Неправильный детектив

В зависимости от способности не спать, одни действуют днём – другие ночью. Ночь с пятницы на субботу, когда уставшая от недельных забот публика, бросается в загул, а впереди ещё два дня на выход из похмелья, самая взяточная. С субботы на воскресенье тяга ослабевает, а в будние дни пропадает совсем.

Шофёрская сноровка приходит быстро. Научиться понимать людей труднее. Легко определяешь тех, кто может "кинуть". Заметен вороватый взгляд, обозначающий нечестное намерение. Когда двое молодых людей, со следами бурно проведённой ночи, заявляют, что у них только доллары, и надо заехать в обменный пункт – им не надо верить. Различные варианты с оплатой по приезду, тоже чреваты обманом. Подозрительных лучше попросить заплатить сразу. Намеренные платить, не обидятся: деньги, всё равно, давать придётся. Не редко встречаются и благородные гордецы, которым это не нравится. Кто не собирался платить выходит, выказывая недовольство.

Из ночных клубов часто попадаются весёлые пьяницы. Среди них были и приличные ребята – разминались после работы. Эти не матерились и хорошо платили. Гульба – дело добровольное и должна приносить радость. Народ попроще хуже. Они и трезвые косноязычны, а под действием алкоголя изъясняются матерно, навязчиво и однообразно.

Ещё хуже завсегдатаи ночных заведений. Говорили они на особенном сленге, составленном из английских и русских матерных слов и совсем невинных, школьных словечек вроде известного "прикола". Обсуждаемые темы сплошная похабщина – с жопами, сиськами, тёлками. О пидарах – непременно. Одеты они всегда вызывающе и безвкусно.

Возил я и людей с норовом, и совсем бедный люд, считавший каждый грошик – эти опаздывали куда-то или же отмечали какой-нибудь праздник. Им хотелось доехать с удобством, подчёркивая приятность момента.

Мне нравилось возить усталый рабочий люд, в позднее время возвращающийся домой. Я помнил первого такого пассажира: он сложил на коленях ещё черные от машинного масла руки. Лицо было бледным. Сказал, куда ехать и не проронил ни слова.

Встречались и весёлые пассажиры. Как-то ко мне сели два подвыпивших парня. Один из них заявил:

– Сегодня мы овощи.

Потом дал денег и оба мгновенно уснули. Всю дорогу они спали тихо, как мышки. Приехали на место – они не проснулись. Я потрепал за плечо того, что сидел рядом.

– Как мы уже у дома?

И он взялся за ручку двери. Второй тоже пришёл в себя:

– Надо деньги давать?

– Не надо, я уже заплатил, – ответил первый.

– Я тоже хочу. Ты сколько дал – двести? Я тоже дам двести.

Он полез в карман и вынул две сотенные бумажки.

– Но, я уже дал мастеру деньги, – протест был вялым.

– Дискриминация по национальному признаку, – заявил второй, – не возьмёшь – обращусь в полицию.

Они вышли, обнялись и, на втором шаге, дружно запели:

– По долинам и по взгорьям…

У них получилось слаженно.

Лица не запоминались, но какая-нибудь, случайно брошенная, фраза, бывало, врезалась в память. Один сибиряк, удивился тому, что разводят все мосты. Он, считал, что один мост можно было оставить сведённым для проезда транспорта. Другой гость из Самары удивился тому, что в Питере по-русски все говорят без акцента.

Извоз не помог мне лучше узнать людей. В целом нет. Пассажиры за поездку успевали открыться с одной стороны. По пьяному делу некоторые пытались выложить всю свою подноготную. Объём материала, как правило, превышал их возможности. Их клинило – повторяли одно и то же. Один паренёк, мальчишка ещё, рассказывал, как он гнал лошадей из-под Хабаровска в Подмосковье. Он долго говорил об этом на разные лады, и я засомневался – были ли лошади? Приходилось ли ему ставить ногу в стремя?

Служащие, после корпоративных вечеринок, с удовольствием делились секретами своих профессиональных отношений.

Военные чаще бахвалились. Запомнился пассажир – мужчина средних лет. Одет был с иголочки. Провожавшая его пара долго прощалась с ним. Триста рублей предложил за довольно короткий отрезок пути. Пьяный бред – начался сразу. Он морской пехотинец, он десантник, больше сотни раз прыгал с парашютом, он мастер рукопашного боя, а его воспитанники подались в бандиты.

