Цена равновесия. Продолжение

И он видел. О, Боже, он видел.

Это были не просто силовые линии. Это были швы. Тончайшая, невообразимо сложная вышивка, сотканная из света, времени, памяти и материи. Каждая травинка, каждая пылинка, каждый вздох – все было частью узора. Дерево было не объектом, а медленно пульсирующим воплощением концепции «дерева». Ирина была не женщиной, а гуляющим, дышащим гобеленом из «Ирины» – ее надежд, страхов, шрамов и силы.

И он понял самую суть. Сила Ключа не стирала. Она… редактировала.

Он смотрел на темное, клубящееся пятно, бывшее тварью, и видел, как оно было грубо, уродливо вшито в ткань реальности, как гнойный нарыв. И он просто… вырезал его. Актом чистой воли, которая была скорее отказом, чем действием, он позволил Пустоте забрать этот бракованный кусок обратно.

Но сейчас, глядя на сияющий, но поврежденный узор Ирины, он видел иную возможность. Он мог не вырезать. Он мог переписать.

Ее усталость, та самая, что делала ее плечи такими тяжелыми, была всего лишь несколькими темными, спутанными нитями в общем рисунке. Он мог взять их и… распустить. Заменить их на яркие, сияющие нити энергии и бодрости. Он мог взять ее боль – не физическую, а ту, что сидела глубоко внутри, от потери форпоста, от гибели товарищей – и аккуратно вышить поверх нее принятие и покой.

Искушение было пьянящим. Он мог стать не разрушителем, а исцелителем. Не солдатом, а богом.

Он мог «исправить» ярость Крага, вплетя в него нити милосердия. Он мог «отремонтировать» сломанную мудрость Рунара, вернув ему уверенность. Он мог сделать их всех совершенными. Сильными. Неуязвимыми для боли и сомнений.

Но цена сияла перед ним тем же самым, леденящим душу светом.

Чтобы переписать реальность, нужны были чернила. И единственные чернила, что у него были, – это он сам.

Чтобы дать Ирине энергию, ему пришлось бы отдать часть своей. Чтобы стереть ее боль, ему пришлось бы стереть какую-то свою собственную память, какое-то свое чувство. Каждый акт творчества был бы одновременно актом самоуничтожения. Он мог бы переписать весь мир, сделав его раем. Но к тому моменту, когда он закончил, от него самого не осталось бы ничего, кроме пустого места в форме человека, через которое вечно шептала бы та самая Пустота, чьим пером он стал.

Он видел не силу. Он видел симбиоз с бесконечным, равнодушным голодом. И понимал, что любое его действие, даже самое благое, было лишь способом накормить этого голодающего зверя, по имени Небытие, который притаился по ту сторону реальности.

В этом океане чистого восприятия соблазн накатывал не мыслью, а видением – ясным, как вспышка молнии, и таким же ослепительным.

Он смотрел на Ирину и видел не просто рану на ее боку. Он видел разрыв в изысканном ковре ее существа – темную, сочащуюся нить боли, вплетенную в общий узор. И он знал – абсолютной, неоспоримой уверенностью, – что может коснуться этого разрыва. Не пальцем, а самой сутью своего намерения. Он мог взять концы порванных нитей и сшить их. Не просто залатать рану, а сделать так, как будто ее никогда и не было. Кожа сомкнется, мышцы срастутся, без шрама, без воспоминания о боли. Он мог вернуть ей целостность. Ценой чего? Какой-то микроскопической частички его собственной связи с реальностью. Какой-то крошечной боли, которую он примет на себя.

Он перевел внутренний взор на Крага. Орк был сгустком ярости и усталости, его узор колючий и перекошенный. Александр видел темные, тяжелые нити изнеможения, опутавшие его. Он мог… сгладить их. Вытянуть эту усталость, как вытягивают воздух из пакета, и заменить ее ровным, мощным потоком энергии. Он мог сделать Крага снова несокрушимым, каким тот себя помнил. И снова – цена. Капля его собственной жизненной силы. Еще один шаг к онемению.

И тогда он посмотрел на Рунара. И увидел самое сложное. Не рану, не усталость. Вину. Она была не нитью, а целым мрачным узором, вышитым поверх его светящейся сути – уродливым, темным паутинистым наростом, который душил все остальное. Александр видел, как может аккуратно, с хирургической точностью, поддеть этот нарост и снять его. Стереть. Оставить лишь чистый, ясный разум, свободный от груза прошлых ошибок. Он мог даровать ему прощение. Не от Бога, а от самой реальности. Цена? Возможно, какое-то его собственное воспоминание. Может, память об отце. Или ощущение тепла солнечного луча на коже.

