у них не было, и быть не могло. А Клюква «…девочка очень умная, но увлекающаяся. Поэтому до определённого возраста ей необходим строгий присмотр». Такую витиеватую фразу Татьяна Дмитриевна произнесла, когда Серый пришёл делать предложение в первый раз. Потом был второй. На третий матуха Клюквы вызвала милицию. Это было за две недели до того, как он ушёл в армию.

Теперь всё не так. Теперь никто и ни от чего не отвлекает Клюкву. Теперь она просто живёт с сыном самого богатого в городе человека в его загородном коттедже на «Двенашке». И Татьяна Дмитриевна очень довольна: «Наденьке так повезло! Это такая семья, такая…» Собственно, ничего конкретного, помимо этого восторженного блеяния, Серый от Клюквиной матухи не слышал. А когда попробовал надавить – мол, нам надо поговорить, передайте Наде, что я буду ждать её возле… – тут же услышал в ответ: «Ещё раз придёшь – позвоню Павлу Филимоновичу. Он пришлёт своих помощников. Они хорошие мальчики, образованные. Они тебе все объяснят, Серёжа».

Серый знал «хороших мальчиков» Флинта – они качались в Спорткомплексе и заседали в коммерческом ресторане «Шахерезада», принадлежавшем все тому же Флинту. Дрон, Комок, Рифат-очки, Пух и прочие «центровые». Серый ещё знал, что, в отличие от ментов, они не будут вести разговоры в кабинете и не ограничатся подзатыльником. Скорее всего, выбьют зубы, сломают руку или ногу и бросят в карьере за заправкой. Добирайся до города, как хочешь, лечись, выживай – и делай выводы. Или не делай. Но тогда в следующий раз тебя просто убьют.

Поэтому Серый и сидел на скамейке, гладил пальцем натеки краски на буквах «С+Н», а не шёл к Татьяне Дмитриевне.

Не шёл. Сидел. И надеялся. «Надежда – мой компас земной». Была в прошлой жизни такая песня. Теперь поют другое – про «два кусочека колбаски», «вишнёвую девятку» и «амэрикан боя». У Флинтова сынули девятка как раз вишнёвая. Прямо из песни. Но он предпочитает отцовский джип «Ниссан». Про джип песни нет, есть поговорка «Лучше с братками на «Гелике», чем с пацанами на велике», да и Сынуля ставит в основном иностранную музыку, Кайли Миноуг или «Эйс оф Бейс» – «Оу, началось…»

Прошло минут двадцать или чуть больше. Серый выбросил четвертую или пятую по счету сигарету и понял, что накурился до тошноты. Он готов был сидеть здесь, под тополями у гаражей, и час, и два, и хоть сутки – лишь бы увидеть Клюкву. Увидеть одну, без Сынули, без «мальчиков».

Без никого.

Увидеть, окликнуть, подойти. Поздороваться. Улыбнуться. И чтобы она улыбнулась в ответ. Тогда там, где сердце, сразу станет тепло. И небо как будто приподнимется, и ветер стихнет. И можно будет постоять чуть-чуть, хотя бы пару минут, греясь…

– Привет!

Девичий голос долетел, словно записочка на уроке. Серый вздрогнул, вскинул голову. Сердце дало перебой и зачастило, как шарик для пинг-понга по ракетке.

Но это была не Клюква. У подъезда стояла и улыбалась, по привычке чуть склонив голову набок и глядя сквозь крашеную чёлку, Лёнька.

Ну, зовут её, понятно, не так, а вполне себе Ленка, а целиком – Елена Леонидовна Костромина, но как-то пошло, ещё в классе пятом: «Ленка Лёнькивна», а потом и просто – Лёнька.

Нормальная тёлка, но странная какая-то. Как птица с перебитым крылом. Лёнька даже прихрамывала, вроде она в детстве, в секции по гимнастике, с коленкой что-то сделала. Из-за этого шаг у неё получился заметный – ноги по одной линии, словно лисица идёт через заснеженное поле. И вообще Лёнька на лису похожа – худая, чёлка эта рыжая, улыбка и зубки мелкие, острые.

А ещё она была подружкой Клюквы. Они раньше, до всего ещё, вместе всегда ходили. На танцы там, в кино и вообще.

Сейчас дружбы особой, наверное, не осталось, но Серый видел их вместе несколько раз – в центре, в магазинах. И в «Шахерезаде» с «мальчиками» Флинта.

– А, это ты… – сказал Серый и машинально полез за сигаретами. Привык уже за час на этой скамейке. – Привет.

– Давно не виделись, – сказал Лёнька и подошла. В руках у неё была по сумке с продуктами. Сумки старые, стиранные – явно родительские.

Серый подвинулся, давая место на скамейке поставить сумки.

– Дела всякие, – уклончиво ответил он.

Лёнька присела на краешек, вытянула ноги, заложила одну за другую, как будто на пляже.

– Ты с работы что ли? – спросил Серый. Лёнька работала в городской библиотеке № 7. «За чай», как она говорила с грустным смешком.

– Ага, – Лёнька смахнула чёлку, закинула голову, посмотрела на облака. – Дождь будет. А ты к Надюхе?

Серый повертел в пальцах незажжённую сигарету, тупо глядя на оббитые носки кроссовок.

– Она вчера заходила, – словно бы не замечая состояния Серого, продолжила Лёнька. – Матери вещи привезла – кофточку итальянскую, сумку. Краску для волос. Красное дерево, сейчас модно. Видел?

– Мне плевать, – глухо выдохнул Серый.

– Серенький, – Лёнька повернула к нему голову, чёлка свесилась до подбородка, – а ты ведь дурачок, знаешь?

– Сама ты!.. – вспылил было Серый, но встретился с зелёным лёнькиным глазом, насмешливо буравящим его сквозь рыжие волосы – и снова перевёл взгляд на кроссовки.

– Дурачок, дурачок, – пропела Лёнька и забрала у него из пальцев сигарету. – Ты же с Надюхой сто лет знаком.

– Ну?

– Мну, гну, потом дам одну, – неожиданно резко сказала Лёнька. – Хочешь быть с нею?

– Ну… да! – Серый выпрямился, посмотрел на дом, на подъезд.

– Тогда сделай так, чтобы у неё было то, что ей надо.

– А что ей надо? Я её люблю! – в голосе Серого зазвучал вызов.

– Да-а?.. – Лёнька засмеялась, но как-то не по настоящему, немножко громче, чем смеются нормальные люди. Засмеялась как в кино. – И что ей делать с твоей любовью? Зимой в мороз надевать? На хлеб намазывать? В уши вдеть?