Неудачник

–Давай помогу, – предложил он.

–Сиди, сиди, не нужно, – сказал тот и ушел.

«Что с ним такое? Мы лет сто не виделись, а он так добр…».

Егор вернулся совсем скоро. В руках у него была чашка с чипсами и две новые бутылки пива. Он уселся рядом, подтащил и поставил между кресел столик и о его край снова открыл бутылки.

–Хорошо тут, да? – сказал Егор, немного отпив.

–Сам знаешь, что хорошо.

Они посидели в тишине, размышляя каждый о своём, а потом Давыдов снова заговорил:

–У меня на вечер есть план!

–Ну давай, – с интересом ответил Игорь Степанович.

–Сейчас посидим тут ещё минут десять, потом свет загорится – пойдём внутрь. Попаримся, бассейн, а потом водочки!

Рохлин хотел сказать знаменитое «Вооо!», но застеснялся и просто понял бутылку вверх в знак согласия. Всё-таки ему было трудно привыкнуть к их общению. С одной стороны, сидя за партой они смеялись с общих шуток, а с другой – прошло много лет, Егор богат, успешен, а о себе Рохлин рассказал бы всё минут за пять и слов «богат» и «успешен» в этом рассказе бы не нашлось.

Он приуныл. Пепел грустно отвалился от сигары ему на кофту, а когда он попытался стряхнуть его, то чиркнул сигарой по ноге и немного прожёг ткань.

Рохлин выругался. Егор смотрел на этого неумелого гедониста и улыбался.

–Да ладно, положи её на мангал, потом выйдем – ещё раз раскуришь, – сказал он, глядя на то, как Рохлин с обломанной сигарой в одной руке и бутылкой в другой пытается придумать куда бы всё это примостить, чтобы затоптать убежавший уголёк.

Игорь Степанович послушался. На заднем дворе загорелся свет. Они встали, пошатываясь, ещё раз улыбнулись друг другу и направились в баню. Давыдов снова заговорил о чём-то своём, а Рохлин, на этот раз, подхватил и до самой парной они шли под громкий гомон своих голосов.

После первого захода и обещанной Давыдовым водки, Игорь Степанович совсем расковался. Во второй раз они уже побежали, подгоняя друг друга – совсем как друзья.

В парной было жарко и сухо. После захода, в первую минуту, как правило стояло молчание. Тела привыкали к жару, да и кричать спьяну в небольшом помещении было ни к чему. Однако, вскоре кто-то всё же заводил разговор. И на этот раз первым стал Рохлин.

–Слушай, если не секрет, а чем ты в итоге занимаешься? – спросил он, наконец.

Давыдов оглянулся на миг, вздохнул и зацокал, как будто придумывая что сказать. Пошевелив сначала ковшом в тазу с водой, он подлил на камни, и, как пар опустился, ответил:

–Знаешь, и вот этим, и вот этим, а по сути, ничем.

Игорь Степанович выдохнул через надутые губы, приподнялся и обеими руками указал на себя:

–Гога, вот, смотри, – всё показывал он, – вот этот человек занимается всем и ничем. Даже… Ничем и ничем. У меня в кошельке денег – максимум на дорогу домой. А до зарплаты ещё как жопой по рельсам!

–Да чего ты всё в деньгах меришь? – удивился Давыдов, – Ты где работаешь? У вас там народу – несколько тысяч. И у всех так!

Рохлин возразил:

–Ну, не у всех…

–Да у всех, хорош! – отмахнулся Егор, – Ходят три тысячи бедолаг и каждый говорит: «какой я несчастный, у меня нет денег». Только там половина после работы сразу в кабак идёт – пить под запись – им деньги вообще не нужны, а другая половина всем довольна. У каждого иномарка, по две дачи и дети где-нибудь в Москве или в Штатах.

Игорь Степанович вытер пот, снова присел.

