Взгляд Курупи #2

Томас работал в соседней комнате, и Эмма сильно сомневалась, что он одобрит ее неожиданное веселье. А если он решит высказать ей свое «фи» лично, то ввалится в комнату и застанет ее в совершенно неподходящем туалете, или, вернее сказать, почти совсем без него. Нельзя сказать, что это противоречит ее глобальным планам, но чувство неловкости будет обеспечено им на долгое время. А это недопустимо для дела.

Натянув скучное и строгое серое платье, девушка тоже поскучнела и задумалась. Дел у нее было действительно очень много. Нужно проверить информацию о готовящемся покушении на Гитлера, полученную из достоверного источника, но пока больше напоминающую синопсис древнегреческого мифа. Помочь Томасу с анализом данных, полученных из Норвегии. Хотя в этом, конечно, лучше положиться на Гвидо – Эмма с трудом представляла себе, что такое «тяжелая вода», и почему она так важна для их припадочного фюрера. Но все это были второстепенные вопросы, главное – это найти католического священника и забрать трость доктора Клауса. А значит, ей придется снова ехать в Ульм. Пожалуй, она возьмет с собой только Ларса, этого будет вполне достаточно.

Этот отец Энрике Лопес был воистину неуловим. В соборе Святой Агаты после попадания бомбы союзников было пусто и тихо. Пыль возносилась к потолку самым мистическим образом, алтарь был разбит, распятие покосилось. Деревянный Иисус смотрел на них с истинным участием, но ответить, где сейчас находится его «связной», был не в силах даже он. Запуганные прихожане, живущие по соседству, тоже не смогли, или же просто не захотели им помочь. Что поделаешь, католическая церковь не в фаворе у боссов Третьего рейха, так что отношение обывателей к расспросам было понятно и предсказуемо. Самое обидное, что Эмма и ее товарищи понятия не имели, зачем именно им нужна трость доктора, отдавшего жизнь за дело освобождения Германии от фашизма. Очевидно, что внутри был спрятан какой-то секрет – но какой именно? Информация была скудной и размытой. Им сообщили, что дело касается «Аненербе» и их экспериментов с необъяснимыми явлениями и потусторонними силами, но, увы, никакой конкретики.

Однако сегодня неверный полог тайны должен был пасть, так как агенты, пусть и с трудом, но добыли адрес испанского священника, еще в юности обосновавшегося в баварском Ульме. Это оказалось действительно непросто, так как отец Энрике постоянно менял местожительства, не без оснований опасаясь ареста. Возможно, Ульм был не самым очевидным выбором, однако логику священника можно было понять – если хочешь быть незаметным на улице, встань под фонарем. Впрочем, был и другой вариант – времена наступили тяжелые, и сеньор Лопес мог резонно предположить, что власти вряд ли заинтересуются в данный момент такой мелкой сошкой, как католический священник из провинциального прихода.

Эмма постучалась в комнату к Томасу, и тут же вошла, не дожидаясь приглашения. «Правила этикета» не были ее любимым предметом в старшей школе.

– Привет.

– Привет-привет, чудесное создание!

Девушка улыбнулась. Раз предмет ее тайного обожания позволяет себе такие вольности, значит, у него все получается.

– Томас, ты будешь завтракать? Я могу сделать что-нибудь по-быстрому, а потом поеду в Ульм. Если не будешь – не стану терять здесь время и заскочу по дороге в кофейню.

Томас смотрел на нее очень серьезно, но его зеленые глаза улыбались. Боги мои, что это были за глаза! Два изумруда на лике античного бога, но с египетским профилем! Возможно, историков слегка передернуло бы от такой метафоры, но в ее голове историки не водились.

– Эмма, твоя прямолинейность просто феноменальна. Ты понимаешь, что я теперь в любом случае откажусь, потому что не могу и не хочу тебя задерживать?

– Ну и пожалуйста, – девушка пожала плечами и показала ему язык, – тебе же хуже, раз такой гордый!

Томас не выдержал и рассмеялся.

– Ладно. Не беспокойся, я сам что-нибудь приготовлю. Кого ты возьмешь с собой?

– Ларса.

– И все?

– И все.

Он серьезно задумался на секунду, словно оценивая их шансы.

– Ладно. Будь… будьте осторожней.

Эмма кивнула несколько более высокомерно, чем планировала. Что не говори, а Томас допустил просто очаровательную оговорку!

