Цена равновесия. Продолжение

1

Сцена 1: Тень крепости

Лес был тихим. Слишком тихим. Казалось, сама природа затаила дыхание, почуяв, что прошлое через них несет нечто тяжелое и неестественное. Они нашли поляну – случайный разрыв в сплошной стене стволов, залитый бледным, безразличным светом луны. Никто не предложил остановиться. Они просто рухнули там, где стояли, как марионетки с перерезанными нитками. Костер развели молча. Краг сломал сухие ветки оглушительным хрустом, который заставил всех вздрогнуть. Пламя занялось жадными, пляшущими языками, но тепло от него не шло. Вернее, шло, но не могло пробиться сквозь ледяную скорлупу, в которую каждый был закован. Ирина сидела, обхватив колени, и смотрела в огонь. Но видела она не его. Она видела холодное, пульсирующее свечение «Сердца» и две силуэта, растворяющиеся в нем. Ее пальцы, которые снова чувствовали текстуру кожи и шершавость ткани, теперь ощущали и призрачное касание каменной пыли, оседающей на пустых глазницах Стражей. Она машинально потерла запястье – то самое, на которое упала капля, стиравшая память. Теперь оно чувствовало все, но самая главная боль была не физической, а дырой в самой ее сути, которую не заполнить никакими ощущениями. Рунар сидел поодаль, его старческие руки лежали на коленях ладонями вверх, как будто в молитве или в ожидании кандалов. Он смотрел не на огонь, а в темноту между деревьями. Он вернул себе обоняние, и теперь воздух был переполнен информацией – запах хвои, влажной земли, дыма. Но сквозь все это он улавливал другой запах – сладковатый и гнилостный, призрачный шлейф черной слизи. Он знал, что его нет, что это галлюцинация травмированного разума. Но от этого не мог перестать его чувствовать. Знание о Последнем Узле лежало в его уме холодным, тяжелым слитком. Оно не горело откровением. Оно давило. Александр прислонился к дереву на краю поляны, в тени, будто стараясь стать невидимым. Осколок Ключа на его груди был мертвым и тяжелым, как надгробный камень. Он сжимал и разжимал ладонь, чувствуя, как мышцы obediently сокращаются и расслабляются. Но это были просто сигналы тела. Суть его, его «я», была там, в каменном зале, заперта в вечном молчании вместе с Скригом. Он был сбежавшим заключенным, который вынес тюрьму с собой, в самой своей душе. Никто не говорил. Звуки леса – редкий шелест, уханье совы – пролетали над ними, не задевая. Они были как выброшенные на берег после кораблекрушения, их уши все еще оглушены ревом бури, которая уже отгремела, но не отпускала. Костер трещал, отбрасывая на их лица неспокойные тени. Они ели безвкусную похлебку, глотая ее комьями, не чувствуя голода. Они были живы. Они дышали. Они двигались дальше. Но в этой поляне, в этом молчании, витала тень крепости. И она была тяжелее, чем все их снаряжение, вместе взятое. Они оставили в каменных стенах не только двух товарищей. Они оставили там часть своей веры в то, что у жертвы может быть смысл. А то, что они вынесли наружу, – было грузом бессмысленности, который мог раздавить их вернее любой армии Тени.