–А жалуются все, потому что это модно. «А вдруг сглазят?», – начал пародировать Давыдов, – «Сергеич сказал, что у него всю тринадцатую за алименты забрали. А у меня нет… Скажу, что я тоже в жопе, а то потом будет ходить бубнить, что все богатые, а он один – несчастный.», – Егор сплюнул в котёл, – Ну не так что ли?

Рохлин не хотел отвечать. Он потупил глаза, искренне не припоминая, откуда мог взять такую привычку.

–Ну всё, не обижайся. Пойдём ещё выпьем.

Они вышли, поплавали в бассейне и опять направились в предбанник к водке и закускам.

За временем никто особенно не следил. Телевизор во всю декламировал о каких-то противогрибковых мазях.

Рюмки в очередной раз звякнули.

–Если серьёзно, Игорёк, это всё – туфта! – протяжно заговорил Давыдов, – Дом… Тачка… Ресторан…

Рохлин слушал, уже клюя носом, но всё равно поднял обе брови.

– Это всё фигня… – повторил Егор, – Это всё… Не мо-ё.

Игорь Степанович вдруг пришел в себя. По спине у него пробежал холодок, а где-то в груди появился крохотный комочек надежды. Он неразборчиво, но очень старательно произнёс:

–В каком смысле?

Давыдов, прибывающий точно в таком же состоянии, услышал вопрос, пропустил через себя и, поняв наконец, кивнул в знак согласия. Он взял уже знакомый им обоим кувшин, откупорил его и по новой наполнил рюмки. Затем подал одну из них Рохлину и, чокнувшись, сказал:

– Это – жены!

И они выпили.

Игорь Степанович поморщился, проглатывая холодную водку, а после сразу же принялся искать на столе маринованный помидор. Он будто бы не слышал того, что сказал Егор. По правде говоря, вполне возможно, он и правда просто не понял, а потому, измазав пол-лица помидором, а потом растерев всё это по руке, он снова спросил:

–Чьё это?

Давыдов прищурился, глядя на Игоря Степановича и предложил выйти на воздух.

–Докуришь заодно! – добавил он.

На улице, помимо фонарей, бивших с крыши дома, казалось, больше совсем нигде не было света. Ветер стих, однако воздух похолодел.

Рохлин с Давыдовым вышли в одних полотенцах на поясах, уселись каждый на своё место. Игорь Степанович нашарил остаток сигары в уголке на мангале, прикурил его ещё раз, и, вспомнив, что хотел спросить, повторил:

–Так, чьё это?

Егор улыбнулся и, немного смутившись, закинул ногу на ногу.

–Жены, – ответил он, погодя.

Теперь, судя по тому, как Рохлин закачал головой, информация на свежем воздухе до него дошла.

Давыдов продолжил:

–Я в универе женился на однокурснице. Ты её не знаешь – она не местная.

Рохлин согласился.

–Вика зовут. Она с какого-то там дикого запада – я даже вспоминать не буду откуда. Батя её, мой тесть – бандит ещё из тех времён, богатый до дрожи. Я не знал, а она не сказала – само собой.

Давыдов ещё раз разлил водку.

–Он её сюда отправил, чтобы она там в Москве не спилась или не скололась. Ну и ближе всего было сюда. Ходила такая – скромница сначала, а потом мы на новом году как нажрались всем потоком и я с ней дома у родителей проснулся.

Они оба засмеялись.

–Я думаю – «откуда ты тут?» – Егор взялся за голову, – «почему я её к родителям повёз? Мама проснётся – весь мозг выест!».

–И в итоге что?

–Ну, в итоге: мама её тогда шалавой назвала, а через полгода мы поженились. Там история мутная, даже вспоминать не буду. И вот, с того момента, я живу, как цыганский барон.

Рохлин не знал, насколько уместный вопрос, но всё же спросил:

–А где жена-то? Ты хоть покажи – за что мучаешься так.

Егор вдохнул, готовясь что-то сказать, потом слегка пожевал мысль и, так и не ответив, предложил пойти внутрь – холодно.