– Что им ещё делать? – сбивался он на крик и просил остановиться, чтобы ещё добавить водочки. Ребята-то у него хорошие – пальцем никого не тронут. Бандиты – да! Но это не значит, что они подонки. Никто из них женщину не обидит. Хвалился, что знает городских авторитетов, и ругал демократическую сволочь. При твёрдой руке, всё было бы по-другому.

Другой пассажир был контрабандистом, только что вышедшим из тюрьмы. Всю дорогу твердил, что не уважает тех, у кого не было такого поучительного опыта.

Ехал у меня и несчастный влюблённый – не хватило денег заплатить за стол в ресторане. Отмечали день рождения его девушки. Она пригласила подружек, из парикмахерской, в которой работала. Пришло время платить, а у него на кармане всего три тысячи. Очень кручинился. Он думал, что заплатят вскладчину. Но девушки к этому оказались не готовы.

Люди гражданские чаще говорили о политике, но больше в ругательном тоне. Мне запомнился преподаватель гуманитарных дисциплин, как он отрекомендовался. Ему было безразлично, что преподавать студентам.

– Какая разница? Им это не интересно.

Важным для меня в этой суете было то, что можно было зайти в ночной магазин и купить себе то, что хотелось. Ни в пище, ни в одежде я себя не ограничивал.

С пассажирками, приятной внешности, отношения завести просто, когда вы двигаетесь в авто тёмной ночью по пустынной улице.

Она мне оставила потом свой телефон. Но я потерял его, и, сейчас, не знаю, ни адреса её, ни телефона – в чём нахожу особую прелесть. Неопределённость будущего придавало нашим отношениям свежесть. Я не знал последняя это наша встреча или нет? Обычно она появлялась вечером и исчезала утром. Пропадала на пару дней, а то и на неделю, на две. Она спросила:

– Почему ты никогда не звонишь мне?

– Это всё испортит, – ответил я, – ты перестанешь чувствовать себя свободной.

Она подумала и согласилась.

Однажды она долго ждала меня на скамейке у дома. Какое-то время она появлялась каждый вечер, была особенно ласкова и не упускала случая напомнить, о моём уме и прочих моих достоинствах. Заявляла, что терпеть не может всякие резинки. Она студентка и честная девушка, а не какая-нибудь там …

Скорее всего, это было правдой. В сумке у неё бывали книжки, и она по утрам заглядывала в них, сверяясь с конспектами. Пару раз, я объяснял ей что-то по физике, из того, что помнил.

Родители её жили в Луге. Там она и прописана, но туда надо ездить на электричке. Потому она и ночует у меня – время от времени. Она говорит им, что ночует у подружек в общежитии, а летом собирается поехать в студенческий строительный отряд. И, вообще, я такой замечательный. Ей у меня так нравится, и она бы с удовольствием осталась у меня навсегда.

Вот это не надо.

В начале осени она звонила и приходила реже. Как-то её не было почти месяц. На вопрос: где она пропадала? Она ответила, что у неё могут быть свои увлечения. Я похвалил её и повысил в звании:

– Теперь ты будешь мне товарищем.

– Трахаться мы больше не будем? – спросила она.

– Отчего же? Не годится прерывать приятные занятия.

– Тогда я не товарищ, а хотя бы любовница.

– Нет, – сказал я, – ты будешь моим другом, но с элементами сексуальной близости – будешь моим боевым товарищем.

– А-а, – протянула она, – так у меня ещё не было.

Обычно она звонила днём, чтобы узнать буду ли я вечером дома. Но появлялась она у меня всё реже.

* * * * *

Неделю назад брата выписали, и я забрал его из больницы.

К дому брата мы долго пробивались через пробку, по проспекту Энгельса. Дорога домой получилась утомительная. Я жалел об этом, но… ведь брат. Как бы он без меня добрался до дома?

Пару дней спустя вместо Аптекарского огорода, он с таинственным видом попросил отвести его в цех. Интрига была в том, что врачи запретили ему даже думать о работе. Папуля расстроится если узнает о поездке – не хотелось его огорчать.

Я впервые был цеху у брата – в огромном ангаре, напоминающем металлическую бочку, разрезанную пополам. Раньше здесь сушили дерево, перед отправкой за границу.