Пламя костра было живым, оно плясало и извивалось, языки его лизали почерневшие поленья, вырываясь в ночь оранжевыми когтями. Но для Ирины в этом живом огне не было тепла. Было лишь напоминание. Всего несколько дней назад она смотрела на другое пламя. Оно пожирало бревенчатые стены ее форпоста, ворота, склады. Оно пожирало людей, с которыми она делила паек и тяготы службы. Оно трещало, и этот треск сливался с хрипами умирающих. И она ничего не могла поделать, кроме как стоять и смотреть, впитывая каждый оттенок этого ада – багровый, ядовито-желтый, ослепительно-белый в самом ядре жара. А потом, в крепости, она увидела иной огонь. Холодный. Безжизненный. Пульсирующий свет «Сердца», что выжег изнутри Александра и Скрига, не оставив и пепла. Он не горел – он существовал, с безразличной, механической регулярностью, как бьющееся сердце спящего великана. И этот холодный свет был страшнее любого костра. Потому что от обычного огня можно убежать. От того, что выжигает тебя изнутри, стирая память и волю, спасения нет. И вот теперь, сидя у костра, она пыталась заставить себя смотреть в пламя. Солдатский инстинкт требовал оценить угли, убедиться, что они не выдадут их. Но её взгляд соскальзывал. Он цеплялся за край горящего полена, и ей чудилось, что она видит не дерево, а обугленную балку казармы. Она слышала не тихий шелест ночного леса, а далекий, приглушенный вопль. Она зажмурилась, но образы не уходили. Они жгли её изнутри, тем самым холодным огнём крепости. Она чувствовала, как по её спине, под грубой тканью плаща, бегут мурашки – не от холода, а от ужаса. Её пальцы, снова обретшие осязание, непроизвольно сжались, и она почувствовала под ногтями не воображаемый пепел, а самое настоящее, липкое ощущение сажи и гари, будто она только что отползла от горящих развалин. Она резко встала, отряхивая руки, хотя на них ничего не было. Её движение было настолько порывистым, что Краг поднял на неё взгляд из-под своих насупленных бровей. В его глазах она прочла не вопрос, а то же самое, знакомое напряжение. Он понимал. Не конкретно её боль, а сам её вид – вид человека, который пытается стряхнуть с себя невидимую паутину кошмара. Ирина отошла от костра вглубь поляны, в прохладную тень. Но и здесь её преследовало зарево. Оно отражалось в луже, в широко раскрытых глазах ночной птицы, в блеске глядящего на неё металла пряжки на её же ремне. Она поняла, что от этого огня не убежать. Он горел теперь внутри неё. И вопрос был не в том, как его потушить. А в том, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем этот внутренний пожар поглотит всё, что от неё осталось, и она сама станет таким же холодным, пульсирующим светильником, отмечающим чью-то очередную утрату.

Пока Ирина боролась с призраками огня, Краг устроил свою собственную войну. Он сидел на обомшелом валуне в отдалении, положив свой боевой топор на колени. Но это не был ритуал ухода за оружием. Это была казнь.

Ш-ш-шип… ш-ш-шип… ш-ш-ШИП!

Звук точильного камня, скользящего по стали, был резким, настойчивым, почти яростным. Он резал тишину, как нож сало. Каждый взмах его мощной руки был отточенным, перегруженным неистовой энергией. Он точил топор не для того, чтобы его заострить. Он точил его, чтобы содрать с лезвия невидимую пленку – пленку стыда.

Внутри него бушевал конфликт, чужой и отвратительный для орка. С одной стороны – честь. Железный закон предков: сильный выживает, слабый умирает. Он был сильным. Он выжил. Логично. Но с другой стороны – образ. Образ Борна, его сородича, чью душу выскоблили дочиста, пока он, Краг, стоял и смотрел. И еще один образ – двух светящихся фигур в нише. Они не были слабыми. Они выбрали свой путь. А он… он выбрал бегство.

Ш-Ш-ШИП! Камень впивался в сталь с таким свирепым давлением, что мог бы сточить лезвие до основания.

Честь воина диктовала: пал вожак – займи его место. Он должен был остаться. Он должен был стать Стражем. Это был бы акт высшей доблести, песнь, которую пели бы у костров его клана веками. Но инстинкт выживания, древний и безжалостный, оказался сильнее. Он сбежал. Как трус? Нет. Но и не как герой.

Он чувствовал себя не живым воином, а пустой оболочкой, в которую заложили чужой, постыдный груз. И этот груз нужно было выжечь. Выточить. Высечь искрами из стали.

Его мускулы вздувались от напряжения, челюсть была сжата так, что, казалось, треснут зубы. Он представлял себе, как с каждым движением камня он стачивает не сталь, а свою собственную память. Стирает пустые глаза Борна. Стирает холодный свет «Сердца». Стирает собственное малодушие.

Но память не была сталью. Она была живой, кровавой тканью. И чем яростнее он точил, тем ярче вспыхивали эти образы. Ему начинало казаться, что он точит не топор, а собственные кости, и скрежет слышится не снаружи, а изнутри его черепа.

Он издал низкий, гортанный рык, короткий и полный такого бессилия, что сам испугался. Его рука на мгновение замерла. Он посмотрел на лезвие. При тусклом свете луны и далекого костра оно блестело идеально, смертельно остро. Оно было готово рубить, крушить, убивать.

Но оно было бесполезно против врага, который был уже внутри. Против тихой, разъедающей гнили вины выжившего. Краг понял, что он может наточить этот топор до бритвенной остроты, но он никогда не сможет им разрубить те невидимые цепи, что сковали его душу в каменных стенах проклятой крепости.

Пока Краг вел свою войну со сталью, а Ирина – с огнем, Рунар сидел в неподвижной позе, уставившись в потрескавшуюся корку земли у своих ног. Его пальцы, казалось, пытались вычертить на ней руны, но замирали в воздухе, бессильно опускаясь.

Внутри него бушевала тихая, безмолвная буря. Знание о Последнем Узле было там – холодное, четкое, неоспоримое, как математическая формула. Он мог ощутить его местоположение, как собственную конечность. Он понимал его природу – не артефакт, не существо, а точка сингулярности, место, где сходятся все причинно-следственные связи, все линии судьбы и магии. Кран, который можно повернуть, чтобы остановить потоп Тени.

Но между ним и этим знанием стояла стена. Не из страха или сомнений. Из камня.

Каждый раз, когда он пытался сосредоточиться на тончайших энергетических паттернах Узла, его внутренний взор затягивало мраком каменного зала. Он снова видел ту самую нишу у основания «Сердца». Он чувствовал не холод камня, а нечто худшее – искушение. Тихий, беззвучный зов вечности.

Его старый, уставший разум, измученный виной за разбуженную Тень, видел в этой ниши не тюрьму, а… решение. Избавление. Вечный покой, в котором не будет ни ошибок, ни ответственности, ни этой давящей тяжести знаний, что не приносят утешения. Он мог бы стать Стражем. Неподвижным, вечным, свободным от боли выбора.

И это искушение было таким же реальным, как и знание об Узле. Они сплетались в его сознании, как две ядовитые змеи. Чтобы добраться до инструмента спасения, ему приходилось пробиваться сквозь сладкий, усыпляющий яд собственного отчаяния.

Он попытался проанализировать Узел с точки зрения магической теории. Каков принцип его работы? Какие силы… И снова – образ. Руки, сложенные на груди, как у покойника. Вечная тьма за закрытыми веками. Тишина.

Рунар вздрогнул, ощутив на своей коже призрачное прикосновение того самого холодного света, что выжег Александра. Ему показалось, что его пальцы начинают неметь, превращаясь в камень. Это была галлюцинация, конечно. Просто память тела, травма. Но она ощущалась настолько ярко, что он с трудом удержался от того, чтобы не потереть руки.

Он смотрел в ночь, но вместо звезд видел мерцающие силовые линии «Сердца». Вместо шелеста листьев слышал его ровный, безжалостный гул. Крепость не отпускала. Она оставила в нем свою занозу – не боль или страх, а тлетворное семя соблазна. Соблазна сдаться.

Он был хранителем знаний. А что может быть проще, чем хранить вечность в каменной тишине, не делая больше никаких выборов?

Рунар закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара. Но он понял главное: чтобы вести их дальше, к Последнему Узлу, ему сначала предстояло выиграть битву в самом себе. Битву между долгом мага и усталостью старого человека, который уже отдал миру слишком много и теперь с тоской смотрел в бездну вечного покоя, зная, что она готова его принять.

Пока другие были скованы своими кошмарами, Александр был заключен в тюрьму собственного молчания. Он стоял в тени, на самом краю поляны, где свет костра угасал, превращаясь в багровый отсвет на стволах деревьев. Он не чувствовал ни усталости, ни голода. Только тяжесть.

Осколок Ключа на его груди был холодным и немым. Он не жужжал, не излучал тепла, не показывал видений. Он был просто куском камня. Но его вес… его вес был невыносим. Это была не физическая тяжесть, а моральная. Гиря, прикованная к самой его душе. Каждый раз, когда он делал вдох, ему казалось, что он приподнимает эту гирю, и она с глухим стуком обрушивается обратно, отзываясь тупой болью в грудине.

Он смотрел на своих спутников, но видел не их, а их призраков – тех, кого они оставили в каменных стенах. Он видел, как Ирина отводит взгляд от огня, и знал – она видит не пламя, а холодное свечение «Сердца», поглотившее его и Скрига. Он слышал яростный скрежет точильного камня Крага и понимал – орк пытается заточить свою вину, стереть память о том, что он выжил, в то время как другие принесли себя в жертву.

Он был живым напоминанием об их общей потере. Его существование здесь, на этой поляне, было оскорблением памяти тех, кто остался там. Он был дезертиром с поля самой странной битвы, где победителем становился тот, кто соглашался на вечное заточение.

Его пальцы сжались в кулаки. Он хотел закричать. Сказать им, что он не хотел этого. Что это Ключ повел его, как марионетку. Что в тот последний миг, когда свет поглощал его, он чувствовал не решимость, а животный, всепоглощающий ужас. И что единственной мыслью было: «Я НЕ ХОЧУ!»

Но он не произнес ни звука. Потому что крик означал бы, что их жертва была напрасна. Что Скриг, этот странный, практичный гоблин, ошибся, видя в нем «якорь». Что он, Александр, был просто испуганным мальчишкой, который по воле случая нашел опасную игрушку.

Он прикоснулся к осколку. Холодный камень обжигал его кожу ледяным ожогом вины. Он был не ключом. Он был надгробием. На нем не было имен, но он чувствовал их – Александр, тот, кем он был когда-то. И Скриг. И все те, чьи жизни были положены на алтарь этого безумного путешествия.

Тяжесть на его груди сжималась, становясь почти физической. Ему казалось, что вот-вот, и он рухнет на колени, раздавленный этим невыносимым грузом. Он был свободен. Он мог дышать, мог идти. Но эта свобода была иллюзией. На самом деле он был прикован к каменному сердцу в горе цепями, которые никто, кроме него, не видел. И каждый шаг вперед, к Последнему Узлу, отзывался в нем глухим, больным эхом из той каменной глотки, что навсегда стала его второй могилой.

Покой поляны был внезапным и абсолютным. Даже треск костра и скрежет камня Крага смолкли, поглощенные натянутой, как струна, тишиной. Птицы не пели. Не шелестели листья. Воздух застыл, густой и тяжелый, словно его выкачали из легких утопленника.

Ирина первой вскочила на ноги, ее рука сама потянулась к мечу. Она ничего не видела, но спина ее помнила этот леденящий холод – тот самый, что предшествовал атаке в ее сгоревшем форпосте.

– Они здесь, – прошептала она, и ее голос прозвучал оглушительно громко в этой тишине.

Из теней между деревьями они выплыли. Не с рыком или воплем, а с тихим, маслянистым шорохом, словно по сухим листьям ползли десятки мокрых тряпок. Это были не очертания, а скорее отсутствия их – клубящиеся сгустки тьмы, у которых были лишь когти и слишком много глаз, мерцающих тусклым, больным светом. Запах, знакомый им по крепости – озон и гнилые яйца – ударил в нос, заставив Рунара закашляться.

Бой начался без слов. Краг, с облегчением вернувшийся к знакомому языку насилия, обрушил на ближайшую тварь свой только что заточенный топор. Сталь вошла во тьму с глухим чавкающим звуком, и тварь не закричала, а издала нечто вроде влажного всхлипа. Но на месте раны мгновенно набухла новая, костяная щупальце, пытаясь схватить его за руку.

Ирина сражалась с отточенной, безжалостной эффективностью, но каждый блок ее меча отзывался в онемевшей когда-то руке ледяным ударом. Она чувствовала не просто силу противника, а его суть – голодную, пустую, бесконечно чужеродную.

Рунар пытался соткать защитный барьер, но его разум, затуманенный образом каменной ниши, был медлителен. Нити магии рвались, едва успев возникнуть, и сквозь них прорывались когтистые лапы, рвавшие плащи и кожу.

Это была не битва, а избиение. Они были истощены не физически, а душевно. Тень, казалось, питалась их апатией, их травмой. Она не пыталась их быстро убить. Она медленно, методично перемалывала их волю. Один из гномов, отброшенный ударом, упал и не поднялся, просто лежа и смотря в ночное небо пустыми глазами, будто видя в нем то же самое, что и Ирина в костре – свое личное проклятие.

Краг, окруженный тремя тварями, отбивался с яростью обреченного. Его топор, такой острый, что мог рассечь ветер, казался бесполезным против этой жидкой тьмы. Он ревел – не от ярости, а от бессилия.

Ирина, прижатая к скале, с выбитым из рук мечом, видела, как одна из тварей, бесформенная и многоокая, протягивает к ней костяной шип, целясь в горло. Она знала, что не успеет увернуться. И в этот миг ее взгляд встретился с взглядом Александра.

Он все еще стоял на краю поляны, не двигаясь, с лицом, застывшим в маске безразличия. Но его глаза… в его глазах бушевала буря. Он смотрел на нападающую на Ирину тварь, и в его взгляде не было страха. Было нечто иное. Отвращение. И абсолютная, безоговорочная ярость.

И тогда осколок Ключа на его груди, бывший до этого холодным и мертвым, вздохнул.

Это не был свет. Не был звук. Это было ощущение, что сама реальность вокруг Александра содрогнулась, как поверхность воды, в которую бросили камень. Воздух заволокло маревом, будто от палячего жара.

Александр не крикнул. Не сделал жеста. Он просто посмотрел на тварь.

И тварь… перестала существовать.

Она не испарилась. Не рассыпалась. Она просто исчезла. Слово ее никогда и не было. На том месте, где она только что была, висел в воздухе легкий, переливающийся дымок, который медленно рассеялся, не оставив и следа.

Наступила тишина. Еще более гробовая, чем прежде. Все, включая тварей Тени, замерли, ощутив сдвиг в самой ткани бытия.

Время замедлилось, загустело, как патока. Краг, могучий орк, чья ярость была легендой, теперь лежал на земле, прижатый лапой твари к липкой от чего-то темного хвое. Его броня была смята, как фольга, из разбитого рта текла кровь, смешиваясь с грязью. Он не стонал. Он просто смотрел в бездонные, мерцающие глазницы существа, нависшего над ним, чувствуя на своем лице ледяное, мертвое дыхание, пахнущее пустотой между звездами.

Вторая тварь, похожая на сплетение черных, скользких щупалец, подняла костяной шип, готовясь обрушить его на горло орка. Удар был рассчитан точно. Смертельно.

Ирина, сама истекающая кровью из раны на боку, попыталась рвануться вперед, но ее ноги подкосились. Ее крик застрял в горле. Она видела, как Рунар, бледный как смерть, пытался что-то соткать, но его пальцы дрожали, и магия рассыпалась, не успев родиться.

И в этот миг абсолютной, кристаллической безысходности, когда смерть Крага казалась не вероятностью, а уже свершившимся фактом, Александр перестал думать.

Мысли, страх, вина – все это сгорело в одно мгновение, оставив после себя лишь чистый, животный импульс. НЕТ.

Его рука сама рванулась к осколку Ключа на его груди. Он не хотел его использовать. Он боялся его. Но сейчас это был единственный камень, который можно было швырнуть в надвигающегося хищника.

Его пальцы сомкнулись на холодном камне.

И мир… взвыл.

Это был не звук, который можно услышать ушами. Это был визг самой реальности, впивающийся прямо в мозг. Осколок Ключа, бывший до этого холодным и инертным, вспыхнул ослепительной, неправильной белизной. Это был не свет, а его противоположность – нечто, что выжигало цвет, звук, саму материю, оставляя после себя лишь идею пустоты.

Александр не направлял силу. Он просто, с тем же отчаянным ревом в душе, уставился на тварь со щупальцами.

И она… не исчезла.

С ней произошло нечто худшее.

Она остановилась. Ее движение, ее сама ее сущность замерли в полной, абсолютной стазисе. Она была не как статуя. Она была как фотография, вклеенная в реальность. Затем, без единого звука, она начала не рассыпаться, а стираться. Сперва исчез костяной шип, потом щупальца, потом туловище. Все это обратилось в мельчайшую, серебристую пыль, которая не упала на землю, а просто перестала быть, оставив после себя лишь идеально чистый, пустой участок воздуха. Не было взрыва, не было вспышки. Был лишь тихий, беззвучный акт аннигиляции.

Вторая тварь, что держала Крага, отпрянула с шипящим звуком, полным не ярости, а первобытного страха. Ее мерцающие глаза на мгновение встретились с горящим взглядом Александра, и она отступила в тень, растворяясь в ней.

Наступила тишина. Такая оглушительная, что в ушах звенело.

Александр стоял, все еще сжимая пылающий осколок. От него шел не жар, а леденящий холод. По его лицу из носа и ушей струилась алая кровь. Он дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, словно его тело било током. Он смотрел на то место, где только что была тварь, и видел не пустоту, а нечто иное – тончайшую, дрожащую трещину в воздухе, сквозь которую проглядывало нечто старое, темное и бесконечно голодное.

Он только что спас Крага. Но в его душу заглянуло нечто, от чего не было спасения.

В тот миг, когда пальцы Александра сомкнулись на Ключе, знакомой боли не последовало. Вместо нее пришло ощущение головокружительной, тошнотворной пустоты. Не внутри него, а снаружи. Казалось, мир вокруг стал бумажным, хрупким, ненастоящим. Звуки боя – хрип Крага, шипение твари, собственное учащенное сердцебиение – отступили, словно кто-то выкрутил регулятор громкости вселенной. Он видел все в мельчайших деталях: каждую каплю пота на виске Ирины, каждую зазубрину на топоре Крага, каждый мерцающий глазок твари. Но все это было лишено substance, как дешевые декорации.

И тогда, движимый не мыслью, а слепым, инстинктивным порывом – тем же, что заставляет человека отшатнуться от края пропасти, – он мысленно оттолкнул. Не тварь. Не ее тело. А саму ее идею. Само ее право быть здесь.

Эффект был мгновенным и бесшумным.

Тварь не взорвалась. Не испарилась с шипением. Не превратилась в пепел.

Она просто… перестала.

Одна секунда – она была там, извивающееся скопище тьмы и кости, с поднятым для смертельного удара шипом. Следующая секунда – ее не было. Совсем. Не осталось ни клубка черного дыма, ни пятна на земле, ни запаха озона. Воздух на том месте даже не дрогнул, чтобы заполнить пустоту. Он просто был. Как будто ничего и не занимало его все эти миллиарды лет.

Это было не насилие. Это было редактирование. Словно невидимый палец провел по реальности и стер ошибку. Самую уродливую, самую чужеродную ошибку.

Наступила тишина. Но это была не тишина шока или страха. Это была тишина глубокого, фундаментального нарушения. Тишина, в которой слышалось, как законы мироздания тихо поскрипывают, пытаясь осознать, что только что один из них был грубо нарушен.

Все замерли. Краг, все еще прижатый к земле, перестал дышать. Его оркский мозг, привыкший к ясной физике боя – удар, кровь, смерть, – отказывался обрабатывать то, что он только что видел. Исчезновение. Неубийство. Аннулирование.

Александр стоял, и его рука все еще сжимала Ключ. Камень был холодным. Абсолютно холодным. И безмолвным. Слово он и не делал ничего особенного. Просто… поправил кое-что.

И в этой леденящей тишине, в этом отсутствии чего бы то ни было на месте твари, таился ужас куда более глубокий, чем от любого вопля или когтя. Потому что это значило, что все, что они знали, все, что они есть, – столь же хрупко и может быть стерто одним тихим, отчаянным желанием.

Тишина длилась ровно столько, сколько требовалось сознанию, чтобы переварить невъяснимое. Сначала было облегчение. Давящая лапа, прижимавшая Крага к земле, исчезла. Угроза миновала. Инстинкт выживания, тупой и настойчивый, кричал: «ЖИВ!»

Краг судорожно вдохнул, откашлялся, выплюнув сгусток крови и грязи. Он отполз на локтях, его глаза, полные животного страха, были прикованы к тому месту, где только что была тварь. Он водил взглядом по пустоте, словно пытаясь найти спрятавшегося врага, не в силах принять, что врага больше нет. Воину, чья жизнь была построена на ударе и ответном ударе, на плоти и крови, эта бесшумная ликвидация была так же чужда, как дыхание под водой.

Затем облегчение сменилось шоком. Мозг, отставший на несколько ударов сердца, начал обрабатывать случившееся.

Ирина медленно поднялась, ее рана на боку ныла, но она почти не чувствовала боли. Она смотрела на Александра. Не на его окровавленное лицо или дрожащие руки, а на то пустое место, куда он смотрел сам. Она, солдат, знала все виды смерти – от быстрой и чистой до медленной и грязной. Но это… это было не убийство. Это было отмена. Словно тварь была опечаткой в книге бытия, и Александр взял ластик и стер ее. От этого по спине побежали ледяные мурашки. Если можно стереть тварь… что еще можно стереть?

И наконец, пришел ужас. Тихий, глубокий, проникающий в кости.

Рунар стоял, не двигаясь. Его лицо было пепельным. Он, маг, потративший жизнь на изучение законов мироздания, только что увидел, как эти законы были не просто нарушены, а выставлены насмешкой. Это не была магия в его понимании – не преобразование энергии, не призыв стихий, не иллюзия. Это было нечто, действующее на несколько порядков выше. Это было вмешательство в саму ткань сущего. И оно исходило от измученного юноши с окровавленным лицом и куском камня на груди.