За гранью

Но из темноты уже лезли новые. Я понял: это не прекратится, мы не сможем держать их всех.

— Нужен свет! — крикнула Аня, схватив швабру из угла и сунув её в печь. Дерево вспыхнуло, и она выдернула этот факел наружу, осветив комнату. Скрюченные зашипели и отшатнулись, прикрывая лица.

Но они не отступали. Аня приняла решение за секунду — подбежала к печи, подцепила угли и начала раскидывать их по полу. Старое дерево, сухие половики — всё мгновенно вспыхнуло. Пламя охватило угол дома.

— Выходим! — крикнула она, почти задыхаясь. — Иначе сгорим тут!

Она надела рюкзак, зажала факел и распахнула дверь. Скрюченные шарахнулись от света. Я подхватил Андрея под руку, и мы двинулись к выходу. Аня выставила факел вперёд, разгоняя тьму, и мы пошли.

Пламя уже лизало стены снаружи, перекидываясь на крышу. Я чувствовал, как печёт спину, когда мы отошли достаточно далеко, чтобы не задохнуться в дыму, и упали на землю. Аня рухнула рядом, держа факел перед собой, словно всё ещё защищаясь.

Я смотрел, как дом разгорается, как пламя поднимается всё выше, разгоняя тьму, как Скрюченные отступают, шарахаясь от света. Мы не знали, сколько просидели так — минуты, полчаса. Но когда я поднял голову, небо начало сереть. Рассвет пробивался сквозь тучи, тусклый, но живой.

Аня опустила факел. Андрей сидел, привалившись спиной к старому пню, и тяжело дышал. Я посмотрел на свои руки. Они дрожали — от холода, от усталости, от того, что я только что сделал. Наверное, всё вместе. Но мы были живы. И это было главное.

Глава 4 "Старейшина"

Так мы и сидели до самого рассвета, если конечно это можно назвать рассветом. Дом догорел, и на улице стало более-менее что-то видно — серый, размытый свет, который не столько освещал, сколько делал темноту чуть менее плотной. Я сидел на земле, чувствуя, как холод от неё пробирается сквозь одежду, и смотрел на пепелище. От дома остались только стены, чёрные, обугленные, с дырами вместо окон. Внутри ещё тлело, и иногда из-под обломков вырывались тонкие струйки дыма, которые растворялись в сером небе, не оставляя следа.

Аня сидела рядом, обхватив колени руками. Андрей лежал на земле и тяжело дышал. Он выглядел хуже, чем вчера — лицо бледное, дыхание хриплое, глаза налились кровью. В груди его что-то хрипело при каждом вдохе, будто воздух проходил через что-то влажное и больное.

— Андрей, — сказал я. — Мы нашли твой пистолет. В рюкзаке. Почему ты не использовал его в доме?

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах не было удивления. Только усталость, которую невозможно спрятать.

— А, — выдохнул он. — Вы нашли его...

Он замолчал на несколько секунд, потом продолжил, глядя куда-то в сторону:

— По началу, когда я только сюда попал, он спасал мне жизнь. Я отстреливался от них несколько раз. Но патроны закончились. Почти закончились. Я оставил один... — он перевёл дыхание. — Думаю, ты понимаешь, на какой случай.

Я кивнул. В горле пересохло.

— Понимаю, — сказал я тихо.

Аня подняла голову. Она ничего не сказала, но я видел, как она сжала зубы. Мы все знали, что это значит.

Мы ещё немного посидели в тишине. Я смотрел на догорающие угли и думал о том, что у нас нет выбора: сидеть здесь — значит ждать, пока Скрюченные вернутся, или пока Андрей совсем ослабнет.

— Надо идти, — сказал я, поднимаясь. — Не можем сидеть здесь.

— Куда? — спросил Андрей, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, почти безразлично. — Я для вас только обуза. Без меня вам будет проще.

Я посмотрел на него. Он выглядел разбитым.