В центре ангара стоял станок. В огромном помещении он казался маленьким. Вдоль стены два составленных торцами контейнера, внутрь которых тянулись широкие рельсы.

У входных дверей, накренившись на спущенное колесо, стоял погрузчик. Женя, наш двоюродный брат по матери, пристраивал под него домкрат. Мы виделись редко и поздоровались сердечно.

– Опять колесо? – спросил брат.

– Не пойму, что с фрезой делается, станок гонит одни заусенцы. Вроде, точили недавно, – отвечает Женя. Со стенда с готовыми изделиями брат взял плинтус. Товар никуда не годился: весь в рытвинах и заусенцах. Лицо брата сделалось обеспокоенным. Он наклонился к неработающему станку.

– Ну-ка сними фрезу, – обратился он к рабочему, с безучастным видом стоящему рядом. Тот нехотя пошёл за гаечными ключами и открутил гайки. Брат поднял металлический круг с острыми лезвиями на уровень глаз. Женя пристроился с боку и заглядывал через его плечо. Рабочий, снявший фрезу не стесняясь, фыркнул.

Я подошёл к сушилке. На рельсах, уходящих в автомобильный контейнер, стояла вагонетка. На её загрузку потребовалось бы много леса. Станочком, стоящим в центре зала, его пришлось бы долго обрабатывать.

– Фрезу точить надо. Поехали!

Женя, догнал нас, и попросил деньги на заточку. Брат сморщился и достал кошелёк.

В машине я сказал брату:

– Площадь цеха большая, аренда дорогая, а станок маленький.

– Меня это не волнует, – бодро заявил брат, – Беспалый за аренду платит.

– Кто такой?

– Есть такой деятель. Ему где-то на лесоповале оторвало палец. Оттуда и погоняло. Из бывших фарцовщиков. Сейчас у него два своих магазина и ещё какой-то заводик. Его дела в цеху не волнуют. Ангар он прихватил по случаю. Ему бы только аренду отбить.

Хорошо, коли так. Но брата прибыль должна беспокоить. У него магазинов нет, а деньги ему и актёрке нужны. Любовь она и в шалаше, и на облаке, но в квартире с хорошей мебелью, она, как-то уютнее.

На огороде брат совершает обычный променад по тоскующему осеннему саду. Он впитывает тишину и умиротворение. Лицо покойно. Живительные соки, идут от корней к листьям, и румянят его щёки. Но скоро мысли его занимает другое. Рост дерева или какого-нибудь куста уже не увлекает его.

Обязательный пункт программы посещение местной закусочной или буфета, похожего на буфеты на железнодорожных станциях. В большом гриле на вертеле куриные окорока, подсвеченные электрической лампочкой. С окороков капает жир и шипит, попадая на тэны. По стенам на уровне груди устроены полки, чтобы посетители принимали пищу стоя и не задерживались надолго. Торгуют пивом и сигаретами. Чай и кофе наливают в полиэтиленовые стаканчики.

Неподалёку Петербургский Университет Электротехнической промышленности, бывший ЛЭТИ. Когда заканчиваются лекции, в закусочной шумно – студенты ватагой подсчитывают деньги на пиво. Девушки – все без исключения – кажутся мне хорошенькими, а юноши глуповатыми. Чувствуется двадцатилетняя разница между нами. Они шумели, пили, смеялись, хрустели чипсами и пропадали так же внезапно, как появлялись. Их шумные набеги делали заведение неуютным. Мы приходили пораньше, до окончания лекций. Но сегодня мы заехали в цех и опоздали.

Брат долго выбирал курочку, советуясь с кокетливой буфетчицей. Нужна была курочка с толстыми ляжками. Брат придирчиво следил за стрелкой весов, пока взвешивали салат из свежей капусты, и подозрительно присматривался к пончикам.

– Вредно, – пояснил он, но позволил себе один.

Не спеша, вкушали мы пищу земную.

Следующий пункт – цветочный магазин. У брата разработан план по переделке лоджии. Он заводит разговор с продавцом о комнатных растениях и занимает эта беседа минут тридцать – я, скучая, рассматриваю выставленные на продажу растения.

Мы выходим на широкую аллею, брат оживляется:

– Как хорошо будет, когда я построю свой домик! Тепло, тихо, уютно потрескивает камин. Маленькая кухонька, комната с кроватью. На веранде мольберт. Покой и отдохновение. Домик, недалеко от озера. Можно купаться, когда жарко. Рядом лес – можно пойти за грибами. Два три крепких подберёзовика, на приправу к картошке, и не таскаться с корзиной – максимум полиэтиленовый мешок.