Телевизор продолжал голосить, теперь по какие-то кухонные ножи с идеальной заточкой. На улице Рохлин немного протрезвел и теперь ему стало слишком громко. Да и он не мог понять, почему Егор не нашел программы поинтереснее.

Он взял в руки пульт и стал листать. Больше и правда ничего не было – все эти сериалы и новости никак не шли такому застолью. Бесконечная реклама тоже не шла, но да, Давыдов был прав, она была лучше всего остального.

–Бросай, пошли погреемся, – предложил Егор.

В парной он продолжил то, на чём они остановились:

–Так вот, про жену – её тут нет. Мы развелись.

Рохлин в очередной раз за вечер поднял брови.

–А сколько вы женаты были? – спросил он.

–Ой, слушай… Ну лет десять, наверное…

–И не жалко? – спросил Рохлин, а потом подумал, что ему куда интересней другое, – Ты же говоришь, это всё её?

–Так её! Ну точнее – её отца. Там знаешь, как было: мы жили-жили, он нам дом купил, тачки купил, потом ресторан. А Вика – у неё с головой не лады, она со мной пожила, а потом говорит: «Ты молодой, у тебя ни черта нет. А у папы всего – хоть вагонами вывози. Хочу такого.». Вот она так говорила где-то года два последних, а потом с другом своего отца куда-то свалила.

–А сколько отцу лет?

–Пятьдесят или шестьдесят. И друг этот – такой же. Короче, у неё крыша покатилась, она сначала уехала и не звонила никому. Этот меня чуть за яйца не подвесил, а потом объявилась – того люблю, этого не люблю, ничего мне не надо, но денег дай, мы будем жить заграницей.

– Это куда она улетела?

–Откуда мне знать? На свадьбу не пригласили, а так – мне плевать. Мне тридцать лет было, а от меня жена к какому-то деду ушла…

–И правда всё это оставила?

–Представляешь? Как надо сильно хотеть спать со старпёром! – Егор в недоумении долго качал головой в стороны, а потом как будто вспомнил, что ещё хотел сказать, – так про всё это – её отец сказал: «Так-то я виноват перед тобой, так воспитал, поэтому живи, всё – твоё. Только без баб. Может, вернётся.».

–То есть тебе её отец запретил женщин водить?

–Ну, с одной стороны – да, а с другой – откуда он узнает. Я привожу по одной-две в неделю, пока живой.

Игорь Степанович переварил всю ситуацию и даже с уважением пожал руку Егору.

–Счастливчик, – добавил он.

Давыдов улыбнулся и закивал. Он бросил ковш в тазик, посмотрел на часы и сказал:

–Так, выходим, ещё по одной и теперь говоришь только ты. Кто ты, где ты. А то мне уже кажется, что я сам с собой разговариваю.

Рохлин хотел уже сейчас начать свой «пятиминутный рассказ», но решил, что шутка устарела.

–Ладно, – только и ответил он.

И они снова направились к столу.

«…Платье «Золотое руно» идеально подойдёт к вечернему походу в театр или скромному семейному ужину. Закажите сейчас – всего за 999 рублей…», – перебивала назойливая реклама рассказ Игоря Степановича.

Давыдов уже наливал вторую, а ко всему он достал из местного холодильника ещё по бутылке пива и предложил Рохлину им освежится.

–Мне вообще со школы сегодня, наверное, первый раз повезло; мы хотя-бы нормально пообщались, поели и выпили. А так – я могу даже просто домой приехать, лечь в кровать и всё равно что-то случится…

Егор наливал пиво в стаканы и даже остановился, чтобы развести руками:

–Ну, ты лёг в кровать – а тут что может случится?

–Ты просто мной не был! Порядочный неудачник и в космосе может утонуть! Я спал, а у меня пол квартиры затопило. Ладно я проснулся – мне на лицо капать начало.

–Сосед кран не закрыл?

–Нет, там какая-то магистраль треснула между квартирами прямо в потолке. У соседа в квартире ни капли!

Давыдов долго держался, но после этой истории сначала чуть не подавился, а потом совсем рассмеялся.

Рохлин принялся рассказывать следующую.

–А ещё я тоже женат был. Только не долго, всего год с натяжкой. Мы на этот поехали…

–В путешествие?

–На медовый месяц! На неделю хотели в Турцию. Я там так всё устроил – билеты взял, сменами поменялся… Мы пять дней подряд в аэропорт ездили. В три утра встаём, вещи собираем и в такси. Вылет в шесть. И прикинь – наш вылет отложили пять раз! Там сначала погода, потом что-то с пилотом, потом ещё какая-то херня…

–И вы не полетели?

–Нет. Мы на пятый раз поссорились сильно, она к матери уехала в деревню, а я два дня ещё дома посидел и уже на работу вышел.

– Вот это уже обидно.

–Да…

Давыдов приподнялся и хлопнул Рохлина по плечу:

– Вот за это я вас и люблю!

Игорь Степанович поднял на него глаза.

Егор подал ему рюмку и сказал тост:

–За ущербных!

Сознание Рохлина было уже не особенно чистым, и он не сразу перевёл слова Давыдова на свой язык. Он прищурился и, не двигаясь, ждал того, что будет дальше.

–Ну чего ты? – спросил Егор, тянувший к Игорю Степановичу свою рюмку, – Я же любя!

Рохлин не двигался.

Тогда Егор поставил рюмку на стол, сел и взял его за руку.

–Я не то хотел сказать… Просто понимаешь… – он замялся, – вы вот все живёте своими жизнями. Мы пересекаемся и у вас всегда всё плохо. А у меня нет – у меня каждый день как праздник.

–…Эээ… – попытался что-то сказать Рохлин.

–Погоди! Это не в тебе дело. Вот хочешь скажу тебе то, что ещё никому не говорил?

Игорь Степанович начал закипать. Ладони у Давыдова вспотели и оттого руку Рохлина начало неприятно щипать. Он ответил:

–Скажи, только руку отдай.

Егор продолжил, не отпуская руку:

–Я всю жизнь дружил только с отбросами. С теми, с кем никто больше дружить не хотел.

–У меня были ещё друзья! – возмутился Рохлин.

–Брось! – отрезал Егор, – ты одиннадцать лет обедал в столовой один. Я понятия не имею, почему с тобой никто не общался…

Игорь Степанович стал выдирать руку.

–…но, наверное, это потому, что ты невезучий. У тебя одни двойки были – а кому такие друзья сдались?

Рохлин привстал и со всей силы попытался вырвать руку.

–Отпусти! – крикнул он.

Егор посмотрел ему в глаза, напряг скулы и жёстко ответил:

–Нет, сядь!

Тогда Рохлин неудачно дёрнулся ещё раз и чуть не упал под стол. От злости, он замахнулся и бросил в Давыдова полную рюмку, которую всё ещё держал в руке. Он попал в голову. Рюмка от удара раскололась, и водка брызнула в разные стороны. Егор попятился, споткнулся о кресло и вместе с ним упал на спину.

Игорь Степанович молча стоял, растирая руку, всю зудевшую от чужого пота. Он смотрел туда – на место, куда упал Давыдов, но его самого целиком не видел, только ноги, свисавшие с кресла. Егор лежал неподвижно и, пока одна из его стоп странно не дёрнулась, Рохлин и не думал подходить к нему.

Он медленно вышел из-за стола и по одному шагу боком стал выглядывать. Глаза Давыдова были открыты. Из-под головы разливалась приличная лужица алой крови. Куда и обо что он ударился Рохлин не понимал, он видел только, что Егор не двигался и даже не моргал.

Игорь Степанович стоял, скрестив ноги. Между слов надоедливого телевизора он пытался услышать дыхание Егора или хоть какие-то звуки, которые вынудят его подойти ближе и помочь. Но таких не было. Давыдов продолжал лежать, а Рохлин стоял на своём месте.

Спустя пару минут, когда лужица под головой Егора уже остановилась, Игорь Степанович, наконец, сменил позу. Он осмотрелся кругом, пытаясь прийти в чувства. Где-то в затылке начало тянуть. Появилась кислота во рту. Надо было бежать.

Он ещё раз взглянул на Егора, задержал глаза на сколько смог, а потом бросился к лестнице, на которой стопкой лежала его одежда. Затем, он снова остановился и стал бегать глазами по комнате, пока не вцепился в кухонный гарнитур. Подумав ещё минуту, он бросился к шкафчикам и стал резко открывать один за другим, пока не нашел тонкий филеровачный нож.

Рохлин вошёл в баню и тут же развернулся к термостату. Ножом он открыл крышку и выгнул на реле пару контактов. Закрыв её, он побежал к столу и рукавом скинул все бутылки, стаканы и блюдца на пол. После он обулся и выбежал с участка через калитку.

Он бежал несколько часов, разрывая лёгкие. Он сторонился улиц и оббегал целые кварталы по тёмным дорожкам леса, каймой проходившего по берегу. Небо к полуночи прояснилось и на всём пути Рохлину освещала дорогу холодная полная луна.

                              Глава вторая

Прошли длинные два выходных дня. Утром понедельника Рохлин с большим трудом открыл глаза. Веки его под своей тяжестью то и дело падали по очереди верхняя на нижнюю, как у пластмассовой куклы. Наступала новая рабочая неделя.

      Игорь Степанович чувствовал себя неспокойно. О пятнице ему напоминали ссадины на лице, оставленные острыми ветками в лесу, а еще – все не стихавший стук в висках. Ему снова пора было на автобус.

На улице погода была ясной. Солнце поднялось высоко. Весна вступала в права и вместо слякотного звука, летящего из-под машин, все вокруг наполнилось птичьим щебетом.

Рохлин вышел в легкой куртке и кожаных ботинках. Зимние сапоги его остались не чищенными у входной двери: после лужи и ночной пробежки по лесу им нужно было основательно уделить время, а у Игоря Степановича на это не было сил.

Почти все выходные он пролежал на диване у телевизора. Он много спал и почти не ел.

Только на пути к остановке, на воздухе, по хорошей погоде, он услышал, как громко урчит живот. Он точно там же, где и в пятницу, свернул к магазину за сигаретами и чем-нибудь сладким.

Полки на этот раз были полны. Сигарет было на любой вкус и сколько угодно.

Рохлин жадно водил взглядом по стеллажам, а потом поймал краем глаза что-то ярко-красное за стеклянной дверцей холодильника. То была банка лимонада – того самого, банку с которым он в пятницу видел прямо у своего лица.

– Лимонадика? – спросила та же самая, пятничная женщина из-за прилавка.

– Да, – закивал Рохлин, – да, пожалуйста! И сигарет – любых, на ваш вкус, – добавил он и улыбнулся, как смог.

Он успел на автобус, хоть и пришлось последние пятьдесят шагов пойти быстрее предыдущих. Усевшись на свободное место в задней части, он громко открыл банку и отхлебнул, вынудив коллег, сидящих спереди, невольно, но завистливо, облизнуться.

Уже тут, как он не отгонял мысли, бездыханный Давыдов вспомнился ему – с открытыми глазами и ногами, свисавшими с кресла. Какой-то нервный комочек в груди медленно сжался, и Рохлин остановил взгляд в одной точке.

Он думал о завтра: будет ли оно или уже сегодня его поймают и для него все закончится. Дома он бы уже переключил канал и попытался потерять эту мысль в голове, но тут, без его родных четырех стен с дрянными облезшими обоями, ему становилось неспокойно. Он не боялся ареста, он представлял, как появится в новостях в наручниках, как будет суд и как его запнут большущим сапогом в камеру на двадцать лет, но всё это его не пугало. Рохлин пугался времени – тех дней или часов, в которые этот комок в груди будет продолжать его истязания.

К слову, за выходные новостей не было. Игорь Степанович этому не удивился – Егор, как он сам говорил, жил теперь один, родители его давно умерли, а пока соседи заметят, что машина у забора больно уж долго не двигается с места, может пройти не одна неделя. Этим он себя успокоил, почему-то совсем позабыв о бане и термостате.

В остаток пути он допил лимонад, прямо в автобусе вытащил из новой пачки сигарету и воткнул её между зубов, и едва выйдя на остановке из дверей, прикурил. Знакомые ворота, вставшие напротив него, приглашали войти – поверх швеллера, по которому они катались, только что выключили подсветку корпоративной эмблемы, под которой крупно было написано: «Работать, чтобы жить!».

Рохлин ухмыльнулся.

«А кому-то этого для жизни и не надо было…», – подумал он, а потом докурил, бросил окурок в подсохшую лужу и пошёл внутрь.

Рабочий день обычно начался и обычно дошёл до обеда. Отправляясь в столовую, Игорь Степанович отметил только одно – он до сих пор не вспотел. Всё было размеренно и приятно. Он несколько раз за утро сходил покурить, пережав все поданные ему руки, не спеша прогулялся из одного цеха в другой, в конце концов, он нашел время для двух стаканов чая с пирожными, которые в честь дня рождения принёс его напарник.

На обед они пошли вдвоём. Напарником Рохлина был взрослый комичный человек за шестьдесят, невысокий, с жидкими усиками и облысевший с макушки до бровей. Рома, как все вокруг его звали. Он давно хотел выйти на пенсию, но его всё время что-то останавливало. Об этом он бормотал по пути в столовую:

– В августе ухожу, – кратко и невпопад снова заладил он.

–Будешь пробовать? – подстегнул его Игорь Степанович.

–Да нет, точно ухожу… – Рохлин цокнул, услышав это, – Мы с Гришей договорились. Он сказал, чтобы я его до конца лета не трогал, а потом за две недели просто принёс заявление и всё – сначала в отпуск, а потом всё, на пенсию.

Рохлин не стал ничего спрашивать. За несколько лет он уже порядком наслушался Гришиных обещаний на этот счёт. Да и Рома был не тем человеком, чьим словом можно было бы расколоть камень. Летом один снова начнёт уговаривать, а другой соглашаться. По большому счёту, Игорю Степановичу было особенно без разницы – уйдёт Рома или нет – его больше беспокоило то, как долго никого не будет на его месте.

Они хорошо отобедали и не торопясь раскурили каждый по две сигареты. Глядя на то, с каким удовольствием курит Рома, Рохлин всё думал: сколько же хорошего можно найти в пенсии – тебе уже не нужно никуда спешить, зарплата просто укладывается в стопочки в прикроватном ящике, рядом с таблетками от давления и мазью для суставов, а взгляды красивых девушек можно просто-напросто игнорировать.

И всё-таки дежурный телефон зазвонил. Оба сперва чуть подпрыгнули. Рохлин вытащил его из кармана и стал выглядывать мелкий шрифт на экране. Там было написано: «Григорий Аркадьевич».

Комок снова пихнул Рохлина изнутри.

«Неужели…», – возник в его голове рой из мыслей, – «Что ему надо? Про баню? Про Егора?».

Взяв трубку, он уже не сомневался, что рядом с Гришей стоит какой-нибудь прокурор и они всё про него знают. Острый топор поднялся над его головой.

–Ало… – ответил он.

Мастер вяло причмокнул, вздохнул и самым грубым из всех его голосов сказал:

–Игорь… Пообедаете, зайди ко мне.

И сказав это, он сразу сбросил. Даже не попав в историю, Рохлин после такого разговора пошёл бы к Грише весь белый от страха, чего уж сейчас…

Рома докурил, затушил сигарету и обратил внимание на Игоря Степановича.

–Игорь! Ты чего? – спросил он.

Глаза Рохлина на мраморном неживом лице чуть не вываливались со своих мест. Он быстро дышал чувствовал, как волосы на голове шевелятся как живые. Голос его пропал, и он не мог ничего ответить напарнику. Он встал и быстрым шагом направился к начальнику.

-Образцовый сотрудник! У него грамот – уже девать некуда. Мы их ему выдать перестали, вешаем в коридоре у нас, на первом.

Голос Леонида Николаевича, начальника цеха, звучал громко и как будто с усмешкой, хотя про грамоты всё было правдой. Он каким-то бесконечным лепетом нахваливал Рохлина перед комиссией, состоявшей из каких-то даже неизвестных Игорю Степановичу руководителей. Все они с очень умными лицами смотрели то на начальника цеха, то на Рохлина. Но ни один из них ни разу не посмотрел в угол большого кабинета, где стоял Гриша.

Он выглядел поникшим. И хотя Рохлин долго не понимал куда он попал, он всё-таки смог среди всего прочего поймать пару слов о своём начальнике. Вероятно, в пятницу Гриша истратил свой последний шанс. Он много раз получал выговор за то или другое, и вообще, все в цеху давно знали, что ему в кабинете сидеть осталось недолго.

Комиссия, собранная не пойми из кого стали совещаться. Иногда они выглядывали на Рохлина, продолжая слушать друг друга. Леонид Николаевич первую минуту ещё продолжал стоять, как был, но после уже опустил руки и стал медленно прохаживаться по кабинету – от Рохлина к Грише и обратно, роняя по слову около того и другого.

Ещё через пару минут они закончили. Сперва было непонятно, кто из них заговорит, потому как лица у всех выглядели очень серьёзными и важными.

–Итак, – нашелся всё-таки самый главный – средних лет мужчина, сидящий с левого от Рохлина края, – нас всё устраивает, – он, на всякий случай, вытянул шею и посмотрел на каждого из коллег, – Значит так и будет: место Аршинного Григория Аркадьевича займёт исполняющий обязанности Рохлин Игорь Степанович. Сделаем рокировку.

Тут, другой член комиссии, взглянув на Гришу, стал будто бы читать вслух с листа:

–Григорий Аркадьевич, вас отправляем в цех, на испытательный срок. Три месяца. Никаких замечаний, никаких выговоров. Одна жалоба и мы с вами распрощаемся.

Рохлин, до сих пор пытающийся понять, что к чему, посмотрел на обоих начальников – бывшего и нынешнего. Один грустно зажевал нижнюю губу и стоял, опустив глаза. Другой – которым был Леонид Николаевич – наоборот с блестящими глазами улыбался и едва мог скрыть то, как его радовали слова этих господ.

После, они втроём, попрощавшись, вышли из кабинета. Гриша быстро спустился по лестнице, а Леонид Николаевич чуть подзадержался специально, чтобы хлопнуть Рохлина по плечу, а потом также, но как-то вприпрыжку, спустился на первый этаж и побежал в курилку – отмечать такое удачное стечение дел.

Игорь Степанович остался там, где стоял. Он видел, как из кабинета вышла комиссия, пожал каждому уходящему руку и даже ответил парой слов на какой-то вопрос. Голова его, тем временем, была пуста, как степь.

Простояв так какое-то время, он взглянул на часы, а потом заметил уборщицу в другом конце коридора – она громко поставила ведро с водой на пол и, ворча, стала размазывать грязь по плитке и плинтусу. Очередной день заканчивался – подходила уже половина пятого. Раньше он бы только вздохнул с мыслью, что все пойдут домой, а он спокойно доработает смену, а теперь он как раз стал одним из тех, кому в это время следует уйти.