Все два часа от Мюнхена до Ульма здоровяк Ларс молчал, что вполне устраивало Эмму. Она думала о Томасе, вернее о том, суждено ли им когда-нибудь увидеться снова. В этих мыслях не было драмы или нехорошего предчувствия – просто девушка прекрасно осознавала в свои восемнадцать лет, что каждое задание, даже самое будничное и внешне безопасное, может стать последним. Государственная тайная полиция не дремала, ее агенты буквально наводнили страну. Эмма Штрайх давно для себя все решила – пыток в Гестапо она не выдержит, их никто не выдержит, а знает она так много, что хоть сейчас стреляйся. Поэтому цианид был у нее не только в сумочке, но и в брошке, пуговицах и даже в специальной губной помаде. Она никого не подведет и не позволит себе произнести на допросе имя своего античного божества.

Домик священника спрятался на окраине города, недалеко от старой пристани. Обычная трехэтажная постройка, где в основном снимают квартиры те, кому не по карману более респектабельное жилье. Впрочем, сейчас здесь селились и те несчастные немцы, чьи дома были разрушены бомбардировками. Дверь им открыл лоснящийся пятидесятилетний толстячок в уморительной свободной пижаме, больше всего напоминающей средневековую рясу какого-нибудь гонимого властями монаха-расстриги.

Отец Энрике сразу понял, что визитеры вовсе не ошиблись дверью, и пришли именно по его душу. Однако в его внимательных карих глазах явно читался вопрос – откуда именно за ним пришли эта очаровательная юная фрау в модной шляпке и огромный белобрысый детина, вряд ли хоть раз в жизни улыбнувшийся даже собственной матери.

– Отец Энрике Аугусто ди Мария Лопес? – пророкотал Ларс.

«Когда он спрашивает имя таким тоном, – подумала Эмма, – люди на всякий случай говорят, что их зовут совершенно иначе».

Но священник оказался не робкого десятка.

– Да. И Компостела.

– Что? – нахмурился здоровяк.

– Энрике Аугусто ди Мария Лопес и Компостела, – скороговоркой выдал святой отец, – раз уж вы решили назвать мое полное имя, следует завершить процесс полностью.

– Но Компостела – это же город! – не унимался Ларс.

– Ага. Именно. Прошу, входите.

В маленькой и плохо обставленной комнатке разговор проходил в менее странном и гораздо более дружелюбном ключе. Отец Энрике сделал вид, что поверил в нехитрую байку о том, что Эмма – дальняя родственница доктора Клауса, и в целом подтвердил слова застреленного ими палача Иммеля.

– Я похоронил доктора Клауса вместе с тростью. Не на кладбище для католиков, а рядом с собором Святой Агаты. Там есть специальный участок для священнослужителей.

– Спасибо, отец Энрике.

Эмма и Ларс поднялись. Пришло время для самой неприятной части их разговора. Разумеется, священник ни в чем не виноват, но они не могут позволить себе оставлять в живых такого свидетеля.

– Полагаю, вы из Сопротивления, и теперь собирайтесь меня убить? – проницательно заметил святой отец. – Не торопитесь. Вы же не знаете, что за секрет заключен в трости, верно? И, главное, вы понятия не имеете, для чего этот секрет нужен и насколько он важен. А я знаю.

Эмма и Ларс быстро переглянулись.

– Вы знали о деятельности доктора Клауса? Помогали ему? – тихо спросила девушка.

– Да.

– Почему вы решили, что мы не знаем, что это за секрет?

– Об этом знают единицы.

Ларс насупился и пробасил:

– Если вы соратник доктора Клауса, то почему не погибли вместе с ним?

– И почему просто «похоронили» трость, вместо того, чтобы спрятать в надежном месте? – дополнила Эмма.

– Умереть за компанию может любой дурак, – тихо, но очень серьезно ответил отец Энрике, – я предпочел остаться в живых и продолжить его дело. И, дитя мое, разве может быть места надежнее, чем могила? Возвращайтесь ночью и не забудьте лопаты. Осквернение могил в этой стране пока еще вне закона.

***

Храм возвышался над тропическим лесом, умело скрывался среди поросших деревьям невысоких гор. Величественная пирамида была единственным сооружением, полностью уцелевшим после того, как Высшие анты оставили город Семи Золотых Врат. Теперь потомки пришельцев и гуарани, в жилах которых текла кровь обоих народов, жили в поселке, затерянном в ветвях высоких деревьев, что являлось самым надежным укрытием и убежищем. Лес поглотил развалины городских строений, расположенных вокруг храма, только здание обсерватории, в котором обитал сам Хуракан, еще сохраняло следы величия канувшей в прошлое цивилизации.