Это я уже слышал, но его ещё надо отвезти домой. Сейчас он выглядит лучше. Округлая его физиономия румянилась на морозе, однако неопрятность осталась: волосы патлами свисают на воротник. Одет он даже с изыском, но одёжа его не нова, и впечатления достатка не производит.

– Отчего меня так прихватило? Какую безалаберную жизнь я живу? Двадцать лет собираюсь приехать сюда и купить маленькую пальму, а когда приезжаю, оказывается, что пальмы привезут только весной.

Ветер разбрасывает в стороны жёлтые листья и волочит их по газону.

В короткие осенние дни, меня клонит ко сну. Приходится бодрить себя чашкой крепкого кофе. Удастся прилечь где-нибудь – сон удивительно приятен и лёгок. Мы проходим мимо кафе, но я стесняюсь выпить ещё одну чашку кофе, запрещённого брату.

Мы дошли по саду до того места, где металлическая ограда с двух сторон сходится острым углом. Река Карповка здесь уходит от Большой Невки. По набережным двигался поток автомобилей. Городская суета пронзительными гудками и шелестом шин врывалась в тишину сада. Покой этого места разрывал грохот авто.

– Сколько времени? Я же могу опоздать к Марине.

На том наш оздоровительный променад заканчивается.

Ветер растянул облака, как будто кто-то поменял декорации. Лучи заходящего солнца устремились в прореху. Небо потемнело, и горизонт сделался кобальтовым, а выше проскальзывал холодный зеленоватый тон, как на этюде у брата.

Первый снег в наших краях чаще выпадает ночью. Редко, когда он выпадает поздним вечером, ещё реже днём. Приближение снегопада чувствуется за несколько часов. Тело охватывает какая-то слабость, и окружающие тебя предметы, видятся чётче.

В ту осень первый снег застал меня на дороге. Я возвращался от брата, размышляя о том, что меня затягивает извозное существование. Перед лобовым стеклом кружились снежинки. Несколько минут и тротуары, мостовые, газоны – всё, скрылось под белой пеленой.

* * * * *

Близились ноябрьские праздники. Их уже не отмечали, а вспоминали, что они были когда-то. Праздничная суета не охватывала город, как это бывало раньше.

Всю неделю я тосковал в автомобильных пробках днём; и на чёрных мостовых вечером, в конкурентной борьбе за клиента с сидельцами поздними, надеясь, что подгулявшая публика обеспечит мне приличный заработок. Но взяток составил не больше обычного. Это не Новый год.

Для меня любой праздник связан со вкусом салата Оливье – пишу с большой буквы. Без него не обходилось ни одно важное застолье. Блюдо готовилось с докторской колбасой – так получалось дешевле. Мама готовила и торт Наполеон из семи коржей, пропитанных кремом.

Голос диктора чеканил лозунги в холодном воздухе. Казалось, что говорят отовсюду. С утра в телевизоре строгие шеренги солдат, построенные для парада. Брат с отцом усаживались перед экраном. Они внимательно смотрели получасовое шоу, демонстрирующее наше могущество. Я не был так воинственно настроен, и пропускал поучительное зрелище, предпочитая кухню. Толку от меня там было мало. Но я перехватывал вкусные куски, изображая активную помощь в приготовлении праздничного стола.

Наши родители не ходили на демонстрации. Пройти мимо трибун можно было только с колоннами от предприятий. Для этого надо было рано приехать в назначенный пункт и долго идти по морозному городу в толпе, часто останавливаясь, чтобы пропустить, другие колонны. Отец был ленив, а мать не ходила – и всё тут. Она готовила праздничный обед, который постепенно переходил в праздничный ужин.

Основательно заправившись салатом и тортом, мы с братом плескались на улицу, оставляя взрослых допивать откупоренные бутылки. Многие улицы были перегорожены милицейскими и пожарными автомобилями – людской поток направлялся в нужную сторону. За автомобили никого не пропускали.

Люди шли по площади сплошным потоком, несли транспаранты, флаги, фотографии вождей. На трибунах сытые фигуры в габардиновых пальто делали им приветственные жесты.