— Да хер мы тебя оставим, — сказал я. И в тот же момент услышал рядом голос Ани:

— Даже не думай.

Андрей слабо усмехнулся, но ничего не ответил.

Я осмотрелся. Деревня была пуста и тиха, как и вчера. Но теперь в ней появилось что-то другое — чувство, что мы здесь чужие. Что каждое мгновение, проведённое на месте, может стать последним.

— Я поищу что-то вроде носилок, — сказал я. — Или что-то, на чём можно его перевозить.

Я пошёл в сторону других домов. Прошёл мимо тех, что уже осматривал накануне, и свернул в сторону сарая, который не заметил раньше. Дверь была приоткрыта, и я толкнул её. Внутри пахло сухой травой, землёй и чем-то кислым. И там, в углу, стояла старая садовая тачка — ржавая, с погнутым колесом, но на вид ещё рабочая.

«Лишь бы дотащить», — подумал я и выкатил её наружу.

Когда я вернулся к Андрею, он посмотрел на тачку и снова усмехнулся — на этот раз почти тепло.

— Ну, хоть не на руках, — сказал он.

— Заткнись, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал грубо, а не жалобно. — Будешь нашим грузом.

Мы с Аней уложили его в тачку. Он не жаловался, но я видел, как тяжело ему дышать. Аня тяжело выдохнула, но не сказала ни слова.

— Держись, — сказал я. И мы двинулись.

В тачке Андрей протянул Ане своё мачете.

— Держи, — сказал он. — Мне сейчас оно уже всё равно не пригодится.

Аня взяла мачете молча, только сжала рукоять крепче, чем нужно. Она не смотрела на него, когда брала. Только кивнула.

Мы вышли из деревни в противоположную сторону — туда, где лес казался чуть светлее. Там даже проглядывался просвет между стволами, и дорога становилась чуть твёрже, менее скользкой. Тяжесть тачки ходила по рукам, но я держал, не перекладывая.

Шли мы примерно часа два. Дорога начала меняться. Вместо однообразного искажённого леса впереди начали попадаться овраги, пригорки, странные водоёмы. Вода в них была чёрной, как чернила, и стояла неподвижно, будто её давно никто не тревожил.

— Смотри, — тихо сказала Аня, показывая на один из них. — Это даже на грязь не похоже.

Я остановился и посмотрел. Вода не отражала небо. Она будто поглощала свет.

Но в нас появилась надежда. Не громкая, не уверенная — просто слабый огонёк, который мы боялись раздуть. Мы шли в правильном направлении. Деревья постепенно выпрямлялись, становились почти нормальными. Лес больше не давил, он просто был — темный, но живой.

Потом произошло то, чего мы боялись.

Сначала я услышал шорох сзади. Подумал, что показалось. Но потом — ещё один. Слева. А следом — то самое мерзкое бульканье, от которого у меня до сих пор сводило зубы.

Аня обернулась первой.

— Они идут, — сказала она тихо. — Пока просто следом.

Я оглянулся. В нескольких метрах за нами, между деревьев, двигались тени. Они не нападали. Они просто шли, не отставая, сохраняя дистанцию. Наблюдали.

Я прибавил шаг. Аня — за мной. Она держала фонарик наготове, не включая его, но рука уже сжимала корпус.

— Они ждут чего-то, — прошептала Аня.

— Я знаю, — ответил я.

Долго это не могло продолжаться. Через несколько минут один из них выскочил прямо перед нами — почти беззвучно, будто материализовался из воздуха. Аня резко щёлкнула фонариком и направила луч ему в лицо. Он зашипел и отшатнулся, прикрывая глаза.

— Бежим! — крикнула она.

Мы рванули вперёд. Я толкал тачку изо всех сил, чувствуя, как каждый ухаб отдаётся в руках, в спине, в груди. Сзади — топот и рычание. Много. Слишком много.

В какой-то момент я не заметил корень, торчащий из земли. Тачка дёрнулась, накренилась и перевернулась, я упал на землю, ударившись коленом и рукой. Андрей вывалился из тачки и застонал, сквозь зубы выдохнув:

— Я же говорил — бросайте меня!