На огромной площади, где когда-то искрились фонтаны, обрушивая прозрачные струи в роскошные бассейны, теперь бил маленький родник и росли яркие алые цветы. В разрушенных складах поселились обезьяны, многочисленные землетрясения до фундамента стерли жилые дома. И только храм Хуракана, позже захваченный Курупи, продолжал жить. Майя внимательно рассматривала рисунки на стене центрального уровня пирамиды. В таинственные подземелья, обитель Курупи и сокровищницу, юную храмовницу пока не допускали. Центральный уровень был просторным залом, где проводили ежедневные обыденные таинства, вроде молитв для удачного замужества или богатого урожая, а также принимали прихожан и их дары.

Храм был воистину уникальным сооружением, созданный гением далеких предков Майи. На самом деле это была не одна, а две зеркальные ступенчатые пирамиды – первая стремилась вверх, к солнечному свету и небу, а вторая вниз, к вечному мраку. После падения бога зла и обмана святилище было заброшено из-за творимых под его сенью жестокостей.

Кроме того, никто не желал приближаться к месту, где в вечном сумраке, заточенный в золотую статую, томился, негодовал и жаждал мщения непокорный дух Курупи. Но со временем анты вернулись в храм, во многом для того, чтобы хранить покой своего проклятого идола, погребенного под грудами золота и драгоценных камней на самом нижнем, подземном уровне. Сокровища защищали плененное божество гораздо надежнее, чем самые сильные и смелые воины.

Старшая жрица, Мэйв, незаметно наблюдала за Майей. Ей нравилось любопытство ее подопечной, глубина суждений еще совсем юной девушки. Сейчас она изучала серию настенных рисунков, на которых был изображен печальный день, когда Хуракан и все его ближайшие сподвижники покинули эту землю. Скорее всего – навсегда.

– Мэйв, кто это?

Старшая жрица подошла, положила свои теплые ладони на плечи Майи. После гибели Тано Бео она вообще старалась относиться к девушке с почти материнским вниманием.

– Это Боудикка, дитя.

На рисунке была изображена прекрасная молодая женщина, стоявшая в стороне от Хуракана. Кажется, она даже специально отвернулась, демонстрируя несогласие и непокорность.

– Почему она не уходит через врата вместе с остальными?

Хуракан, напротив, словно ждал, пока женщина присоединится к ним. Сияющие врата, ведущие в другие миры, манили, сияли волшебным серебристым светом.

– О, это долгая история, Майя…

– Я не спешу. Начинай!

Мэйв рассмеялась. Юношеской дерзости в Майе тоже было предостаточно.

– Ну, хорошо! Идем отсюда, такие истории лучше рассказывать и слушать в другом месте.

Старшая жрица и юная храмовница подошли к полуразрушенной обсерватории Хуракана. Мэйв вошла внутрь, поманила Майю за собой. Солнечный свет проникал через обвалившийся купол, лианы обвивали колонны, корни деревьев разрушили мозаичный пол. Никакого легендарного оборудования, память о котором сохранилась в сказках антов, здесь не осталось – часть забрал с собой Хуракан, часть уничтожил Курупи. Богу коварства и зла не слишком нравились напоминания о великих пришельцах. Никто не осмеливался селиться в обсерватории – даже коварные анаконды и крикливые беспардонные обезьяны. Только редкие птицы пролетали иногда под разрушенным куполом. Это место дышало историей великого народа, столетия назад покорившего двух могучих близнецов – Время и Пространство.

Здесь тоже были настенные картины. Краски поблекли, целые фрагменты были утрачены, но все же великолепие древних фресок все еще потрясало воображение.

На одной из них Майя увидела Боудикку – сейчас она стояла рядом с Хураканом, улыбалась и держала верховного бога за руку.

– Они были возлюбленными, – тихо сказала Старшая жрица, – и не было во Вселенной более любящей и крепкой пары! Казалось, даже сердца их бились в унисон, мысли рождались в одно мгновение.

– Почему же она не ушла с ним?

