Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды

– А по жизни кто?

Время остановилось.

Я стоял, вцепившись побелевшими пальцами в край нары. Ноги – вата. В голове – шум.

Кто я?

В своем нынешнем состоянии – с онемевшими ногами, без голоса, полутруп после ломки – я чувствовал себя овощем. Растением, которое вырвали с корнем и бросили на бетон. Беспомощным куском плоти.

Но сказать это нельзя. Нельзя показать слабость. Нельзя ошибиться.

Тишина давила на уши. Они ждали.

Я собрал остатки воли. Выдохнул воздух вместе со страхом:

– Мужик.

Секунда тишины.

Напряжение лопнуло, как перетянутая струна.

– Ну, раз кент смотрящего, да еще и мужик правильный – проходи, будь как дома, – кивнул старший. – Саня наш человек.

Воздух снова пошел в легкие.

Отношение изменилось по щелчку пальцев. Меня усадили. Кружка с горячим чаем. Горсть конфет. Печенье. Роскошь.

– Попей с дороги, земеля, расслабься.

Я взял кружку двумя руками. Тепло обожгло пальцы. Глоток. Сладкий, крепкий чай. Еще глоток.

Кто-то протянул сигарету.

Затяжка. Дым наполнил легкие. Гул в голове начал стихать. Я выжил. Пока выжил.

Глава 4. Лампочка, которая не гаснет

Время в камере умирает первым. Его убивает свет. Под потолком круглосуточно горела тусклая желтая лампочка – недремлющее око системы, ввинчивающееся в мозг. Она гудела. Тихо, на грани слышимости, как больной зуб. Этот звук проникал в череп, вибрировал в зубах. Здесь не было ни ночи, ни дня, только бесконечное электрическое марево. Закрываешь глаза, пытаясь сбежать в сон, но веки не спасают: сквозь них пробивается воспаленная красная пелена. Глаза печет, будто в них насыпали битого стекла. Вдавливаю ладони в глазницы, до цветных кругов, до боли, лишь бы создать искусственную тьму. Но тьмы здесь не существует. Этот свет выжигал остатки воли, превращая часы в вязкую, однородную муть.

Когда ломка наконец отступила полностью и кости перестало выкручивать, думал, что худшее позади. Ошибся. Организм, ошалевший от стресса и изоляции, начал вести себя как зверь в западне – панически перестраивал ресурсы. Начал стремительно разбухать. Тело наливалось рыхлым, водянистым жиром, но ноги при этом оставались прежними – тонкими и жилистыми. С ужасом смотрел на отражение в мутном зеркале над умывальником: оттуда глядело существо с жуткой диспропорцией, паук с тяжелым брюхом на спичках-ножках. Трогал живот – мягкий, тестообразный, чужой. Это не я. Это костюм, который натянули насильно.

Вместе с весом вернулся старый «друг» – псориаз. Он был со мной с двадцати одного года, с тех пор как умер отец, но на воле вел себя смирно, просыпаясь лишь от алкоголя и загулов. Здесь же, в абсолютной трезвости, болезнь словно взбесилась. Пятна поползли по коже с пугающей скоростью, захватывая новые территории, пока не добрались до головы. Кожа превратилась в зудящий панцирь. Зуд сводил с ума. Он бегал под кожей тысячами мелких муравьев. Хотелось взять наждачку. Хотелось содрать с себя скальп. Чесался до крови, до липкой сукровицы, испытывая извращенное, болезненное наслаждение от боли, на секунду заглушавшей зуд.

Каждое утро стряхивал с казенного одеяла горсти белой шелухи, чувствуя себя прокаженным.

Глядя на этот белый снег на серой шерсти, понимал: собственные нервы жрут меня изнутри куда страшнее, чем алкоголь.

Но самым подлым предательством тела стала голова. Она вдруг зажила своей, отдельной жизнью.

Это случалось внезапно. Стоило почувствовать на себе внимательный взгляд или просто испытать волнение, как шею сводило судорогой, и голова начинала трястись. Мелкая, противная дрожь, точь-в-точь как при болезни Паркинсона.

– Ты чего трясешься? Замерз, что ли? – спросил как-то сосед, глядя в упор за общим столом.

Время замерло. Кровь ударила в виски.

Вдох. Нет выхода. Выдох.

Вцепился руками в колени под столом. Мышцы шеи окаменели. Пытаюсь удержать голову усилием воли, но она не слушается. Предательница. Живет сама по себе.

Все смотрят. Чувствую их взгляды кожей. Жгучие. Липкие.

«Слабак», – читаю в их глазах. – «Псих».

Сердце колотится в горле, перекрывая кислород. Стыд заливает лицо горячей волной.

Хотел ответить «нет», но голова продолжала кивать, превращая меня в сломанного китайского болванчика. В мире, где любая слабость – это мишень, тело само кричало о страхе. Это было мучительно стыдно. Замолкал, уходил в себя, начиная медленно, по кирпичику, выстраивать внутреннюю стену, чтобы унять бунт нервной системы. Одна, две, три минуты колоссального напряжения – целая вечность под прицелом чужих глаз, – пока дрожь наконец не утихала. Выдыхал, чувствуя себя выжатой тряпкой. Словно пробежал марафон, не вставая со стула.

Спасением стал сон. В тюрьме это единственная легальная форма побега, священное право арестанта. Спящего здесь не будят без крайней нужды. Нырял в забытье, как в омут, с одной-единственной мечтой: открыть глаза и понять, что все это было кошмаром. Но каждое пробуждение было ударом под дых. Резкий возврат в тело. Запах сырости и хлорки бьет в нос. Та же решетка. Те же облупленные стены. Та же проклятая лампочка. Реальность не отпускала. Она держала за горло мертвой хваткой.

Вокруг постоянно гудели голоса. Лица сокамерников со временем стерлись из памяти, превратившись в серые пятна, но этот гул помню отчетливо. Камера боялась тишины. Пацаны плели бесконечную вязь из баек о воле, о женщинах, о прошлых делах, создавая иллюзию жизни. А я наоборот, все больше уходил в тишину. Голос изменился, стал глухим и ватным, будто слова застревали в горле, не желая выходить в этот спертый, прокуренный воздух. Не говорил – ронял звуки внутрь себя. Строил крепость. Чем меньше слов вылетит наружу, тем меньше зацепятся другие. Молчание – щит.

Это «сжатие» перекинулось и на бумагу. Когда писал письма домой, пытаясь сообщить, что жив, рука отказывалась выводить привычные размашистые петли. Ручка дрожала. Чернила мазали. Давил на стержень, прорывая бумагу. Почерк стал бисерным, микроскопическим. Психолог наверняка сказал бы, что это защитная реакция: подсознательно пытался занять как можно меньше места в пространстве, стать незаметным, исчезнуть. Все внутри сжалось в тугой, испуганный комок, и буквы на бумаге, жмущиеся друг к другу в поисках тепла, были лишь отражением души. Шифровал свою боль в этих точках и крючках, надеясь, что мать не прочтет между строк. И боясь, что прочтет.

Дни сливались в один, различаясь лишь мелкими ритуалами. Чифир – кружка по кругу, два глотка черной горечи, объединяющие нас в странное братство. Горячая лава течет по пищеводу. Сердце разгоняется. Глаза раскрываются шире. Перебирание четок – монотонное занятие для рук, пока мысли бродят далеко. Щелк. Щелк. Щелк. Пластик о пластик. Гипноз. Игры в «слона» на прогулке в бетонном колодце – когда взрослые мужики дурачатся, как дети, лишь бы размять затекшие мышцы.

Иногда серую пелену прорывали вспышки событий. Однажды прилетел «кабанчик» – посылка из дома. Запах чая, сладостей и чистой одежды ударил в нос ароматом забытого мира. Это пахло не вещами, это пахло домом. Уткнулся лицом в свитер. Вдохнул. Запах шкафа. Запах свободы. Слезы подступили, но загнал их обратно. Нельзя.

А потом был Новый год. Мы собрали все запасы, накрыли «поляну» и даже умудрились поставить брагу. Единственный раз позволил себе выпить в этих стенах. Мы чокались алюминиевыми кружками, смеялись, на миг поверив, что мы просто люди за столом. Но тюрьма быстро напомнила, кто здесь хозяин. Грянул шмон. Грохот сапог. Крик: «К стене!». Лязг ключей. Хаос. Охрана перевернула камеру вверх дном, брагу нашли, праздник рассыпался, оставив после себя лишь эхо и привкус горечи. Нас поставили на «растяжку». Лицом в шершавую стену. Руки за спину, вверх, до хруста в суставах. Стоял и слушал, как они потрошат наши вещи, как рвут матрасы. Злость кипела в желудке, но молчал. Мы все молчали. Униженные. Раздавленные.

Но самым болезненным было видеть, как уходят другие. За это время одного из соседей освободили. Смотрел в его глаза, когда за ним лязгнула дверь, и видел там чистую, неразбавленную радость. Он уходил туда, где нет решеток. А мы оставались. Дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал как гром среди ясного неба. В камере стало пусто. Вакуум. Зависть – черная, липкая – кольнула сердце. Почему он? Почему не я?

Именно тогда, где-то через месяц, внутри что-то щелкнуло. Исчезло томительное, зудящее ожидание ошибки. Ушла надежда, что вот-вот откроется дверь и скажут: «Выходи, ты свободен». Пришло холодное, тяжелое понимание: это надолго. Тюрьма перестала быть временным недоразумением. Привык к этому свету, к запаху пота и табака, к звукам засовов. Камера стала домом. Я стал частью бетона. Частью этой решетки.

И словно в ответ на это смирение, судьба поставила точку. Пришла новость: кассационная жалоба отклонена.

Бумага в руках дрожала. Буквы плясали. «Оставить без изменения». Смысл доходил медленно, как через вату.

Надежда умерла. Тихо. Без крика. Просто остановилась, как сломанные часы.

– Собирайся, – бросил конвоир. – Готовься на этап. Зона ждет.

Молча начал складывать вещи в сумку. Зубная щетка. Мыло. Письма. Каждое движение – на автомате. Робот. Кукла. Первый круг ада был пройден. Выжил. Но прежнего меня больше не существовало. Впереди ждала неизвестность. И эта неизвестность скалила зубы.

Глава 5. Столыпин

Сборы были короткими. Нас было двое на этап из нашей камеры – я и Паша, паренек из Архангельска.

В тюрьме вещи обладают странным свойством – они размножаются делением. Собрался один огромный, неподъемный баул – та самая классическая «цыганская» сумка в клетку. Битком набитая одеждой, блоками сигарет, чаем, конфетами.

Смотрел на этот баул с ужасом. Ручки натянулись, пластик побелел от напряжения. Этот клетчатый монстр ждал, когда я сломаюсь. Здоровому человеку поднять его – раз плюнуть, но мое тело жило по своим законам. Однако бросить не мог. В этой клетчатой шкуре был стартовый капитал. Приехать на зону пустым – значит попасть в зависимость, начать жизнь нищим. Чай и сигареты там – твердая валюта. Это была не просто сумка. Это была страховка от унижения. Билет в относительный покой.

Взвалил груз на плечо, понимая, что он может раздавить, но без него пропаду. Позвоночник хрустнул. Лямка врезалась в трапецию, перекрывая кровоток. Боль вспыхнула мгновенно, горячая и острая.

Из-за потери координации тут же повело. Ноги, ставшие ватными и непослушными, отказывались держать двойной вес. Сигнал от мозга терялся где-то в районе поясницы. Приказывал: «Шаг», а нога подламывалась. Швыряло от стены к стене, как пьяного матроса в девятибалльный шторм.

Вышли в коридор. Обычно конвойные орут, подгоняют: «Бегом!». Но тут, видя мое состояние, видя, как сражаюсь с гравитацией и этой проклятой сумкой, они молчали. Ни окрика, ни тычка дубинкой. Даже в их глазах читалось какое-то брезгливое сочувствие. Словно смотрели на подбитую собаку, которую и пинать-то грех.

Погрузка. Железная дорога.

Вагонзак – легендарный «Столыпин» – возвышался неприступной крепостью. Подъем с земли был слишком крутым. Для здорового зека – прыжок, для меня – непреодолимая пропасть. Металл ступеней обледенел. Он скалился бурым льдом. Я замер перед ступенькой, чувствуя спиной дыхание конвоя. Секунды растянулись. Стыд жег затылок. Сейчас заорут.

– Давай руку! – кто-то сверху, из темного проема, протянул ладонь.

Рывок. Боль в плече. Внутри.

Если вы никогда не были в «Столыпине», представьте обычный купейный вагон, который вывернули наизнанку. Окна есть только в коридоре, где ходит конвой. Вместо дверей в купе – сплошные стальные решетки. Клетка внутри клетки.

Нас набили битком. Люди везде: внизу, на сплошных нарах посередине, и на третьем, багажном ярусе, под самым потолком. Это был слоеный пирог из человеческих тел. В купе, рассчитанном на четверых пассажиров, ехало двенадцать. Локти, колени, спины. Чужое дыхание на щеке. Спертый воздух, в котором можно вешать топор.

В нос сразу ударил густой, осязаемый запах: смесь немытых тел и резкой вони привокзального туалета. Этот запах не вдыхаешь – его ешь. Он оседает на языке жирной пленкой. Изо рта шел пар – вагон промерз насквозь.

Каким-то чудом залез на второй ярус. Сил хватило только на это. Вжался в угол полки, пытаясь согреться, но холод пробирал до костей, а металлические прутья решетки холодили спину. Сталь высасывала тепло, как вампир. Дрожь началась где-то в животе и раскатилась по всему телу.

Поезд дернулся. Лязгнули сцепки. Ту-дух, ту-дух.

Закрыл глаза, и накрыло дежавю. Полтора года назад. Всего полтора года! Ехал по этой же ветке. Те же рельсы, тот же ритмичный стук колес. Только тогда это был плацкарт, на столе в подстаканнике звякала ложечка, мог выйти в тамбур и смотрел на проплывающие ели. Я ехал в отпуск. Был туристом, хозяином своей судьбы. Выбирал чай или кофе. Был человеком.

Сейчас между мной и теми елями – глухая стена без окон. Спецконтингент, посылка, которую везут из пункта А в пункт Б. Груз 200, только дышащий. От этой мысли стало холоднее, чем от сквозняка.

Именно там, в этой тесноте, где колено соседа упирается тебе в бок, познакомился с Саней. Кличка у него была говорящая – Веселый.

Его, как «первохода», везли с другой зоны после разделения со «второходами». Саня оправдывал прозвище на сто процентов. Всю дорогу без умолку травил байки, превращая наш мрачный вояж в стендап-шоу. Смеялись мы, смеялись соседи за перегородкой. Даже угрюмый конвой в коридоре иногда прыскал в кулак. Саня был нашим антидепрессантом. Его смех рикошетил от железных стен, заглушая стук колес и собственные мысли.

Но веселье заканчивалось, когда организм требовал своего.

– Начальник! В туалет! – кричали хором.

Выпускали неохотно. «Столыпин» не любит суеты. Приходилось долго проситься, стучать, унижаться всем купе, чтобы открыли «тормоза».

Поход в туалет в движущемся поезде стал настоящим испытанием. Вагон швыряло из стороны в сторону. Пол уходил из-под ног. Каждый шаг – битва. Схватиться за выступ. Удержать равновесие. Не упасть. Шел по узкому коридору, цепляясь за выступы, спотыкаясь на стыках, сшибая плечами стены.

Чувствовал себя канатоходцем над пропастью. Слева – глухая стена вагона, справа – бесконечный ряд решеток. Из каждого купе смотрели десятки глаз. Кто с любопытством, кто с жалостью, кто с презрением. Был аттракционом. «Смотрите, как его колбасит». Взгляды кололи кожу. Слышал их мысли: «Доходяга. Не жилец». Хотелось исчезнуть. Раствориться в этом грязном воздухе.

Вернувшись на полку, мокрый от напряжения, принял решение.

– Пить не буду, – сказал себе. Точка. Приговор.

Ни чая, ни воды. Ни глотка. В купе было душно, накурено, горло пересыхало, и жажда начинала мучить уже через час. Язык прилип к нёбу. Во рту – пустыня Сахара. Смотрел, как другие пьют. Но лучше терпеть жажду, чем снова проходить этот позорный путь по коридору, ловя равновесие под прицелом чужих глаз. Объявил организму сухую забастовку. Пусть почки ноют. Пусть голова раскалывается. Гордость дороже воды.

Ехали долго. Но все когда-то заканчивается.

– На выход! С вещами!

Станция назначения. Ночь. Мороз такой, что воздух звенит. Пар изо рта замерзает мгновенно. Ресницы слипаются.

Дверь вагона открылась в черную пустоту.

Лестница не выдвигалась – рычаг намертво примерз. Пришлось прыгать прямо с порога вагона, с высоты полутора метров, в снег. С баулом и больными ногами это был смертельный номер. Внизу – темнота и лед. В руках – тяжесть, тянущая на дно.

Рухнул в сугроб, чудом не переломав ноги. Удар выбил воздух из легких. Снег набился в рукава, обжигая запястья. Автозака еще не было.

– Сесть! На корточки! Руки за голову! – рявкнул конвой.

Сели. Минута, две, пять… Машины нет.

Сидели на корточках минут пятнадцать на пронизывающем ветру. Поза «на кортах» – стандартная процедура приемки, чтобы зек не мог резко броситься в бега. У здоровых ноги затекали, а у меня они горели огнем. Мышцы выкручивало. Сухожилия натянулись, как струны, готовые лопнуть. Боль пульсировала в такт сердцу. Тук-тук. Боль-боль. Мышцы, ослабленные болезнью, начали мелко вибрировать, потом крупно дрожать. Балансировал, пытаясь не упасть лицом в снег. Тело предавало. Упадешь – могут ударить, сочтут за неповиновение. Держался на одной силе воли, вцепившись в баул как в спасательный круг, молясь, чтобы этот автозак наконец приехал. «Боже, пусть это кончится. Прямо сейчас. Или убейте, или увезите».

Погрузка. Дорога.

Не помню, о чем думал перед воротами зоны. Было ли страшно? Была ли надежда? В голове звенела пустота. Все мысли вымерзли. Осталась только голая физиология. Холод. Боль. Усталость. Три кита существования.

Загнали в шлюз – бетонный мешок между внешним миром и зоной. Здесь тоже гулял ветер, но это был уже конец пути.

Начали запускать внутрь, в здание карантина.

И вот он, финал бесконечного этапа. Не торжественные речи, не осознание вины или сроков.

Просто теплое помещение.

Наконец-то можно было выдохнуть. Бросить этот проклятый, ненавистный баул. Грохот сумки об пол – лучшая музыка. И просто, спокойно, без конвоя, без качки и без зрителей сходить в туалет.

Никогда в жизни не испытывал такого облегчения от такой простой вещи. Жизнь сузилась до примитивных потребностей, и удовлетворение одной из них казалось высшим счастьем. Блаженство. Чистая, животная радость.

Выдохнул, опираясь о холодный кафель стены. Ноги дрожали, но держали. Добрался.

Провел рукой по голове. Под пальцами ощущалась жесткая, бугристая корка псориаза, разросшаяся за время этапа до невероятных размеров. Словно на череп надели шлем из засохшей лавы. Тектонические плиты мертвой кожи. Волосы пока скрывали этот «шлем», но знал: в карантине стригут налысо.

Сердце пропустило удар.

Скоро все увидят, во что я превратился. Тайное станет явным. Панцирь сорвут.

– Выходи! – скомандовал голос из коридора.

Оттолкнулся от стены. Выжил в дороге, но теперь предстояло самое страшное: выйти на свет и показать всем свое уродство. И не знал, что ударит больнее – морозный воздух зоны или человеческий взгляд. Вдох. Шаг в неизвестность. Темнота кончилась. Начался ад.

Глава 6. Белый шлем

Сама «приемка» стерлась из памяти, будто кто-то вырезал кусок кинопленки. Остался только мутный кадр: человек двадцать загнали в общую камеру-отстойник. Шконок в два раза меньш