— Заткнись! — крикнул я, хватая его под руку.

Аня, бежавшая всё это время чуть впереди, обернулась — и уже бежала обратно. Она схватила Андрея с другой стороны, и мы вдвоём потащили его. Он почти не шёл, повис на нас, но мы не останавливались. Аня светила фонариком через плечо, наугад, лишь бы ослепить преследователей. Иногда это срабатывало — я слышал шипение, топот сбивался, но не прекращался.

— Там свет! — крикнул я, увидев впереди, между деревьями, жёлтое свечение.

Оно не было резким — ровное, спокойное, как свет от старых уличных фонарей. Но в этой темноте, где даже воздух казался тягучим и враждебным, он выглядел как обещание. Как будто кто-то специально оставил его для нас. Я почувствовал, как внутри, глубоко, там, где уже начала оседать усталость и отчаяние, что-то дрогнуло. Надежда. Ещё слабая, почти неощутимая, но она была.

Аня не ответила, но я почувствовал, как она подхватила Андрея крепче и ускорилась.

Свет становился ближе, и с каждым шагом я замечал, как деревья расступаются, а воздух становится чище. Я перестал слышать их бульканье за спиной. Или я просто перестал обращать на него внимание. Я смотрел только на свет.

Мы выбежали к дому. Старому, каменному, с высоким кованым забором. По всей его длине горели фонари — большие, маленькие, на столбах, на стенах. Они освещали всё вокруг мягким, жёлтым светом, который отгонял ночь лучше любого факела.

Мы рухнули у самого забора. Свалились на землю втроём, тяжело дыша, чувствуя, как ноги дрожат от перенапряжения. За спиной затихал лес, шорохи удалялись. Скрюченные не решались подойти ближе. Они стояли на границе света и тьмы, глядя на нас, потом развернулись и исчезли в темноте.

Я лежал на земле, глядя в серое небо, и пытался восстановить дыхание. Рядом со мной тяжело дышала Аня, чуть в стороне — Андрей, видно было что ему больно, но живой.

— Живы, — выдохнул я.

— Пока да, — ответила Аня.

Я поднялся на ноги и посмотрел на дом. Окна его были тёмными, но за ними чувствовалось присутствие. Забор был не просто оградой — он был барьером.

— Что это за дом? — спросила Аня.

Я уже хотел ответить, когда тяжёлая калитка приоткрылась, и на пороге показалась фигура в свете фонарей.

Калитка открылась шире, и я наконец рассмотрел того, кто стоял перед нами. Старый, но не сгорбленный. Высокий, в каких то обносках, с длинными пальцами и внимательными глазами, которые смотрели на нас без агрессии — только с усталостью и любопытством. Он сделал шаг вперёд, и я услышал его голос — негромкий, спокойный.

— Я ждал вас, — сказал он. — Давно.

— Что значит ждал? — ответил я. — Кто вы такой?

— Заходите, поговорим в доме.

Он повернулся и поковылял к дому. Мы попытались поднять Андрея, но он закричал:

— Ааа, спина!

Мы опустили его обратно, не понимая, что случилось. Старик обернулся, взглянул на Андрея и коротко бросил:

— Плохо дело.

— Нам срочно нужны лекарства! У него заражение крови! — крикнула Аня.

— Лекарства тут не помогут, — спокойно ответил старик.

— Что значит не помогут!?

— Берите его аккуратно, я помогу вам. Только спину ему не разгибайте.

Мы втроём взяли Андрея на руки и занесли в дом. Внутри царила старинная, тяжёлая атмосфера: высокие потолки, массивные деревянные балки, каменный пол, частично укрытый выцветшими коврами. В углу потрескивал камин, на стенах висели картины в тяжёлых рамах. Пахло старым деревом, сухими травами и временем.

Мы положили Андрея на широкий диван. Старик принёс пузырёк с тёмной жидкостью и протянул ему. Андрей выпил залпом — дрожь унялась, дыхание стало ровнее.

— Он пил чёрную жидкость? — спросил старик.

— Нет. А что?

— Он уже перешёл во вторую стадию.

— Какую ещё стадию? — вмешалась Аня.

— В вашего друга попала та чёрная гадость, — сказал старик, садясь в кресло. — Она меняет тело. Разум помутится. Он станет таким же, как те, кто обитает в лесу.

Меня будто ударили под дых. Я сполз по стене на пол, глядя на бледное лицо Андрея. Аня стояла рядом — я видел, как в её глазах блестят слёзы.

— Что нам делать? — еле слышно спросил я.

— Нет! Я не могу в это поверить! Кто вы вообще такой? Откуда вы знаете всё это!? — сорвалась Аня.

Старик посмотрел на неё спокойно, без раздражения. Он сидел в кресле, сложив руки на коленях, и его лицо было освещено слабым светом камина.

— Я был человеком, как и вы, — сказал он. — Но это было давно. Очень давно.

Он замолчал. Я слышал, как в камине потрескивают дрова. Где-то за окном ветер качнул ветку, и она скрипнула по стеклу.

— Когда я попал сюда, я думал, что это просто ещё одна ловушка. Ещё один мир, из которого можно найти выход. Я переходил из реальности в реальность, пытаясь найти дорогу домой. Но каждый раз я оказывался в новом месте, которое было хуже предыдущего. И в какой-то момент я перестал считать, сколько миров я прошёл. А потом перестал помнить, зачем я это делаю.

Он перевёл дыхание и посмотрел на нас. В его глазах не было злобы или жалости — только усталость и странное спокойствие.

— Я расскажу вам то, что понял за это время, — сказал он. — Реальностей — бесконечное множество. Я не знаю, сколько их. Может, тысячи. Может, миллионы. Никто не знает. Но каждая из них — как стена. И каждая стена держится на одном человеке. На Старейшине.

— Это не просто Хранитель, как говорят. Это основа. Если убрать Старейшину — мир рухнет. Но есть и миры которые старейшины могут взять под контроль. Тогда у вас уже вряд ли получится избавится от них, да и вряд ли они будут дружелюбными к вам.

Он перевёл взгляд на нас, и я заметил, как его руки слегка дрожат.

— Даже тот мир, из которого вы пришли, тоже держится на Старейшине. Ваш дом, ваши улицы, ваше небо — всё это существует, потому что кто-то когда-то стал его основой. Вы не знали этого. Вы никогда не узнали бы, если бы не нашли Разлом. Но он всегда был. Он есть в каждой реальности. Просто вы не умели его видеть.

На мгновение он замолчал, и я услышал, как в камине потрескивают дрова.

— Я стал Старейшиной этого мира, — сказал он. — Не потому что хотел. Просто так вышло. Я оказался в пустоте, и она начала заполняться — моими страхами, моими желаниями, моими воспоминаниями. Этот мир родился из меня. Я сам стал его основой. И теперь я хочу, чтобы это закончилось.

Он посмотрел на нас, и в его глазах я увидел не пустоту, а спокойствие.

— Убейте меня. Когда я умру, этот мир начнёт рушиться. В подвале откроется проход — коридор между реальностями. Он всегда здесь, но он закрыт, пока я жив. Только разрушение мира может его открыть.

Аня перевела взгляд на меня. Я сжал кулаки.

— Ты хочешь, чтобы мы тебя убили? — спросил я прямо.

— Я хочу, чтобы вы выбрались, — ответил он. — Это единственный способ.

— А что будет с тобой?

— Меня уже нет. Я давно перестал быть человеком. Я просто память о том, кем был. И я хочу, чтобы это закончилось.

Я посмотрел на Андрея. Он лежал неподвижно, но я знал, что он слышит.

— А что нам делать с Андреем? — спросил я.