– Она не хотела оставлять этот мир. Боудикка считала, что миссия антов еще не завершена. Кроме того, она была одной из немногих, кто не доверял Курупи. Хуракан уверял ее, что они скоро вернутся, но его супруга сомневалась в этом – кто знает, что ждет их за горизонтом мироздания? Смогут ли они найти дорогу назад, к их новому дому, который Боудикка успела полюбить всей душой? Произошла ссора, потом конфликт. За ним последовал раскол…

Мэйв сдвинула естественный полог из цепляющихся за стену лиан, открывая тайну следующей фрески. На ней было изображено противостояние Высших антов – Боудикка и еще несколько пришельцев горячо спорили с Хураканом и его верными последователями. В тени храма прятался Курупи, внимательно наблюдавший за ссорой чужих богов.

– Хуракан обиделся на любимую и покинул наш мир. Остались немногие Высшие анты, самой могущественной среди них была Боудикка. Она защищала людей от козней коварного Курупи, не делила их на своих сородичей и гуарани…

– Ей никто не помогал?

Голосок Майи слегка дрогнул. Девушка в последнее время часто думала об одиночестве.

– С ней остались Ава, Артмаэль и Мэйв.

На следующей картине были изображены две женщины и высокий мужчина, стоящие перед Боудиккой. Правда, рассмотреть их лица было невозможно – время, ветра и ливни практически уничтожили эту фреску.

– Ее зовут, как тебя, – отметила храмовница, – родители знали твое будущее и поэтому дали тебе такое имя!

– Возможно, – улыбнулась Старшая жрица, – хотя я в этом совсем не уверена. Оставшиеся Высшие анты противостояли Курупи, но жители города Семи Золотых Врат больше не доверяли им, считая, что они тоже могут покинуть их в любой момент. Очень скоро Ава, Мэйв и Артмаэль отправились в добровольное изгнание, здесь осталась только Боудикка. Именно она помогла пленить Курупи и заточить его в золотого идола. Богиня хотела свободы и мира для нового народа – гуарани и антов. Но вышло иначе…

Майя слушала вроде бы очень внимательно, но смотрела вверх – что-то привлекло внимание девушки там, почти под самым куполом, где полог из лиан был не таким плотным.

– Люди не захотели свободы – только нового вождя, которому они будут слепо подчиняться. Увы, они ничему не научились. Старейшины пришли к Боудикке и попросили занять место поверженного Курупи. Разгневавшись и поняв, что ее присутствие только мешает людям найти свой путь, она ушла, взяв с собой нескольких последователей.

– Но куда же ушла Боудикка?

– За сотни морей, рек, гор и лесов. Туда, где рождается Солнце. Там она живет и сейчас, одинокая и всемогущая, присматривает за нами, помогает людям найти свой путь…

Майя не выдержала – рванула к стене и мгновенно вскарабкалась по канатам-лианам к самому потолку.

– Осторожней, дитя!

Добравшись до цели, девушка свободной рукой очистила оставшийся целым фрагмент купола от растений и грязи. Вскрикнула от ужаса и едва не сорвалась вниз. На храмовницу смотрел сам Курупи в человеческом облике – иссохший горбоносый старик в белых одеяниях с посохом верховного жреца, злой и страшный. Злой? Пожалуй, это не совсем верное слово. Скорее – опьяненный ненавистью. Его безумные глаза буквально испепеляли, рот скривился в усмешке. Майя много раз слышала о его облике из сказок и преданий, и каждый раз молва приписывала Курупи множество новых зловещих черт – рога, копыта, красные глаза. Но все это было неправдой. Страшен был не образ бога зла, а его дух, ныне заточенный в статую. Вот почему жрицам, недавно принявшим обеты, было запрещено спускаться на нижние уровни храма – ненависть Курупи витала в воздухе, ощущалась почти физически.

Девушка легко скользнула вниз. Старшая жрица с укором смотрела на нее, многозначительно скрестив на груди руки.

– Но кто нарисовал все эти картины, Мэйв?

– Артмаэль, еще до того, как ушел, и сгинул во льдах севера. Идем, дитя. Пора возвращаться в храм. А по дороге мы обсудим твое неподобающее для будущей жрицы поведение. Ты же не обезьянка, чтобы лазать по лианам…

Майя не слушала Старшую жрицу. В данный момент ей было глубоко наплевать на свое поведение в частности и правила поведения в целом. Она думала о горбоносом старике со злыми глазами.

Глава №3

Парагвай. Май, 1944 год

Иван проснулся первым. Выбрался из палатки, осмотрелся. Лес просыпался, а вот Чако Кото, наоборот, мирно дремал у почти потухшего костерка. Часовой называется. Ох, ну и разведкоманда ему досталась, один другого краше! Старшина Тополев подумал немного, и решил не цепляться к старому индейцу – пусть отдыхает. От него другая польза, причем немалая.

