Камень. Биографический роман. Книга третья. Несбывшиеся надежды. Всё будет Голодомор

Камень. Биографический роман. Книга третья. Несбывшиеся надежды

Всё будет Голодомор

Владимир Шабля

© Владимир Шабля, 2026

ISBN 978-5-0069-3682-9 (т. 3)

ISBN 978-5-0055-0398-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Памяти моего отца, Шабли Петра Даниловича, посвящаю

Шабля В. П. Камень. Биографический роман. Книга третья. Несбывшиеся надежды.

Книга третья романа «Камень» посвящена несбывшимся чаяниям людей, живших в СССР 1930-1940-х годов: вера в Бога обернулась для них разрушением церквей, коллективизация – Голодомором, надежда на лучшее будущее – потерей родных. Они хотели справедливости, а получили необоснованные приговоры судов; защищали Родину, но стали пленниками или жертвами оккупации. Главный герой и члены его семьи стоически переносят насилие и произвол. На их пути встречаются как добро, так и зло. Впрочем, жизнь усложняется отношением государства к гражданам как к расходному материалу, неэффективностью управленческой системы и ужасами ГУЛАГа и Второй мировой войны.

Shablia V. P. Stone. Biographical novel. Book Three. Unrealized expectations.

The third book of the novel «The Stone» is devoted to the unfulfilled hopes of people who lived in the USSR in the 1930s and 1940s: their faith in God turned into the destruction of churches, collectivization into the Holodomor, and the hope for a better future into the loss of relatives. They wanted justice, but received unjustified court verdicts; defended the Motherland, but became prisoners or victims of the occupation. The main character and members of his family stoically endure violence and arbitrariness. Both good and evil meet on their way. However, life is complicated by the attitude of the state towards citizens as expendable material, the ineffectiveness of the management system, and the horrors of the Gulag and World War II.

Copyright © Владимир Шабля

All rights reserved.

Я єсть народ, якого Правди силаніким звойована ще не була.Яка біда мене, яка чума косила! —а сила знову розцвіла.Павло Тичина, «Я утверждаюсь»Я есть народ, а его Правды силапобеждена вовеки не была.Какая же беда, чума меня косила! —а сила снова расцвела.(перевод Владимира Шабли)

Надежда на освобождение

1941 год, ноябрь. Лагерь военнопленных в Бериславе.

К лагерю подъехала полевая кухня. Это была обычная советская походная бочка на колёсах, которая теперь использовалась немцами для приготовления пищи пленным. Конечно, пищей данную субстанцию можно было назвать только с большой натяжкой, поскольку на деле она представляла собой замоченные продуктовые отходы. Но несмотря на это, пол-литра такой болтушки в день были единственным источником питательных веществ для бывших бойцов Красной армии. И люди ждали появления ёмкости с едой, словно манны небесной.

Сегодня приезд полевой кухни, как обычно, вызвал оживление среди советских военнопленных, которые тут же схватили свои консервные банки, служившие им посудой, после чего стали продвигаться к месту выдачи пайков. Ажиотажа при этом не было: все знали, что свой, рассчитанный на сутки, черпак баланды, получит каждый, а вот любая толкотня, равно как и попытки обманным путём отхватить порцию еды сверх нормы, будут жестоко пресекаться немецкими охранниками, вплоть до применения оружия.

Правда, на сей раз процесс почему-то шёл не по плану: пленные всё подходили да подходили, а вот раздача пищи ещё даже не началась. Недоуменные взгляды и разговоры прекратились, когда на горизонте появилось лагерное руководство: стало ясно, что оно хочет донести до военнопленных какую-то важную информацию.

Импровизированный митинг открыл начальник лагеря. Он сказал несколько фраз по-немецки, всё время обращаясь к стоявшему рядом с ним офицеру, облачённому в военную форму цвета вороньего крыла. В ответ последний сделал шаг вперёд и бесстрастно посмотрел вниз на толпу, скопившуюся у края рва. При этом офицер был подобен отполированной чёрной скале, возвышающейся над пропастью. Было видно, что замызганные чумазые люди, заполнявшие траншею, мало его интересуют; а оказался он здесь только потому, что обязан на надлежащем уровне провести порученную ему ответственную акцию.

Как оказалось, это был высокий чин, заскочивший в лагерь попутно, и решивший лично его проинспектировать, а заодно – представить в лучшем свете как своим подчинённым, так и местному народу инициативы германской власти и командования.

– Советские военнопленные! – обратился он к толпе с надменным чувством собственного превосходства. – Вы воевали против Третьего Рейха, но несмотря на это, немецкая администрация проявляет к вам милосердие. Мы будем отпускать домой пленных, которые до войны проживали на территории, занятой ныне германскими войсками. Это белорусы, украинцы, эстонцы, латыши, а также другие национальности. Наше командование хочет, чтобы вы вернулись к своим семьям и нормально жили. Однако те, кто попытается нас обмануть, указав недостоверное место жительства, будут расстреляны.

Люди на дне рва зашевелились и загудели. Офицер же с удовольствием принялся наблюдать за их реакцией. Когда волнения немного успокоились, он завершил:

– С завтрашнего дня начнёт работу комиссия по отбору военнопленных, которых можно отпустить домой. Отправляйтесь к своим семьям и помните доброту германских властей!

Народ снова зашумел: такой поворот событий вселял надежду в сердца многих. Появилась она и у Данила.

Естественный отбор

1932 год, май. Томаковка.

Сегодня Петя с Колей возвращались из школы вместе. Первый шёл чуть не вприпрыжку, зато второй – не торопясь. Пете приходилось то и дело останавливаться да поджидать замешкавшегося брата. Придя домой, мальчики в коридоре переодели обувь, после чего направились в кухню.

– Ба! – позвал с порога Петя. – Мы пришли: давай обедать!

Но никто не откликнулся.

– Пойду поищу на дворе, – коротко бросил он брату и, не дожидаясь его реакции, выскользнул из дома.

Ирина была на огороде. Несмотря на хроническую болезнь ног, она старалась в меру сил помогать семье хотя бы по хозяйству. Вот и сейчас женщина пропалывала овощи.

– Бабушка! – заорал внук со двора. – Покорми нас с Колей! Мы пришли со школы!

– Иду! – опираясь на палку, Ирина медленно поковыляла к дому.

– Ты кабану есть давала? – громко спросил Петя, когда женщина приблизилась настолько, что можно было общаться, не крича.

– Нет ещё.

– Тогда я его покормлю, пока ты на стол накрываешь.

– Давай.

Но паренёк не стал сразу выполнять задуманное. Увидев, насколько тяжело передвигается бабушка, он подождал, когда та подойдёт поближе, и спросил:

– Как ты себя чувствуешь? Опять ноги не ходят?

– Да ноги сегодня ничего – сносно. Голова что-то побаливает: видимо перетрудилась на солнце.

– Ну, так не работай на огороде, – посоветовал внук.

– Что же мне – только на кровати лежать? Так будет ещё хуже. Нет уж, буду двигаться, покуда здоровье позволяет.

Петя пошёл кормить кабана, а Ирина направилась на кухню.

Возвратившись в дом, паренёк нашёл брата хлебающим из тарелки. Бабушка копошилась у стола.

– Садись, кушай, – обратилась она к внуку, подавая его «личную» миску с бордовым, вкусно пахнущим, борщом.

Мальчик пододвинул посудину поближе, добавил к еде ложку сметаны, после чего интенсивно смешал ингредиенты. В отличие от остальных домашних, он предпочитал есть именно из миски: в неё можно насыпать за раз столько еды, сколько ты хочешь; можно перемешивать содержимое, не боясь расплескать; наконец, миски сделаны из металла, вследствие чего они не разбиваются, даже если упадут на пол. А его любимая миска – большая и глубокая – полностью удовлетворяла всем указанным критериям.

Петя взял со стола кусок хлеба да несколько зубков чеснока, пододвинул поближе солонку и принялся уплетать борщ. При этом правая рука активно орудовала ложкой, а левая, по чётко выверенному, но мудрёному алгоритму, изловчалась то подносить ко рту хлеб, то обмакивать в соль чеснок, то отправлять всё это в рот; а в придачу она обеспечивала ещё и периодическое запивание еды водой из огромной кружки. Со стороны процесс выглядел почти комично: казалось, будто мальчишка нависает над миской, ограждая её от чужих посягательств и отбиваясь от конкурентов.

Ирина улыбнулась, милуясь смешной, между тем до боли знакомой позой обедающего внука. Раньше она пыталась создавать за едой атмосферу состязательности, устраивая между братьями соревнование на скорость поедания блюд. Впрочем такой приём хорошо работал разве что в первые годы совместного проживания Коли с Петей, когда разница в их возрасте и физических габаритах была более заметна. Теперь же поединок перестал иметь смысл, поскольку практически всегда заканчивался победой Пети.

Младший из братьев обычно ел с охотой, шустро кроша еду крепкими зубами и не перебирая харчами. Коля же, болезненный и вялый, часто страдал отсутствием аппетита и, несмотря на свой старший возраст, а также больший рост, потреблял пищу нехотя, к тому же мог осилить намного меньшее количество еды. Вот и сейчас он вылавливал из своей тарелки кусочки зажаренного лука, которые вызывали у него отвращение. Только убедившись в их отсутствии на определённом участке поверхности, парень осторожно зачерпывал жидкость и лениво подносил ложку ко рту. Затем он подвижными губами, подобно лошади, будто бы ощупывал каждый кусочек еды. Лишь после этого ложка борща в конце концов имела право на дальнейшее продвижение в его прихотливый организм.

Коля едва осилил полтарелки, когда Петя, расправившись со своей порцией, спросил:

– На речку идёшь? Пацаны собираются открывать сезон купания у Средней запруды. Там пока ещё приличная глубина, а вода, говорят, уже тёплая.

– Нет, не пойду: голова разболелась; я лучше прилягу.

– Что вы, ей-богу, сговорились все, что ли? – возмутился Петя. – Кого ни спроси – у всех голова болит. Нашли отговорку!..

– Ну что же я могу поделать, если она раскалывается и даже шевелиться не хочется, разве только лечь да забыться.

– Ладно, раз ты не хочешь на речку, – пойду без тебя. Мы с ребятами договорились ещё заскочить на площадку, разок-другой сыграть в слона.

Коля ничего не ответил, а Петя, выбегая из дома, на ходу крикнул Ирине:

– Ба, я на речку! – и помчался прочь.

…

Безбашенная орава босых чумазых ребят неслась по запылённой дороге. Периодически они толкались, истошно орали да смеялись друг над другом. То вдруг решали, что надо пройти расстояние между двумя дворами на руках, а то – преодолеть отрезок «отсюда до поворота», скача на одной ноге. Во время очередной, исполняющейся на предельных скоростях, забавы, Петя ударился стопой о валяющийся на пути камень, из-за чего в кровь разбил большой палец. Сильная боль пронзила ногу: подросток остановился и схватился за рану. При этом, хотя боль немного и поутихла, алая вязкая жидкость продолжала сочиться, окрашивая в такой же цвет и ладонь.

«Нет, так дело не пойдёт, – спустя несколько секунд подумал парнишка: – Не буду же я сидеть и тупо зажимать рану руками, пока друзья играют в слона. Нужно что-то придумать».

Решение нашлось моментально: он подошёл к куче пыли, находящейся тут же на дороге, сунул в неё пораненный палец; вслед за этим, для большей эффективности, тщательно вывалял его в пыли и уплотнил образовавшуюся грязь руками. Теперь крови не было видно. Петя побежал догонять друзей, и вскоре уже со всех сил старался устоять в команде, составлявшей тело «слона». Не выдержав всё увеличивающейся массы прыгавших на него членов команды противника, «слон» повалился наземь. Визжа от восторга, Петя барахтался в пыльной куче тел, таких же чумазых и бесстрашных, как и он сам.

Пацаны жили в своём неприхотливом весёлом мире, не задумываясь о правилах гигиены и не подозревая о существовании теории эволюции. Тем не менее безжалостный естественный отбор, подстёгиваемый пренебрежительным отношением людей к его постулатам и биологическим законам, оставлял в их рядах только самых крепких и выносливых.

На допросе у прокурора

1941 год, ноябрь. Уфимская тюрьма.

Пётр сидел на нарах в Уфимской тюрьме. Было холодно; он кутался в свою уже порядком истрепавшуюся одежду, жался к соседям по камере, а те – к нему: так они пытались хоть немного согреться. Разговоры сегодня что-то не клеились: угрюмая, ветреная и морозная погода, отзвуки которой пробивались сквозь зарешечённое оконце под потолком, совсем не располагала к общению.

Послышался лязг засовов. Дверь отворилась.

– Заключённый Сабля Пётр – на выход, – бесцветным голосом произнёс охранник.

Услышав свою фамилию, привычно исковерканную на русский манер, Петя улыбнулся, однако ничего не сказал, а просто поднялся, поправил штаны и проследовал в коридор.

– Руки за спину. Вперёд, – продолжил давать свои монотонные команды конвоир.

Парень выполнил указания. Звуки шагов гулко отражались от голых серых стен, создавая иллюзию присутствия нескольких человек.

– Налево. Прямо. Стоять. Лицом к стене. Направо, – продолжал бросать свои однообразные реплики человек в форме, медленно, но уверенно направляя движение заключённого.

Петя подчинялся. По тому, куда пролегал путь, он догадался, что ведут его на допрос. Наконец по сторонам стали мелькать двери кабинетов следователей. Возле одного из них последовала очередная команда, правда, в этот раз немного более эмоционально окрашенная:

– Стоять! Лицом к стене!

Охранник постучал в дверь, а потом, дождавшись голосового сигнала, открыл её.

– Проходи! – теперь уже в совсем приказном тоне проговорил он.

Войдя, Пётр увидел за столом пожилого человека в прокурорской форме.

– Спасибо. Подождите за дверью, – сказал тот сопровождающему, а затем, обращаясь к Пете и указывая на стул, тихо произнёс:

– Здравствуйте, Пётр Данилович. Присаживайтесь.

– Здравствуйте, – Петя занял место напротив.

– Моя фамилия Валеев, зовут Тимур Амирович. Я старший следователь прокуратуры Башкирской АССР. Хочу прояснить некоторые моменты по Вашему делу. Во-первых, что Вы думаете по поводу предъявленных Вам обвинений?

Тон и манера поведения Валеева почему-то сразу расположили парня к этому человеку. В отличие от многих других представителей власти, этот прокурор держался просто, не опускался до многих рутинных формальностей, обычно делавших допрос похожим на какой-то фарс.

– Я считаю их совершенно безосновательными, – смело заявил Пётр. – Родине я не изменял, никакой шпионской или контрреволюционной деятельности не проводил. Наоборот, пять лет прилежно учился в институте, участвовал в комсомольской, а также общественной деятельности, за что и получил диплом с отличием.

– А как же Ваша связь с врагом народа Зинчуком? – задал прямой вопрос Тимур Амирович.

– Дмитрий Николаевич Зинчук был преподавателем Запорожского педагогического института, а следовательно, вёл на нашем курсе занятия по нескольким дисциплинам. Поэтому я, как ответственный студент, был обязан с ним общаться, сдавать ему экзамены и зачёты.

– Но Вы ведь были у Зинчука на особом счету: участвовали в руководимом им кружке, собирались к нему в аспирантуру?!

– Да, профессор Зинчук, а также другие преподаватели института действительно выделяли меня за стремление к знаниям, за активное участие в жизни факультета. В течение периода обучения я был награждён несколькими грамотами, премирован путёвками в санаторий. И я всегда считал за честь быть отмеченным преподавателями или администрацией института, старался заслужить их высокую оценку, в том числе, и повышая свой уровень в различных кружках. Предложение продолжить обучение в аспирантуре я воспринял тоже как поощрение за мою отличную учёбу и усердие, проявленное в научной деятельности.

– Хорошо, с этим всё ясно, – кивнул головой Валеев. – И второй вопрос: а что бы Вы сказали, если бы получили шанс кровью искупить свою вину в рядах Красной Армии, на фронте?

– Я советский человек, мужчина, военнообязанный. И мой долг – защищать Родину, а в военное время – с оружием в руках!

– Ну что же, Ваша позиция понятна, – прокурор принялся перелистывать документы из лежащей на столе папки. – Должен Вам сообщить, что я изучил материалы Вашего дела, однако не обнаружил в нём состава преступления. Ваши ответы на вопросы укрепили меня во мнении о Вашей невиновности. Впрочем, моё мнение само по себе мало что решает; к тому же дальнейший ход дела зависит, в том числе, и от Вашего, Пётр Данилович, решения.

Тимур Амирович захлопнул папку, а после в упор посмотрел на Петра.

– Что я должен предпринять? – с надеждой спросил парень.

– Прежде всего Вы должны выбрать, по какой процедуре будет в дальнейшем вестись производство по Вашему делу. Я считаю правильным предоставить Вам объективную информацию для осознанного выбора. Именно Вам, как человеку, который, с моей точки зрения, был репрессирован без достаточных на то оснований. Сейчас у меня есть возможность передать Ваше дело на рассмотрение либо особому совещанию, либо судебной коллегии.

– А в чём различия?

– Если рассматривать будет особое совещание, то почти наверняка гарантирован стандартный приговор «10 лет лагерей плюс 3 года поражения в правах». Особое совещание выносит приговоры списками, так что у него недостаточно времени для детального анализа каждого дела. А если принимать решение будет судебная коллегия, и при этом я, как прокурор, откажусь от обвинения, – то Вас могут даже оправдать. Правда, для этого Вам придётся написать заявление с просьбой отправить Вас на фронт и, в случае оправдательного приговора, пойти на войну.

– А Вы готовы отказаться от обвинения? – удивился Петя.

– Буду с Вами откровенен, – чеканя каждое слово, произнёс прокурор, – как патриот своей страны, я считаю, что во время войны молодые, сильные и умные люди, такие, как Вы, должны сражаться с врагом, а не гнить в лагерях. Двое моих сыновей в настоящее время на фронте выполняют свой долг перед Отечеством, и я готов помочь Вам сделать то же самое.

– Спасибо, – решительно сказал Пётр, – я тоже готов защищать Родину, а не отсиживаться в тылу. А потому прошу Вас направить моё дело на рассмотрение судебной коллегии. Когда нужно писать заявление на фронт?

– Пишите прямо сейчас, – Валеев пододвинул к парню бумагу, ручку и чернильницу.

Петя взялся писать. Внезапно у него появилась надежда на избавление от тюремно-лагерных мытарств.

Подрыв церкви

1932 год, июнь. Томаковка.

Мария пришла домой вся в слезах. Налитые кровью красные глаза неестественно контрастировали с её мертвенно-бледным лицом, периодически подёргивающимся от нервного тика. Вид у женщины был ошеломлённый и разбитый.

– Мариночка, что случилось? – бросилась к ней Ирина.

Видя критическое состояние дочери, она назвала её, как в детстве, обняла, а после стала гладить по голове. Мать догадывалась о причине срыва: видимо, Храм, то место, к которому Мария так прикипела всей душой, всё-таки закроют.

– Не переживай, успокойся, всё обойдётся, – увещевала она.

– Не обойдётся! ГПУ-шники уже закладывают под церковь взрывчатку.

Конвульсивным движением Мария прижалась к матери и зарыдала на её плече.

– Ну, ну, не убивайся так! Что же ты можешь тут поделать? – продолжала утешать Ирина.

– Мы сделали всё, что могли: просили, умоляли, готовы были защищать Храм. Тем не менее теперь батюшка сказал, что единственный оставшийся выход – поступить подобно Исусу и не противиться злу.

– Наверно он прав. Мы ничего не можем противопоставить винтовкам. Но ведь веру у нас никто не может отнять.

– Никто! – подтвердила Мария, утирая слёзы и пытаясь взять себя в руки.

– Вот и ладно, вот и хорошо. Иди, полежи, а то, чего доброго, снова случится приступ.

Ирина взяла дочь под руку и повела в спальню.

– Голова сильно болит? – спросила она.

– Раскалывается.

Из ведра мать зачерпнула в стопку воды, накапала настойки.

– На вот, выпей, – сказала она, укладывая Марию, затем вышла в кухню и плотно закрыла за собою дверь.

Находившийся до этого в соседней комнате, Петя зашёл к бабушке на кухню:

– Что, маме опять плохо?

– Да, она снова перенервничала из-за того, что хотят разрушить наш Храм.

– Почему она воспринимает всё так близко к сердцу? – огорчился мальчик.

– Это у неё от отца, твоего деда Степана: тот тоже слишком остро реагировал на несправедливость; а уязвимость передалась, видимо, от меня.

– А от чего умер мой дед Степан? – поинтересовался Петя. – Ты же говорила, что он был очень сильным и здоровым.

– Да, твой дед действительно был здоровым и сильным; никогда не болел, ни на что не жаловался, – погрузилась в воспоминания Ирина. – А ещё он был добрым, отзывчивым и честным. Я за ним была, как за каменной стеной. Жили мы в Александровске. Дед Степан тогда был молодой да могучий, как вол. Работал на заводе в литейном цеху: специально сделанными для него щипцами переносил огромные отлитые болванки. Даже несколько обычных рабочих не могли его заменить, ведь сообща неудобно выполнять такую работу – впятером, например, к топке не подойдёшь, щипцы не возьмёшь. А дед справлялся сам. Зарабатывал, как три обычных работника, и мы жили хорошо – не бедствовали.

– А что же с ним случилось? – Петино лицо будто бы вытянулось.

– Бандиты убили. Знали, что дед много получает, и в день зарплаты подкараулили в тёмном углу. Подойти к нему они боялись; поэтому, чтобы забрать деньги, забросали деда Степана бутылками с песком. Так и стала я вдовой, а мои дети – сиротами. Еле-еле после этого пристроилась на работу в Томаковке. Спасибо, добрые люди помогли…

Послышался натужный голос из спальни.

– Что такое, Маруся, ты меня звала? – заглянула Ирина к дочери.

– Накапай ещё лекарства: не могу – голова отваливается, – взмолилась та.

– Сейчас.

Ирина приготовила ещё порцию снадобья и подала Марии. Та едва приподнялась на локтях, со стонами выпила лекарство, а затем без сил снова откинулась на подушку.

– У мамы очень болит голова, – объяснила внуку ситуацию бабушка, приседая на табуретку у кухонного стола.

– А как это – «болит голова»? – вдруг спросил тот.

– Что ты имеешь в виду? – не поняла Ирина.

– Ну, вот если ударился обо что-то – это место болит, и я знаю, как оно болит. Порезанный палец болит по-другому, если уколешься иголкой – ещё иначе. Такая боль мне тоже понятна. Кроме того, я знаю, как болит, если ужалит пчела или оса. А как может болеть голова? Тем более так долго, как у тебя, у мамы или у Коли?

Недоумение проступило на лице подростка. А бабушка сначала даже не представляла, что ответить.

– Это хорошо, что ты не понимаешь, как болит голова, – наконец проговорила она, – скорее всего, Бог смилостивился над нами и дал тебе здоровье твоего деда Степана. А насчёт того, как это? Даже не знаю…

– Ну, на что это похоже? – выпытывал Петя.

Некоторое время Ирина перебирала в памяти болезненные ощущения, между тем никак не могла найти подходящее соответствие. И всё же в конце концов отыскала какое-никакое подобие головной боли:

– Припоминаешь, как вы с отцом ремонтировали сарай, и ты, забивая гвозди, попал молотком себе по пальцу?

– Да, помню, было больно, но боль была почти такая же, как если ударишься ногой о камень. И она быстро прошла.

– Действительно, сильная острая боль проходит быстро, впрочем ты забыл, что твой палец потом покраснел да распух; и ты сам говорил, что он налился, его будто бы распирает изнутри, что кажется, словно палец вот-вот лопнет.

– Да, это было. Очень неприятное ощущение.

– Вдобавок достаточно длительное, – заметила бабушка. – А теперь представь, что то же самое творится с твоей головой… Примерно так чувствует себя человек при головной боли.

Петя попытался вообразить и прочувствовать озвученную Ириной информацию, однако никакой сколько-нибудь реалистичной картины этой стороны людских страданий у него в мозгу не сложилось.

– Бабах!!! – разнёсся по Томаковке звук сильнейшего взрыва.

Дробно задребезжали стёкла, задрожали стены. Через секунду донеслось отбившееся от какой-то преграды эхо.

В спальне послышалось рыдание Марии. Ирина побежала к дочери.