— Оставьте его здесь. Он уже начал становиться частью этого мира. Когда мир рухнет — он исчезнет вместе с ним.

Я подошёл к Андрею. Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Я всё слышал, — сказал он. Голос его звучал глухо, но я заметил, как он сжал зубы. — Сделайте, что он просит. В пистолете остался один патрон.

— Андрюх... Как же так выходит? Мы не можем просто оставить тебя.

Андрей перевёл дыхание. Я видел, как его руки дрожат, как он пытается сдержать голос.

— Мне конец! — вырвалось у него, и я услышал в этом крике не злость, а отчаяние, которое он сдерживал всё это время. — А у вас есть шанс. Уходите отсюда. Не теряйте эту возможность. Пожалуйста.

Аня дрожащими руками достала пистолет и протянула мне. Я взял его — холодный, тяжёлый. Внутри что-то сжалось, но я понимал, что выбора нет. Я крепко пожал руку Андрея.

— Спасибо тебе, Андрюх. За всё.

Он слабо ухмыльнулся.

— Давайте. Вам надо идти.

Я подошёл к старику. Он стоял неподвижно, не отводя глаз. В его взгляде не было страха — только спокойствие. Такое спокойствие, которое бывает у людей, которые уже всё решили.

Я поднял пистолет. Рукоятка была холодной, тяжёлой. Я чувствовал, как дрожит рука, и пытался унять эту дрожь, но не мог. Внутри всё сжалось, будто кто-то стиснул грудь изнутри. Я смотрел на него, на его морщинистое лицо, на его глаза, и понимал, что он не боится. Он ждал этого. Может быть, дольше, чем мы были здесь.

— Прости, — сказал я.

— Не надо, — ответил он.

Я навёл пистолет ему в лоб. На секунду мне показалось, что время остановилось. Я слышал только своё дыхание и стук собственного сердца, который отдавался в висках. Старик смотрел на меня спокойно, и в его глазах не было ни страха, ни упрёка. Только усталость и что-то похожее на облегчение. Будто он уже чувствовал, как с него спадает груз, который он нёс годами.

Я нажал на спусковой крючок.

Звук выстрела был громче, чем я ожидал. Он эхом разнёсся по дому, ударился о стены и затих где-то в глубине. Я почувствовал, как в руке дёрнулся пистолет, и увидел, как старик оседает на пол. Он упал медленно, будто не хотел падать, но тело уже не слушалось. Я стоял оцепеневший, глядя на его руки, которые ещё минуту назад лежали на коленях, а теперь безжизненно лежали на полу.

Через секунду всё вокруг дрогнуло. Пол пошёл трещинами, с потолка посыпалась штукатурка, и прямо перед нами разверзся проход — ступени уходили вниз, в темноту. Повернувшись в сторону Андрея я увидел как он провожает нас взглядом полным пустоты. Затем я крикнул Ане:

— Бежим!

Мы ринулись к лестнице. Ступени были каменными, скользкими от сырости. Я ступал осторожно, но быстро, чувствуя, как холод поднимается снизу. Где-то над головой с грохотом обрушились балки, звук эхом прокатился по проёму, заставив ускориться. Мы спускались почти бегом, держась за влажную, шершавую стену. С каждым шагом воздух становился холоднее, тяжелее. Свет из дома угасал, и на смену ему приходил тусклый, серый отблеск откуда-то снизу.

Мы спустились. Перед нами открылся длинный каменный коридор. Стены были грубыми, влажными, с неровной кладкой. В конце — тусклый свет. Мы побежали. Шаги гулко отдавались в тишине, возвращаясь эхом, будто кто-то бежал за нами. Сзади всё ещё доносился грохот, но он был глуше, дальше. Ноги тяжелели, в глазах начало темнеть. Я чувствовал, как реальность тает вокруг нас, как воздух становится вязким.

Я не знал, сколько мы бежали. Может, минуту. Может, час. Я просто двигался вперёд, пока ноги не перестали слушаться. И тогда провалился в темноту.