Утро было серым и непривычно прохладным, совсем как в Подмосковье. Даже обычно шумные птицы щебетали как-то уныло и зябко, совсем без настроения. Чтобы взбодриться, Ванька засунул руки в карманы американских военных брюк, потянулся до хруста в костях, и громогласно зевнул. Вождь гуарани вздрогнул, улыбнулся во сне, но просыпаться не стал. В карманах что-то мелодично звякнуло. Засунув правую руку поглубже, Иван извлек несколько серебристых матовых камешков, которые нашел у кратера, и о которых совершенно забыл. Надо же, светятся! Или это солнечные блики? Ванька отошел в тенек высокого дерева, росшего почти в самом центре их лагеря. Серебристое свечение, казалось, только усилилось. Что-то словно шевельнулось в груди, почти у самого сердца. Ответ на еще незаданный вопрос пришел совсем не как удар молнии – скорее он напоминал вкрадчивый девичий шепот. Старшина потянул за кожаный ремешок и извлек амулет, подаренный Шаманом. Материал был точно такой же, абсолютная идентичность. И никакие это не камешки, а капли оплавленного при чудовищной температуре металла. Амулет тоже светился. Вот тебе на…

– Что случилось, сеньор Иван? – тихо спросил вождь.

Нет, все-таки Чако – чудной старик! Казалось, спит, даже глаза закрыты. Да и сидит спиной к Ваньке. Вот как увидел?!

– Ничего страшного, сеньор Чако. Мне кажется, мой амулет светится. Но, возможно, это просто игра света.

Интересно, он достаточно понятно сформулировал? Все-таки фраза очень уж литературная – «игра света». А старый гуарани говорил по-испански прямо и топорно, без малейших изысков. Но вождь понял.

Чако Кото моментально открыл глаза, быстро и пружинисто встал, повернулся к Ваньке. Он улыбался, но глаза индейца пылали невиданным ранее воинственным огнем. Посох, на который он опирался при ходьбе, теперь был не просто палкой, а боевым копьем с костяным наконечником.

– Пришла беда, сеньор Иван. Будите остальных!

Ванька в этот момент заметил очень странную вещь, которую иначе чем «раздвоением личности» и не назовешь. Внутренний «простачок», который жил в нем в периоды относительного спокойствия, в минуты опасности уступал место хладнокровному, сильному, взрослому, умному и решительному мужчине. Старшина Тополев что-то читал об этом в книге одного австрийского доктора – якобы наше сознание таким образом защищается от негативного влияние извне, это можно даже сравнить с маскировкой хамелеона. Но возникал резонный вопрос – какой из двух «Иванов», собственно, является настоящим? Впрочем, этот вопрос нельзя было назвать наиболее актуальным – раз Чако сказал, что дело дрянь, значит, так оно есть. Ванька был не из тех, кто задает кучу вопросов вместо того, чтобы действовать. Остальные члены команды тоже не проявляли ненужного любопытства – мгновенно проснулись, вооружились, выскочили из палаток. И очень вовремя…

Иван очень сильно отличался от прямолинейного и лишенного воображения Андреаса Фёрстера, офицера по чину и типичного германского солдата в душе. Поэтому он сразу понял, что окружившие их маленький лагерь люди – не совсем люди. Да и слово «окружившие» здесь явно было лишним – любые боевые маневры в непосредственной близости от палаток кто-нибудь из них обязательно бы заметил. Эти существа просто появились из-за деревьев – молчаливые, безмолвные, бесшумные, страшные. На первый взгляд – простые парагвайские крестьяне, гуарани или метисы, разве что грязные и неухоженные. Мужчины, женщины, старики, старухи, даже дети. Всего этих существ было двадцать пять – тридцать, не больше. Но для любого человека, хотя бы поверхностно знакомого со страшными сказками, было ясно – перед ними нежить. Мертвецы, по чьей-то страшной воле задержавшиеся среди живых. Они стояли, слегка покачиваясь из стороны в сторону, глаза покойников смотрели прямо, но как-то отрешенно, расфокусировано.

Не сговариваясь, члены отряда встали в «боевой круг», все были вооружены и готовы к схватке.

– Это зомби, – чуть слышно прошептал Че Ортега, – ожившие покойники. Я слышал о них, когда искал пиратские клады на Ямайке.