Это было высшим искушением. Не уничтожать, а исцелять. Не убивать, а совершенствовать. Он мог стать тем, кто латает дыры в их душах, кто возвращает им силу, кто снимает с них груз. Он мог сделать их счастливыми. Сильными. Непобедимыми.

Он мог стать их ангелом.

Но ангелом, который платил за каждое чудо кусочком своей человечности. С каждым актом творения он становился бы все ближе к той самой Пустоте, чью мощь он одолжил. Он превращался бы из человека в инструмент, а затем – в жертву, принесенную на алтаре собственного милосердия.

И в глубине этого ослепительного видения, за всем этим сиянием, он чувствовал безразличный, холодный восторг самой Пустоты. Ей было все равно, стирал он или творил. Главное было – действие. Потому что каждое такое действие истончало завесу между мирами. И с каждым разом ее беззвучный Шёпот становился в его разуме чуточку громче.

Соблазн висел в нем тяжелым, сладким ядом. Он был слаще, чем любая мечта о власти, потому что был облачен в одежды милосердия. Сотворить. Не развязать узел, а завязать новый, прекрасный и прочный. Исправить сломанное. Исцелить больное.

Он смотрел на узор Ирины и видел не просто рану. Он видел всю паутину ее страданий – старые шрамы, невидимые шрамы от потерь, трещины усталости, что расходились от ее глаз. Он мог взять и… перевышить все это. Сделать ее цельной. Сияющей. Такой, какой она была до войны, до смерти, до страха. Он мог вернуть ей не просто здоровье, а невинность.

Цена? Еще один кусочек его собственной памяти. Может, воспоминание о первом поцелуе. Или ощущение детского восторга от первого снега. Мелочь. Сущие пустяки в обмен на чье-то счастье.

А Краг… Он мог вышить в него не просто энергию, а уверенность. Не слепую ярость, а непоколебимую веру в победу. Сделать его не просто воином, а знаменем. И за это он, возможно, отдал бы свою способность чувствовать запах дождя. Или вкус материнского супа.

И Рунар… О, Рунар. Он мог стереть с него не только вину, но и всю ту тяжелую мудрость, что гнула его плечи. Вернуть ему легкость юности, жажду открытий без груза ответственности. И все, что потребовалось бы – это пожертвовать каким-нибудь собственным, дорогим убеждением. Может, верой в то, что все в конце концов будет хорошо.

Он мог переписать их всех. Сделать их идеальными версиями самих себя. Счастливыми. Сильными. Свободными.

И он бы стал их богом. Тихим, незримым, жертвующим собой ради их блага.

Но в самой сердцевине этого прекрасного видения таился леденящий душу обман. Потому что, отдавая кусочки себя, он не просто терял их. Он заменял их. Заменял на холодное, безразличное эхо Пустоты. С каждым актом творчества он становился бы все менее Александром и все более… Ничем. Пустым сосудом, который в конечном итоге разобьется, выпустив наружу того голодного зверя, что шептал ему на ухо.

Он понимал теперь. Не было выбора между разрушением и созиданием. Был выбор между тем, чтобы быть человеком с его болью, страхами и утратами, и тем, чтобы стать инструментом совершенства, который медленно самоуничтожается, творя свой собственный ад под маской рая.

И самое ужасное было в том, что часть него – та, что уже успела прикоснуться к этой мощи, – отчаянно хотела этого. Хотела отдать все, лишь бы увидеть, как они улыбаются. Лишь бы на секунду забыть, что такое боль.

Это была самая изощренная ловушка из всех. Его собственное сострадание превращалось в оружие против него самого.

Прозрение пришло не как вспышка, а как медленное, неумолимое оседание тяжести на дно его существа. Океан сияющих нитей и беззвучного Шёпота начал отступать, как прилив, оставляя после себя холодную, мокрую гальку понимания.

Контроля не существовало.

Эта мысль была проще и страшнее всего, что он видел. Не было рычагов, не было рубильников, не было заклинаний. Было лишь… соглашение. Тихий, безмолвный договор между его волей – той хрупкой, человеческой искрой, что еще оставалась в нем, – и бездонным, равнодушным голодом Пустоты.

Он мог постучаться. Или, вернее, перестать сопротивляться. И тогда Мощь просачивалась сквозь него, как вода сквозь треснувший сосуд. Он мог направить ее, задать ей цель – «вот это, убери» или «вот это, исправь». Но это было не управление скакуном. Это было все равно что бросить камень в черное озеро и надеяться, что рябь пойдет в нужную сторону.

И за каждый такой бросок, за каждое разрешение Мощи пролиться в мир, он платил. Физиологией – кровью, рвотой, болью. Но это была лишь малая часть. Настоящая валюта была иной.

Память. Та самая, что делала его им. Вкус первого в жизни пирога. Запах отцовской куртки. Восторг от прочитанной в детстве книги. Все это было нитями в его собственном узоре. И он чувствовал, что каждая из них может истончиться, порваться, исчезнуть, если он будет неосторожен.

Эмоция. Не просто чувство, а сама способность его испытывать. Что, если в следующий раз, заплатив за исцеление Ирины, он навсегда потеряет способность чувствовать к ней что-либо? Ни жалости, ни уважения, ни… ничего. Просто пустота, где когда-то было живое чувство.

Личность. Самое главное. Та совокупность воспоминаний, привычек, страхов и надежд, что была Александром. С каждым использованием Ключа он рисковал стать другим. Чуть более холодным. Чуть более отстраненным. Чуть более… подходящим сосудом для вечного Шёпота.

Он не управлял силой. Он заключал с ней сделки. И его личность, его душа, его прошлое – все это было разменной монетой.

Он медленно открыл глаза. Вернулся. К боли в теле, к запаху дыма, к приглушенным голосам спорящих. Но он вернулся другим. Не сильным. Не могущественным. Просчитавшимся.

Он понимал теперь, что может использовать Ключ. Но только как последний аргумент. Как ядерную опцию, когда все другие пути исчерпаны и цена уже не имеет значения. Потому что с каждым разом он будет терять то, что делает борьбу осмысленной. Он будет защищать мир, от которого сам будет медленно отдаляться, пока не станет просто призраком у его границ – вечным стражем, который забыл, что именно он охраняет и почему.

Это было не поражение. Это было трезвое, усталое принятие ужасающей реальности. У него в руках был божественный молот. Но каждый удар этим молотом откалывал кусок от его собственного сердца.

На следующее утро, когда серый свет едва разгонял туман над поляной, Александр подошел к Рунару. Он выглядел истощенным, но в его глазах горела не решимость, а мрачная, научная необходимость. Они должны были понять правила этой игры. До того, как игра начнет играть ими.

– Мне нужно попробовать, – сказал он тихо, его голос был хриплым. – Маленькое. Контролируемое.

Рунар, сам бледный и не спавший, лишь кивнул. Он понимал. Они больше не могли просто бояться. Они должны были измерить страх.

Они отошли подальше от лагеря, к опушке. Александр нашел то, что искал – молодой побег папоротника, сломанный пополам кем-то из проходивших накануне. Он лежал, увядая, его жизнь медленно сочилась из него.

– Растение, – сказал Рунар, его голос был безразличным, как у ученого, констатирующего факт. – Простая биологическая форма. Минимальная цена.

Александр кивнул. Он не был в этом уверен. Он сел на корточки, глядя на сломанный стебель. Он не молился. Не концентрировался. Он просто… разрешил. Снова. Как тогда, в бою. Он позволил той силе просочиться сквозь себя, но на этот раз – с крошечной, точечной целью: «Исправить. Соединить».

Эффект был почти незаметен. Сломанные половинки папоротника дрогнули, словно под невидимой рукой, и срослись. Не идеально – остался тонкий, бледный шрам. Но растение было цело. Оно жило.

Александр не упал. Его не вырвало. Он лишь почувствовал, как по его вискам прошелся тупой, давящий удар. Головная боль. Знакомая, почти обыденная. Он вздохнул с облегчением. Это было… терпимо.

Рунар наблюдал, его глаза сузились. Он что-то записывал на клочке пергамента.

– Физиологический отклик – умеренный. Цель достигнута. Что ты чувствуешь?

– Головную боль, – просто сказал Александр. – И… пустоту. Какую-то.

Он встал, и мир на мгновение поплыл. Он вернулся к лагерю, к костру, где Ирина молча варила похлебку. Он хотел сказать ей, что все в порядке, что эксперимент прошел успешно.

И тут он это понял.

Он смотрел на нее, и в его сознании была дыра. Зияющая, немотая пустота. Он знал, что у него был отец. Он знал, что любил его. Он помнил факты – его имя, как он погиб. Но он не мог увидеть. Он не мог вызвать в памяти его лицо. Оно было смазанным пятном, как старая, выцветшая фотография. Ощущение, что должно быть теплое и дорогое, было холодным и плоским. Он пытался сжать в памяти образ – улыбку отца, морщинки у глаз, – но там ничего не было. Только знание, что когда-то это было.

Его охватила паника. Тихая, внутренняя. Он не закричал. Он просто стоял, пытаясь пробиться через эту стену в своем же разуме. И не мог.

Через несколько часов головная боль прошла. И вместе с ней, как по волшебству, вернулось и лицо отца. Ясное, живое, полное тепла. Он чуть не заплакал от облегчения.

Он нашел Рунара.

– Это сработало, – сказал он, и его голос дрожал. – Растение живое. А я… я на несколько часов забыл лицо своего отца.

Рунар поднял на него взгляд, и в его глазах не было удивления. Только подтверждение самого страшного прогноза.

– Не контроль, – прошептал маг. – Симбиоз. Ты не командуешь силой. Ты кормишь ее. А она… забирает плату. Случайным образом. На этот раз – память. В следующий… кто знает?

Они стояли друг напротив друга, и между ними висела простая, ужасающая истина. Они измерили дозу яда. И теперь знали, что даже самая малая доза калечит. Просто не всегда сразу и не всегда заметно для окружающих.

Это знание осело в нем не как озарение, а как тяжелый, холодный шлак на дне души. Он сидел у потухшего костра, сжимая в руке обычный камень, и перебирал в уме факты, как безжалостные бухгалтерские отчеты.

Факт первый: Сила реальна. Она может стирать тварей Тени. Она может, возможно, нанести удар такой мощи, что изменит ход войны.

Факт второй: Цена реальна. Не абстрактная, а очень конкретная. Его кровь. Его память. Его эмоции. Сама ткань его личности.

Факт третий: Контроля нет. Есть лишь сделка с дьяволом, условия которой диктует дьявол. И с каждой сделкой дьявол забирает себе кусочек его души.

Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. От усталости? От страха? Или это были уже последствия – тонкое разрушение нервной системы, начавшееся с первого же использования?

И тогда к нему пришло не решение, а приговор.

Он не сможет использовать эту силу в каждой стычке. Он не сможет стать живым оружием, на которое уповают Краг и его сторонники. Потому что, прежде чем он успеет стереть достаточно тварей, чтобы изменить баланс сил, он перестанет быть им. Александром. Тем, кто сражается за что-то.

Он станет пустой оболочкой. В лучшем случае – безумцем, одержимым Шёпотом Пустоты. В худшем… В худшем он станет новым врагом. Существом, которое не просто слушает Шёпот, а говорит его голосом. Существом, которое будет не стирать тварей, а переписывать реальность согласно голодной, безразличной логике Небытия. Он станет тем, против чего они сейчас сражаются, только наделенным силой Ключа.

Сила могла изменить исход войны. Но только если ее приберечь. Как последний патрон. Как ядерную кнопку, до которой нельзя дотрагиваться, пока враг не будет стоять в дверях командного бункера.

Ей можно будет воспользоваться лишь однажды. В самый последний, самый отчаянный миг. Когда цена уже не будет иметь значения, потому что альтернативой будет полное уничтожение.

И даже тогда, нажав на эту кнопку, он, скорее всего, уничтожит и себя. Но к тому моменту, возможно, это будет уже не он. А лишь бледная тень, которую не жалко.

Он поднял голову и увидел, как Краг тренируется с топором, его движения полны новой, обретенной надежды. Он увидел Ирину, которая смотрела на него с тревогой. Он увидел Рунара, который изучал его с магической отстраненностью, как интересный, но опасный феномен.

Они не понимали. Они видели либо оружие, либо угрозу. Они не видели смертника, который уже принес себя в жертву, просто еще не нажал на спуск.

Он сжал камень в ладони до боли. Это была простая, честная боль. Боль живого существа. Вскоре, он знал, и она могла стать для него недоступной роскошью.

Сила была. Но пользоваться ею – значило медленно совершать самоубийство, превращаясь в того, кого придется убить своим же товарищам. И этот вывод был тяжелее любого врага, мрачнее любой Тени. Потому что он означал, что его единственная настоящая битва была не с врагом, а с самим собой. И проиграть ее было страшнее, чем проиграть войну.

Они снялись с лагеря на рассвете, как и планировали. Движение было механическим, лишенным прежней, хоть и хрупкой, общности. Раскол не затянулся. Он замерз, как грязный лед на поверхности реки, скрывая под собой бурные течения.

И теперь, идя по тропе, они образовывали вокруг Александра странный, невидимый периметр. Никто не шел рядом с ним. Ирина и Рунар держались впереди, их спины были напряжены, будто они ожидали удара в спину. Их взгляды, украдкой брошенные через плечо, были полны не заботы, а бдительности, как смотрят на спящего зверя в клетке.

Краг и его сторонники шли сзади. Но и их взгляды, устремленные на Александра, не несли дружелюбия. В них была жажда. Нетерпеливое, голодное ожидание. Они смотрели на него, как на запертый арсенал, ключ от которого нужно было просто подобрать. В их молчании читался один вопрос: «Когда? Когда ты снова это сделаешь?»

Александр шел в одиночестве в центре этой живой цепи. Он чувствовал их взгляды на своей коже – одни холодные и острые, как иглы, другие – горячие и липкие, как смола. Он был больше не лидером. Он был объектом. Живым оружием, чью мощь они видели своими глазами, но чью цену и непредсказуемость не могли до конца осознать.

Лес вокруг, обычно полный скрытых угроз, теперь казался ему безопаснее, чем его собственные спутники. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял вздрагивать не только его, но и всех остальных. Они ждали, что он среагирует. Что его рука снова потянется к Ключу. Что он снова сотрет какую-нибудь угрозу, заплатив за это новой частью себя.

Он ловил себя на том, что избегает смотреть на них. Особенно на Ирину. Потому что когда он смотрел на нее, его внутренний взор, испорченный прозрением, снова видел не женщину, а узор. И его «рука» – та часть, что была вратами для Мощи, – снова по привычке тянулась к темным, спутанным нитям ее усталости и боли. Искушение «исправить» все еще висело в нем, сладкий и смертельный яд.

Он сжимал кулаки, чувствуя, как холодный осколок Ключа давит на грудь. Он не был их спасителем. Он был их самой страшной ловушкой. И самым ужасным было то, что они, затаив дыхание, ждали, когда эта ловушка захлопнется, надеясь, что она заберет с собой их врагов, а не их самих.

Путь к Последнему Узлу продолжался. Но теперь они несли с собой не только старые обиды и страх перед Тенью. Они несли с собой тикающую бомбу в облике человека. И все, включая саму бомбу, с замиранием сердца ждали того момента, когда счетчик достигнет нуля.

Осколок Ключа на его груди больше не был просто холодным камнем. За ночь с ним произошла странная метаморфоза. Теперь он был… теплым. Не уютным теплом очага, а тревожным, живым теплом, словно внутри него билось крошечное, чужеродное сердце. Эта теплота была едва заметной, но постоянной, как лихорадочный жар, и Александр чувствовал ее сквозь ткань рубахи – назойливый, неумолимый пульс.

Но это было не самое страшное.

Иногда, когда ветер стихал и в лесу наступала тишина, а его собственные мысли на мгновение умолкали, он улавливал вспышки.

Не в глазах. Глубоко в сознании. Короткие, обрывочные, как кадры из чужого сна.

…вкус крови и страха, не его собственный, а горловой и дикий, орчий…

…ощущение падения с высоты, ветер свистит в ушах, и пронзительный ужас, что это конец…

…лицо эльфийки, не Лэриэль, а незнакомое, искаженное болью, и шепот: «Мать, прости…»

Это были не его воспоминания. Они были чужими. Обрывками того, что он стер.

Тварь, уничтоженная в бою. Ее последнее, животное ощущение себя, ее страх – все это не исчезло бесследно. Оно впиталось в Ключ, как вода в губку. И теперь, когда Ключ «ожил», эти обрывки начали просачиваться обратно в его разум.

Он становился свалкой чужих кошмаров.

Он шел, стиснув зубы, пытаясь отгородиться от этих посторонних вторжений. Но они приходили без предупреждения, вкрадываясь в паузы между его собственными мыслями. Он ловил себя на том, что по непонятной причине ненавидит запах гвоздики – тот самый, что любила та самая незнакомая эльфийка. Или что его рука непроизвольно сжималась в жесте, которым Краг привык держать топор.

Ключ больше не был просто инструментом. Он становился симбионтом. Паразитом, который не только пожирал его самого, но и засорял его сущность обломками тех, кого он уничтожал.

И самое ужасное было в том, что эта чужая боль, эти обрывки чужой жизни, начинали ощущаться… привычно. Как будто они всегда были его частью. И он с содроганием думал о том, что будет, когда этих обрывков станет слишком много. Смешается ли его собственное «я» с этим хаосом чужих смертей и страхов? Станет ли он просто сосудом, наполненным эхом уничтоженных им существ?

И в тишине своего разума, за стеной чужих воспоминаний, он слышал тихий, довольный Шёпот. Ему нравилось это смешение. Ему нравилось стирание границ. Потому что в конечном итоге все должно было стать одним. Большим, единым Ничто.

Ночь опустилась на лес, густая и беззвездная. Лагерь затих. Даже Краг и его сторонники, истощенные внутренним напряжением, погрузились в тяжелый, беспокойный сон. Дежурство нес Рунар, сидя у потухшего костра и время от времени бросая на Александра быстрые, скользящие взгляды – проверка состояния опасного оборудования.

Александр не спал. Он сидел, прислонившись к дереву, и смотрел на спящую Ирину. Она лежала, свернувшись калачиком, ее лицо в тени, но лунный свет выхватывал из тьмы линию плеча, сжатые пальцы. Она выглядела уязвимой. По-настоящему уязвимой, без своей обычной солдатской брони.

И тогда это случилось. Без его воли, без усилия. Его восприятие сдвинулось.

Он не видел больше женщину. Он видел… гобелен. Сложный, дышащий узор из сияющих нитей – ее жизнь, ее сила, ее воля. Но вплетенные в этот узор были другие нити – темные, колючие, оборванные. Шрамы. Не только физические. Более глубокие. Темная, тягучая нить потери форпоста. Острый, колющий узел вины выжившей. Грубое, черное пятно страха, что все повторится.

И его разум, привыкший к новой, чудовищной арифметике, начал подсчитывать.

Вот этот шрам на боку… чтобы его убрать, потребуется, скажем… воспоминание о первом дне в отряде. А эта нить страха… ее можно выжечь. Цена? Возможно, способность смеяться над шутками Крага. А вот этот груз вины… о, это сложный узор. Чтобы его распутать, придется отдать… часть детства. Может, память о том, как учился плавать.

Мысли текли плавно, холодно, с ужасающей эффективностью. Он мог сделать ее целой. Совершенной. Свободной. Он видел, как мог бы переписать ее узор, сделав его чистым, сияющим, без изъянов.

И на мгновение – короткое, порочное, сладкое мгновение – он захотел этого.

Он представил, как протягивает руку – не физическую, а ту, что была у него в новом восприятии, – и касается темной нити ее горя. Как он тянет за нее, чувствуя, как она поддается, и как в ответ где-то в глубине его собственного существа что-то тонкое и хрупкое – память о материнской колыбельной – обрывается и растворяется в Пустоте.

Он физически дернулся назад, ударившись головой о дерево. Сердце бешено колотилось, выбивая дробь чистого, животного ужаса. Он смотрел на Ирину широко раскрытыми глазами, но теперь видел только ее – спящую, раненую, настоящую.

Это была не сила. Это была болезнь. Проказа души. Она заставляла его видеть людей не как людей, а как наборы дефектов, которые нужно исправить. Она превращала его сострадание в калькуляцию, а желание помочь – в сделку по самоуничтожению.

Он сжал Ключ так сильно, что чуть не сломал ногти о камень. Тот был теплым, почти живым. И в его глубине, как отголосок, мелькнул чужой образ – лицо твари, которую он стер, ее последний, немой вопрошающий взгляд.

Он отполз вглубь тени, подальше от всех, и, прижав ладони к лицу, тихо, безнадежно зарыдал. Не от боли. А от осознания того, что самый страшный враг уже не у ворот. Он уже был внутри. И он медленно, неумолимо превращал его в чудовище, для которого даже любовь и жалость были всего лишь валютой в обмен на небытие.