Нам с братом нечего было демонстрировать. Нас привлекала праздничная необычность города. Движение транспорта по Невскому проспекту перекрывали, и можно было ходить по проезжей части, не опасаясь попасть под машину. Дети играли раскидаями – маленькими бумажными мячиками, наполненными опилками и привязанными на резинку. Бросишь его в сторону – резинка растянется, потом сожмётся и вернёт мяч обратно в руку.

Я как-то забрался на бампер стоящего в оцеплении грузовика. С набережной Мойки видна была вся Дворцовая площадь, полная, как чаша водой, человеческой массой. Динамики резко и кратко выкрикивали лозунги. В толпе люди не имели лиц. Многие были пьяны, и держались веселее обычного – такое не осуждалось.

Страшно было смотреть на это. Толпа двигалась неровно, и, казалось, легко могла выйти из подчинения. Кто мог совладать с таким густком человеческой энергии? Бодрые толстячки на трибунах, наверняка понимали, что милиция их не защитит. Многие верили в упорные слухи о том, что под Эрмитажем, прорыли туннель, и во время демонстраций заводили в Неву подводную лодку, чтобы спасти народных избранников, если понадобится. В трибунах было устроено помещение, для принятия рюмочки – другой коньяку под икру и красную рыбку, с обязательной долькой лимона. Время от времени кто-нибудь пропадал из шеренги руководящих работников. Вскоре он появлялся с порозовевшим лицом, более прежнего устремлённым к светлому будущему.

Праздничной суеты теперь не было, но на улицах было много весёлой публики. Молодые люди и девушки голосовали и просили подвести бесплатно. Много было пьяных, желающих проехать за деньги малые, или даже смешные. Одна барышня предложила мне за поездку в Кронштадт пятьдесят рублей. Мне запомнилась уверенная интонация, с которой это было сказано. Джентльмены с опухшими физиономиями, учтиво просили подвести их поближе к дому. Встречались и приличные трезвые люди. Как правило, они ехали в гости или возвращались из гостей. Но работа шла плохо.

* * * * *

Брат радостно сообщил мне по телефону:

– Ты можешь увидеть нечто необыкновенное. Марина пригласила нас в театр.

Высокого восторга это не вызвало. Я не значительный театрал. Наверное, надо ходить на спектакли, в которых заняты хорошие актёры, но на них трудно достать билеты. У меня на это ни средств нет, ни времени, потому и не люблю. Но Толстой тоже не любил, хотя у него моих проблем не было. Дай деньги – тебе представят незатейливую историю и монолог с неглубокой моралью.

Дверь открыл Папуля. Брат сидел перед компьютером и азартно щёлкал клавишами.

Их квартиру можно было условно разделить на две части. Коридор – демаркационная линия. Папуля занимал одну комнату. В ней наведён военный порядок. Вдоль стены две узкие железные кровати. На одной одеяло подоткнуто под матрац и натянуто так, что можно приложить линейку. Вторая заправлена бантиком из отглаженной простыни, напоминающей лист писчей бумаги, сложенный конвертом. Изюминка в том, что линии сгиба строго параллельны. Папуля как-то пояснил, что служил в двух разных воинских частях. В каждой из них застилали кровать по-своему – он застилал обоими способами, чтобы не потерять сноровку. Я спросил: поставил бы он в эту комнату ещё одну кровать, если бы ему довелось служить и в третьей воинской части? Это не улучшило наших отношений.

В его комнате не было излишеств. Слева полка с книгами, всего несколько томиков, и подшивка старых журналов по радиотехнике, по той самой ламповой радиотехнике, которой давно нет. Он служил в армии радистом, а потом работал в НИИ. Как у многих специалистов такого рода, у него в углу – у окна – был устроен небольшой столик, на котором разложен инструмент необходимый при починке разного электронного оборудования: пинцеты, отвёртки, плоскогубцы, тестер для замера напряжения. На квадратике бакелитовой фанеры проволочная подставка для паяльника и рядом жестяная баночка с канифолью – прямо сейчас можно что-нибудь припаять. Два коврика на крашеном дощатом полу – в других комнатах был грязный затоптанный паркет. Чистое окно с белыми рамами; стены оклеены светлыми обоями в цветочек. Он ревниво относился к своей комнате и не позволял в неё заходить. Но туда и не рвался никто.

У брата спального помещения, как такового, не было. Спал он в общей проходной комнате – его диван был постоянно разложен. Огромный японский телевизор в углу показывал лицо диктора в натуральную величину. На обеденном столе, прижатом к стене, но всё равно занимающем большую часть комнаты, монитор и рядом с ним серый компьютерный ящик. На полу у окна оранжерея: горшки с цветами из магазина на Аптекарском огороде. Брат скупил там значительную часть имеющегося ассортимента.

В третьей комнате никто не жил. Там был склад разных нужных вещей, которыми брат не пользовался. На диван были навалены инструменты, самого неожиданного назначения, какие-то пилы, фрезы, молотки. К стене прислонено несколько рам и запас подрамников с натянутыми холстами. От пола поднимались стопки книг. Многие лежали так, что корешки их не видно, и найти нужную книгу не просто. В изобилии присутствовали краски, кисти, какие-то гипсовые отливки, не оструганные доски – доски оструганные, колобахи замысловатых пород и прочая разнообразная всячина, по мнению брата, представляющая ценность. На стене его последнее творение: полотно метр на восемьдесят в дубовой раме. Женская головка на фоне горного кряжа. Лица не видно, только щека и тёмно-зелёные волосы. То самое произведение брата, о котором я говорил его врачихе.

В городе брат устроил несколько таких схронов. Он снимал подвальное помещение под шелкографскую мастерскую. Там хранилось много всяких механизмов и приспособлений, тоже ценных и нужных для каких-то таинственных, но не осуществлённых начинаний.

Нейтральной зоной были кухня, туалет и ванная. Хозяйской руки и здесь не было видно. Дешёвенькие обои были поклеены ещё при сдаче дома в эксплуатацию. Трубы и батареи с налётом сальной грязи. Сантехника в желтых разводах, в углах пыль, паутина. Столик на кухне с горбатой клеёнкой, и рядом колченогий табурет. Прошло уже более десяти лет, после смерти матери.

Жилище многое говорит о своём обладателе. Хотите узнать, с кем имеете дело, наведайтесь к нему в гости. Брат делал ошибку, приглашая сюда свою актёрку.

Я отказался от кофе. В засиженной мухами сушилке больше было не фарфора, а пластмассовых тарелок и кружек. Мне всегда доставалась самая непрезентабельная посуда.

– Ты рано приехал.

Брат отрывается от компьютера и идет в душ. В большой комнате диван собран, и заправлена постель. Видны и другие признаки марафета: стёрта кое-где пыль, подметено, на столе чистенькая салфетка, из запасов Папули.

Он задумал пригласить её сюда после спектакля? Вряд ли, она уляжется на этом нешироком диванчике в проходной комнате. Такая ночёвка и особе скромнее, не понравилась бы. Не пришлось бы мне везти её домой? Катавасия затянулась бы до двух часов ночи – успеть бы к разводу мостов.

Папуля включил огромный свой телевизор. Казалось, что дикторша сидит в углу, а в экран выставила своё милое разукрашенное личико; хотелось увидеть и её ноги, но под телевизором стоял ящик с чернозёмом для цветов.

Папуля тоже был в приподнятом настроении, надел чистую рубаху, хотя ворот у неё обтрёпан – из него торчит ниточка.

Брат возвращается с порозовевшим лицом.

– Куда вы так рано поедете? – вопрошает Папуля.

– Сегодня важно не опоздать, – заявляет брат, натягивая в коридоре ботинок.

Мы не опаздываем – машина останавливается у театра за час с лишним до начала спектакля.

– Сиди, жди, – командует брат и скрывается за дверью с надписью "Служебный вход". Возвращается он довольно быстро.

– Вот. Марина оставила.

Он показывает две контрамарки.

Что теперь делать? Не сидеть же в машине?

С гардеробщиком брат раскланивается и здоровается за руку; в фойе держится завсегдатаем. В буфете досадливо морщится у подноса с коньячными рюмками, источающими манящий аромат, и берёт себе стакан соку.

– Ты выпей, не стесняйся, одна рюмка проветрится. С икрой возьми…

Коньяк неплох. Теплота в желудке окончательно примиряет меня с происходящим.

– Собираются уже.

Брат машет рукой двум девицам не первой свежести.

Одна мосластая, сутулится, скрывая тем, сантиметров пять роста, другая, наоборот, толстенькая пышка, приземистая и на высоких каблуках. Первая крашеная блондинка – волосы у корней темнее; вторая крашеная брюнетка. Идеальная пара.