– Куда дьявол тебя только не заносил, – хладнокровно прокомментировал Акоста, – ты знаешь, что нужно делать?

– Понятия не имею, – признался аргентинец, – да и что тут сделаешь, если эти «амигос» уже мертвы?

Чако Кото поднял руку, призывая товарищей к тишине, и сделал шаг вперед.

– Я знаю, где томятся ваши души, – громко обратился вождь к страшным визитерам, – я знаю, почему ваши тела все еще бродят по лесу. Лица некоторых из вас мне знакомы, кто-то наверняка помнит меня, хотя я был еще ребенком. Прошу вас…

Закончить речь старому индейцу не удалось – зомби ринулись в атаку. Быстро и синхронно, по-прежнему не издавая ни звука. Бежали они очень странно – стремительно, но противоестественно, совсем не помогая себе руками при беге – они висели вдоль тел, как плети. Олеся как-то судорожно вздохнула, Ортега то ли выругался, то ли прочитал какую-то очень короткую и предельно эмоциональную молитву.

– Бейте в голову! – крикнул Чако Кото.

В отличие от аргентинца он, по всей видимости, все-таки обладал кое-какими познаниями о слабостях этих созданий.

Через минуту ожесточенного боя стало ясно, о чем говорил аргентинец – невозможно убить тех, кто уже мертв, а значит, практически неуязвим. Иван, Олеся, Ортега и Серджио палили из автоматов и револьверов без остановки, мачете Акосты сверкало, как молния, а смертоносности копья Чако позавидовал бы любой герой из индейского эпоса. Но все было тщетно – выстрелы и удары лишь отбрасывали мертвецов, после чего они вновь устремлялись в атаку, лишенную малейшей ярости или жестокости, а потому особенно страшную, не знающую жалости, пощады и милосердия. Совет вождя был дельным и эффективным, но на каждого живого человека приходилось по пять-шесть озверевших покойников, а в такой ситуации целиться было особенно некогда. К тому же выстрелы и удары в голову ошеломляли мертвецов, но останавливали лишь на время, а чтобы обезглавить зомби требовалась не только меткость и сноровка, но и сила – их тела давно утратили человеческую физиологию и были крепки, как стволы молодых деревьев.

Черная кровь нежити заливала землю, смешиваясь с ярко красной кровью людей. Перед Иваном вдруг возник мальчик, ободранный, грязный и тощий, не старше тринадцати лет. Кажется, он смотрел не на старшину, а куда-то сквозь него. На еще совсем детском лице застыла гримаса такой мучительной боли, такой невыразимой обиды, что Ванька замешкался на мгновение, не смог сразу выстрелить. Секунда – и тонкие, черные от грязи пальцы впились ему в лицо, стремясь вырвать глаза, дыхание перехватило от могильного зловония… Лейтенант Дзюба пинком отшвырнула зомби в сторону, а Акоста тут же обезглавил.

– Прекратить! – рявкнула Олеся прямо в лицо Ивану и рывком помогла подняться на ноги. – Это не люди! Соберись!

Ванька стиснул зубы, коротко кивнул, и больше не мешкал. Стыдно было до боли в горле, это же надо было так размякнуть! Олеся – другое дело, ни на секунду из образа не вышла, даже накричала на него по-испански. Утешало только то, что стыдиться ему осталось совсем недолго – патроны были не бесконечны, как и силы Чако и Акосты. А толпа нежити, казалось, только вошла во вкус. «Никакая тактика не спасет от слепой одержимости, – подумал Иван, – никакая боевая подготовка…»

Ортегу сбили с ног, но помочь аргентинцу было некому. Два мертвеца схватили его за ноги и потащили в лес, нисколечко не реагируя на проклятья и богохульства Че, от которых у чуть более чувствительных созданий свернулись бы в трубочку уши. Серджио, в залитой черной смердящей кровью одежде, методично посылал последние патроны в тела мертвецов с решимостью обреченного на смерть человека. Иван и Олеся, стоя спиной к спине, отбивались от зомби прикладами разряженных винтовок. Вождь Чако Кото не знал усталости и страха, казалось, в старого индейца вселились духи всех его предков, но он одновременно сражался с пятью противниками и никому не мог помочь. Акоста, обрубив своим мачете руки очередному нападавшему, быстро осмотрел поле битвы – ее исход был предрешен. Тогда чилиец завопил так, что Ивана пробила дрожь: