Второстепенная

Морок уже сидел за столом.

— Кофе, — сказал он.

Я остановился у двери.

— Мне. И себе тоже. Ты мокрый.

Я сходил к чайнику, поставил две чашки и повесил пальто на спинку стула. Бумаги приходилось сушить по одной. Плотно сложенное извещение Бокова сохранилось лучше остальных листов.

Морок ещё раз выслушал рассказ.

Теперь в нём оказалось меньше подробностей: я успел несколько раз отделить то, что видел, от того, что мне представлялось ночью.

— Значит, к воде он не подходил, — сказал Морок.

— Пока я смотрел — нет.

— Потом ты посмотрел на собаку.

— На упавший лист. Собака залаяла.

— И появился бегущий.

— Почти сразу.

Он потёр переносицу.

— Мне не нравится «почти».

Мне оно тоже не нравилось. В нём помещалось всё, чего я не успел сделать.

— Бегущий был без портфеля, — сказал я.

— Мог передать кому-то.

— На подходе никого. Лестницу я видел. В калитке цепь.

— Не мог?

Я посмотрел на пакет с лилией.

— Не знаю.

Морок кивнул.

— Вот это пока правильно. Сначала выясним, кто он. Потом решим, что мог.

Он взял чистый лист и положил рядом с моими записями.

— Человека надо было довести до дома, Сомов.

— Я помню.

— Помни. Но от воспоминаний он не найдётся. Свидетель придёт?

— Обещал. С собакой.

— Собака показания давать не будет.

— Я попробую ей объяснить.

Морок впервые за утро посмотрел прямо на меня. Потом подвинул сахарницу ближе к моей чашке.

* * *

Фёдор Кузьмич пришёл в восемь двадцать. Пуля несла в зубах пустую перчатку.

— Это не с места происшествия, — сразу сказал старик. — Своя.

Я принёс ему стул, Пуле — миску с водой. Морок ненадолго вышел, поручив мне уточнить внешность человека с цветами.

Первые пятнадцать минут Фёдор рассказывал о пальто.

Оно было светлое, длинное, хорошее, но не для такой погоды. Карманы имелись. Воротник стоял, потом лежал. Пуговицы присутствовали, хотя ручаться за количество свидетель не брался.

Лицо он описал короче:

— Молодой. Без бороды. Или с маленькой.

— Волосы?

— Тёмные, мокрые. Не лысый.

Я нарисовал овал.

Фёдор наклонился к листу.

— Уши вы большие сделали.

Я уменьшил уши.

— А теперь похож на соседа, — сказал он.

— На бегущего?

— На моего.

Пуля бросила перчатку и положила голову мне на ботинок.

Я попытался вспомнить мужчину сам. Глаза, щёки, светлый ворот у горла. Букет мешал видеть, рука закрывала часть лица, фонарь бил прямо в объектив. На фотографиях он получился светлым пятном с тёмным краем.

— Он что-нибудь говорил вам? — спросил я.

— Мне? Не помню. Он по телефону говорил. А я собаку от цветка оттаскивал.

Я показал ему на экране фотографию нашего клиента. Фёдор всмотрелся, но ничего не уточнил.

— А с Боковым?

Фёдор повернул голову.

— Я же видел их рядом.

— Рядом во времени или рядом на мосту?

Он задумался. Я понял, что задал вопрос слишком умно для человека, который спал ночью, но не слишком умно для себя, который не спал.

— Вот сюда посмотрите. — Я развернул план настила. — Вы где стояли?

Старик поставил палец точно на место моей кружки с кофе.

Пришлось убрать кружку и начать заново.

К концу разговора у меня было приблизительное лицо, расположение свидетеля и всё та же уверенная фраза: «В светлом, с белыми вениками».

Фёдор продиктовал её сам и попросил заменить «веник» на «букет»: вдруг мужчина обидится.

Я заменил.

— Только вы ж не думайте, — сказал он у двери. — Я там каждый вечер. Ежели надо, ещё покажу.

— Надо будет. Спасибо.

Он позвал Пулю. Собака не встала, пока я не убрал ногу.

* * *

В цветочную лавку я пришёл в девять десять.

Лампа над входом горела со вчерашнего вечера. У двери пахло мокрым картоном и зеленью. Внутри женщина в синем фартуке отрезала нижние листья у длинных стеблей.

— Доброе утро, — сказал я.

— Кому как. Что нужно?

Я показал фотографию лилии.

— Ночью у вас покупали такие.

— Покупали.

— Человек в светлом пальто?

Женщина опустила ножницы.

— Если опять про карточку, она на месте. Он потом нашёл у себя в кармане. Я же сказала: смотрите в другом.

— Ничего не потерялось. Мне надо с ним поговорить.

— А вы кто?

Я представился и назвал Морока. Этого обычно хватало, чтобы человек либо начал помогать, либо перестал разговаривать совсем.

Женщина решила помочь.

— Артём. Белов. Он номер оставил, чтобы в следующий раз заранее заказывать. Я ещё сказала: заранее и надо, особенно если через мост. Белые быстро разбирают.

Она открыла тетрадь под кассой. Вчерашняя запись стояла над суммой и коротким «лилии, бел., самовывоз».

— В котором часу?

— Без пятнадцати одиннадцать. Нет, — поправилась женщина, — без пятнадцати одиннадцать я записала заказ в разговоре. Пришёл позже, ближе к одиннадцати. Я уже думала, передумал.

Значит, сначала позвонил. Потом пришёл. Запись ещё не была временем появления.

Я повторил это вслух, и продавщица кивнула.

— Вы Лидией запишите, — сказала она. — А то ваш Морок в прошлый раз назвал меня Людмилой. Я ему полчаса рассказывала, он всё «Людмила» и «Людмила».

Я записал имя.

— Цветы забирал один?

— Один. Всё торопился. Попросил упаковку поплотнее, у него телефон звонил. Потом распаковал обратно, говорит, так некрасиво. Я ещё удивилась: под таким дождём уже всё равно, красиво или нет.

— Куда пошёл?

— К мосту. Он сказал, что теперь к дому девушки. Тут у них место встречи менялось.

— Видели кого-нибудь ещё?

— За ночь?

— Рядом с ним.

Лидия покачала головой.

Я показал ей снимок Бокова, который сделал днём для карточки клиента. Он сам неудачно наклонился к столу, и лицо было видно только наполовину.

— Этого человека?

— Нет. С букетом такого не было.

Она вернулась к листьям.

— Вы хоть скажите, он девушку нашёл?

— Пока не знаю.

— Тогда выясните сначала. Всё остальное потом.

Я убрал блокнот с переписанным номером под пальто. Лидия смотрела на снимок в моей руке, и я ещё раз сказал, что речь идёт о пропавшем человеке. Она перестала улыбаться и попросила сообщить, если понадобится что-то вспомнить.

* * *

У Артёма оказался открытый рабочий профиль.

Номер, оставленный в лавке, стоял рядом с предложением консультации по небольшим проектам. Имя совпадало. На фотографии мужчина держал свёрнутые листы возле забора.

Я показал снимок Мороку.

— Похож?

— Вчера был мокрый, — ответил я. — Но да.

— Адрес есть?

— Мастерская. На нашей стороне, в Проточном переулке.

— Наблюдай. Если придёт — не хватай за воротник.

Я посмотрел на него.

— Я не собирался.

— Знаю. Напоминаю себе.

Морок вернул телефон.

По дороге я попытался представить человека, который ночью оказался рядом с исчезнувшим клиентом, а утром спокойно приглашает заказывать у него проекты. Таких вариантов было несколько. Самый неприятный заключался в том, что он никуда не исчезал и не имел к Бокову никакого отношения.

Тогда мне придётся начинать сначала.

Пока я шёл, дождь ослаб. Часы на остановке показывали десять сорок. Над Мокрым берегом всё ещё стояла ночь — это не мешало пекарне продавать утренние булки, а дворнику ругаться, что его опять подняли до рассвета. Рассвета здесь можно было ждать достаточно долго, чтобы не торопиться с уборкой.

Я взял булку и пошёл в Проточный.

Дверь мастерской оказалась закрыта. Наверху открыли окно.

Артём Белов выглянул на улицу в незастёгнутой рубашке.

— Простите! — позвал он кого-то внизу. — Это Проточный переулок?

Дворник поднял голову.

— А что, уже не похож?

— Здесь вчера… Тут всегда этот дом стоял?

Я замер под навесом.

— Пока я работаю, стоял, — ответил дворник.

Артём посмотрел за спину, в комнату.

На подоконнике лежала газета. Он взял её, развернул и надолго остановился.

Сверху я смог прочесть только заголовок: «ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ».

Угол листа закрыл лицо.

— А как попасть в Сиреневый квартал? — спросил Белов тише.

— Через мост. Как все.

— Я думал, я… Ладно. Спасибо.

Окно закрылось.

Он смотрел на знакомую улицу так, будто обнаружил её за своей спиной впервые. Испуганные люди часто ошибаются дверью. Хуже, когда дверью ошибается дом.

Я запомнил номер подъезда. Мастерская занимала нижний этаж; жилые окна шли выше. Совпадение не объясняло, почему человек спрашивает дорогу от собственной рабочей двери.

Я дождался, пока он выйдет.

* * *

Первые полчаса Белов ходил без заметной цели.

Сверился с указателем, вернулся к киоску, снова развернул газету. Купил кофе и забыл взять сдачу. Через несколько шагов вспомнил, вернулся, извинился.

Я держался через дорогу. Светлое пальто помогало его не потерять.

На рукаве у мужчины блестели крошечные розовые точки. В нашем свете они выглядели неуместно. Я сперва решил, что это капли на ткани, но точки не двигались и не стекали.

У моста Артём замедлил шаг. Посмотрел на шестой фонарь.

Я приготовился идти к нему, если он спустится к воде.

Он прошёл мимо.

На другом берегу зазвонил телефон. Я не слышал слов, но увидел, как у человека изменились плечи: опустились, освободились. Он засмеялся.

А через несколько шагов перестал оборачиваться.

Мне пришлось остановиться у границы дождя и поправить воротник. На той стороне вода уже высохла на плитке. Вывеска кафе была светлее, чем обещало небо; кто-то поставил под неё цветы прямо в ведре.

Белов задержался у магазина, потом зашёл ещё куда-то, и до второй половины дня я только отмечал его маршрут. Он не пытался уйти от слежки. Казалось, проверял, всё ли стоит на привычных местах.

Без нескольких минут пять я увидел его у закусочной с женщиной в розовом платье. Они шли рядом, разговаривая. С ними была вторая женщина: пальто, собранные волосы, шарф с розовым краем. Она сперва посмотрела на мужчину, потом на первую женщину и только после этого улыбнулась.

Они вошли в закусочную.

Я не пошёл следом. В маленьком зале с тремя столиками наблюдатель, заказавший один чай на два часа, становится достопримечательностью. Выбрал место через улицу, где отражение окна показывало дверь.

Внутри разговаривали. В какой-то момент первая женщина отошла, вторая наклонилась к Белову и что-то спросила. Он перестал улыбаться.

Я достал блокнот.

Через минуту она подняла ладони, как люди поднимают их, случайно задев больное место.

Я записал и это.

На светлом рукаве снова сверкнули розовые точки. Теперь я понял, откуда они могли взяться: у женщины в платье блестели запястья. След от обыкновенного объятия выглядел у нас подозрительнее, чем любая чёрная клякса.

В половине шестого Белов вышел один.

Он остановился у витрины. Проверил отражение за плечом.

Я успел отвернуться к газете, лежавшей на соседней стойке. На ней тоже стояло «ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ».

Внизу был маленький снимок светлого пальто.

Я поднял газету и прочёл заметку. Ни имени, ни номера дела, только приблизительное описание мужчины, которого будто бы разыскивали в связи с исчезновением на мосту.

Морок ещё никому не передавал фотографию. Я это знал: утром снимок был только у нас.

— Берёте? — спросил продавец.

— Кто вам привёз выпуск?

— Утром привезли. Как обычно.

— А редакция где?

Он показал на нижнюю строку.

Адрес расплылся от дождя.

Я купил экземпляр.

Белов тем временем исчез за углом. На этот раз мне хватило ума не считать, что он растворился: я просто слишком долго читал.

* * *

Вечером он вернулся на нашу сторону трамваем.

После закусочной я потерял его. Заехал в контору, передал Мороку записанный маршрут, а поздним вечером снова нашёл возле остановки в Сиреневом квартале. Он стоял с газетой, и я узнал прежде всего аккуратно сложенный лист. Пальто было застёгнуто до горла.

Я сел в середине вагона. Белов устроился впереди.

Когда двери начали закрываться, в заднюю вскочила женщина.

Та самая, из закусочной. Собранные волосы, розовый шарф.

Она прижалась к стеклу у входа, достала телефон, быстро что-то напечатала. Потом посмотрела на Белова.

Один раз — прямо.

Второй — через отражение.

Я убрал свою газету.

Значит, следил не только я.

На Мокром берегу Белов вышел первым. Женщина подождала, пока между ними окажутся трое пассажиров, и пошла за ним. У неё получалось плохо: один пассажир остановился закурить, двое свернули, и расстояние пришлось срочно увеличивать.

Я перешёл дорогу.

Из-под её пальто выглянула маленькая розовая вещь. Она поправила её, прижала к животу и снова убрала в карман.

Белов замедлился у вывески часовщика.

Женщина тоже.

Я оказался между двумя неудобными возможностями: продолжать вести его и позволить ей заметить меня или сначала понять, зачем она здесь.

Она подняла воротник.

Капли попадали на ткань, но цвет не исчезал.

В отражении витрины были чёрные двери, серая улица, мой тёмный рукав — и пятно розового шарфа, которое слишком хорошо знало, куда я смотрю.

Я отошёл в подворотню, откуда было видно следующий поворот.

Человек с цветами привёл за собой женщину. В хорошем деле это могло оказаться случайностью. Мне стоило раньше выяснить, бывают ли у меня хорошие дела.

Через несколько секунд за стеной раздались быстрые шаги.

Глава 5. Бинокль в форме сердечка

Марина. Мокрый берег. Пятница, поздний вечер.

Кондуктор не предупреждала, что вместе с поворотом закончится цвет.

Сначала я заметила это по рекламе над дверью. Девушка с бутылкой лимонада ещё держала жёлтый фрукт, а через секунду держала уже серый. Потом потускнели поручни, узор на сиденьях и шарф пассажирки напротив.

Мой шарф остался розовым.

Я подняла руку. Кожа выглядела как обычно. Даже крошечное пятно от маркера на большом пальце сохранило синий цвет.

Пассажирка посмотрела на меня поверх книги.

Я опустила руку.

Артём сидел впереди, весь светло-серый, словно его заранее подобрали к салону. В окне двигались чёрные дома и белые полоски дождя.

Я достала телефон. На экране всё было нормально. Открыла камеру, навела на поручень, потом на свою ладонь. Разница никуда не делась.

Можно было просто выйти на следующей остановке и поехать обратно. Я даже посмотрела, где кнопка.

Артём поднялся.

Я подождала несколько секунд и тоже пошла к двери.

На улице дождь оказался холоднее. Он попадал под воротник с совершенно деловой настойчивостью: не собирался портить мне причёску ради встречи с мужчиной, просто находил место, в которое можно залиться.

Я поправила шарф.

Трамвай уехал. Вслед за ним потянулся высокий звук, подозрительно похожий на саксофон.

Через дорогу кто-то закуривал под навесом. Чуть дальше горел киоск, за его стеклом сидела женщина и вязала. Я присмотрелась к лицу: серое, но живое. Она считала петли губами и злилась, когда ошибалась.

Значит, я не смотрела старое кино.

Тогда оставалось выяснить, почему я внутри него.

Я отошла к стене и открыла блокнот.

«На Мокром берегу нет цвета».

Подумала и исправила:

«Я не вижу здесь цвета, кроме своего».

Так было честнее.

Пока я писала, Артём свернул за угол.

Пришлось убрать блокнот и торопиться.

* * *

Самое трудное в слежке — не смотреть на того, за кем следишь.

Это я поняла через пять минут.

Артём останавливался у каждой третьей витрины. Я останавливалась тоже, но тут же выяснялось, что в витрине лежат мужские набойки, шестерёнки или воротники для неизвестной формы. Делать заинтересованное лицо становилось всё сложнее.

Возле часовщика я задержалась особенно надолго. На стене внутри висело столько часов, что хотя бы одни должны были показывать правильное время. Я не нашла двух одинаковых.

— Вам починить? — спросил из двери человек с лупой над глазом.

— Нет, я просто…

— Тогда не стойте под водостоком.

Я шагнула в сторону. На плечо тут же вылилось то, что секунду назад копилось в железной трубе.

Часовщик посмотрел на трубу, потом на меня.

— С другой стороны, — уточнил он.

Я отошла с другой стороны.

У Артёма за спиной маячил человек в тёмном пальто. Двигался он так спокойно, что сперва я приняла его за обычного прохожего. Он не оглядывался и не притворялся, будто умеет выбирать часовые механизмы.

Потом я заметила: стоило Артёму остановиться, человек тоже менял темп.

Я спряталась за столб.

Столб оказался тоньше меня.

Человек в пальто перевёл взгляд в мою сторону. Я быстро достала телефон и сделала вид, что очень занята.

На экране всё ещё было сообщение Алисы: «Ты дома?»

Под ним — моё «Нет».

Она прислала вопросительный знак.

Я написала: «Гуляю».

«С кем?»

Я посмотрела на спину Артёма, потом на спину неизвестного мужчины.

«Пока непонятно».

Сразу стёрла и заменила на «Одна».

Алиса прислала сердечко и велела не мёрзнуть.

Я убрала телефон.

Дело переставало быть прогулкой. Здесь находился ещё один человек, которому зачем-то понадобился Артём. Я не знала, что ему нужно, и не была уверена, что хочу это выяснять, стоя у слишком тонкого столба.

Можно было позвонить Артёму. Только его номера у меня не было.

Можно было позвонить Алисе и заставить её позвонить ему. Но тогда придётся объяснять, почему я оказалась в трамвае, хотя обещала попробовать не мешать.

Я снова услышала её: «Пока со мной всё хорошо».

И осталась у столба ещё на несколько секунд.

* * *

У моего бинокля имелось одно полезное свойство: он помещался в ладони.

Остальные полезные свойства я пока проверяла.

В окулярах Артём приблизился, но по краям лица возникли розовые тени. Я попробовала свести две картинки в одну. В этот момент мужчина с пальто зашёл в булочную, и мне пришлось опустить бинокль, чтобы не потерять сразу двоих.

По другую сторону улицы стояла собака.

Обычная, длинноногая, с мокрыми ушами. Она смотрела на дверь мясной лавки и тихо лаяла.

Каждый её лай заканчивался низкой протяжной нотой.

Я закрыла глаза.

Открыла.

Собака продолжала делать то же самое.

Из лавки вышел хозяин с бумагой в руке, сказал: «Домой», — и дал ей маленький кусочек. Она перестала лаять мгновенно.

— У вас… — начала я.

Хозяин посмотрел на меня.

Я посмотрела на собаку.

— Нет, ничего. Хорошая.

— Знает.

Они пошли вдоль домов.

Под ногой у меня светился окурок. Вода уже прикрыла его наполовину, но светлый кончик всё ещё тлел. Я наступила на него подошвой, подержала и убрала ногу.

Он светился снова.

Я не стала проверять второй раз. В районе, где собаки играли на духовых, спорить с окурком было непродуктивно.

Бинокль намок. Пришлось вытереть его краем шарфа.

Когда я подняла голову, Артёма не было.

Я двинулась вперёд слишком быстро и почти сразу остановилась.

За поворотом стоял человек в пальто.

Он смотрел вдоль переулка. Из булочной принёс бумажный стакан, но не пил. Свободной рукой держал что-то плоское, вроде маленького блокнота.

Я прижалась к стене.

Он меня не заметил. Или сделал вид.

Я вернулась к витрине часовщика и попробовала увидеть отражение улицы.

В стекле отражалась только моя розовая полоса. Она была такой яркой, что я наконец поняла, насколько хорошо меня видно.

Я запахнула пальто поверх шарфа.

Из кармана вывалился бинокль.

Стукнул о носок ботинка и лёг на мокрую плитку.

Человек в пальто повернул голову.

Я нагнулась, подхватила сердечко и быстро пошла к ближайшему тёмному проходу.

* * *

Подворотня оказалась неглубокой. Две двери, окно над головой и ниша, в которую можно было встать, не занимая всю дорогу. Отсюда просматривался перекрёсток, куда мог уйти Артём.

Я шагнула в нишу.

И наступила на чей-то ботинок.

— Тихо, — сказал мужчина.

Я дёрнулась назад.

Он отступил ровно настолько, чтобы я не ударилась о стену, но из укрытия не вышел.

Это был человек с улицы.

Близко он выглядел моложе, чем мне показалось издалека. Тёмные волосы, усталые глаза, короткая щетина. На рукаве пальто высохли светлые брызги. Стакан стоял на каменном выступе возле локтя.

— Вы здесь… — начала я.

— Уже был.

— Я не знала.

— Теперь знаете.

Мы оба выглянули из ниши и одновременно втянули головы обратно.

На перекрёстке появился Артём. Он вышел из двери, которую я не заметила, заправил газету под мышку и пошёл к набережной.

— Вам кто нужен? — спросил мужчина.

— Никто.

Он посмотрел на бинокль в моей руке.

Я повернула его гладкой стороной к нему. Вышло ещё хуже: с этой стороны сердце было особенно убедительным.

— Город смотрю.

— Как впечатления?

— Мокро.

— Обычно так и бывает.

Он стоял между мной и выходом, но дорогу не перекрывал. Я могла уйти. От этого почему-то было труднее придумать повод остаться.

Артём снова остановился, теперь у газетного автомата. Мужчина рядом со мной подался вперёд.

— Вы за ним? — спросила я.

Он медленно повернулся.

Вопрос получился слишком осведомлённым для человека, который смотрел город.

— А вы?

— Я первая спросила.

— Но на мой ботинок наступили вы.

Я посмотрела вниз. След моего носка уже затянуло дождевой влагой.

— Извините.

Он чуть кивнул.

Снаружи заскрипела тележка. Мы замолчали, пока она не проехала мимо.

— Марина, — сказала я наконец.

Он посмотрел на протянутую руку, убрал блокнот в карман и пожал её.

Ладонь была холодной, пальцы — вполне настоящими. Не серыми. Вблизи я различила и оттенок кожи, и коричневый ободок вокруг зрачка. Но стоило перевести взгляд на улицу, всё снова складывалось в чёрное и белое.

— Лев Сомов.

— Вы местный?

— Зависит от того, где кончается место.

Я подождала.

Он посмотрел на меня и добавил:

— Да. Здесь работаю.

— Понятно.

— А вы не здесь.

Это прозвучало не вопросом.

Я хотела спросить, по шарфу ли он определил, но он уже снова смотрел на перекрёсток.

У Артёма зазвонил телефон. Он остановился, развернулся плечом к дождю и прикрыл трубку ладонью.

Мы стояли близко, в неудобной нише, и ждали окончания чужого разговора. У меня болело мокрое плечо. У Сомова остывал нетронутый чай. За несколько минут мы успели представиться, обменяться подозрениями и наступить друг другу на один ботинок.

Я неожиданно захотела рассмеяться.

Не потому, что происходило что-то особенно смешное. Просто я пришла посмотреть на чужую жизнь и нашла в узкой дыре стены ещё одного человека, который делал то же самое.

Сомов наклонился, чтобы лучше видеть улицу. Прядь упала ему на лоб, он убрал её тыльной стороной ладони, не отпуская края стены.

И я услышала:

Она вошла в мою жизнь, как входят неприятности, — без стука и в розовом.

Слова прозвучали отчётливо, почти возле уха.

Я повернулась.

Рот у Сомова был закрыт.

Он смотрел на Артёма с такой сосредоточенностью, что мне захотелось проверить, не стоит ли кто-то третий за моей спиной.

За спиной была стена.

Я перевела взгляд на его губы.

Он заметил.

— Что?

Я открыла рот и не сразу нашла подходящие слова.

— Можно я всё-таки не буду неприятностью?

Сомов посмотрел на меня внимательнее.

— Это было бы удобно.

— Я постараюсь.

— Тогда начните с объяснения, зачем вы следите за Беловым.

Он знал фамилию.

По улице прошла машина. На секунду её фары осветили нишу, мокрый рукав и розовую полосу между нами. Сомов не отодвинулся; я тоже осталась на месте.

— Мы с вами, кажется, смотрим один и тот же город, — сказала я.

— Пока — одного и того же человека.

Его губы двигались. Эти слова он произнёс вслух.

Я кивнула, чтобы не выдать, насколько важной вдруг стала разница.